Камея

      Мне бросилась в глаза передовица «Таймс». В выпуске за сегодняшнее число - 4 января я прочел:       

«Покушение на Ее Величество. Вчера вечером Лондон узнал страшную весть - жизнь королевы Виктории была в опасности. В Виндзоре ее поджидал злоумышленник; он выстрелил в королеву в ту самую минуту, когда она ехала в карете в замок. Злодея обступила толпа, собравшаяся приветствовать королеву к ее приезду. К счастью, единственная пуля, выпущенная с адским умыслом, пролетела так удачно, что не ранила ни королеву, ни кого-либо из публики. Вчера думали, что злоумышленник – Катэль Уолш - страдает умопомешательством. Не потребовалось продолжительных наблюдений, чтобы опровергнуть это предположение. Полицейский доктор при первом же осмотре признал возможным засвидетельствовать нормальность умственных способностей Уолша. Тем не менее, нельзя ни считать этого господина болезненным продуктом той мании цареубийства, которая теперь уже прошла почти по всем государствам целого света. За последнее время подобные покушения и убийства были в Турции, Германии, России, Испании...»

      «Не понимаю, зачем Холмсу нужно было устраивать этот маскарад?» - недоумевал я, открывая следующую газету. Вечерний выпуск «Стэндарт» от этого же числа добавлял уже новые подробности, совершенно по-иному представляя известные мне факты:

«Он – сумасшедший! 3 января покушавшийся на жизнь королевы Виктории Уолш отправлен тайно из Виндзора в Рединг, где и заключен в тюрьму. Число свидетельских показаний о расстройстве его умственных способностей растет изо дня в день, так что теперь едва ли можно сомневаться в его невменяемости. Брат его неоднократно думал поместить его в дом для умалишенных, но так как затем проходило опять некоторое время, в течение которого он казался совсем в своем уме, то врачи советовали еще немного повременить. Уолш говорил, что взорвет на воздух кафедральный собор св. Павла, сотрет с лица земли Вестминстерское аббатство. Уолш уверяет, что вовсе не имел намерений убить королеву, а только желал обратить внимание публики на свое безвыходное положение, так как в течение нескольких недель до преступления он был доведен до отчаяния голодом. Револьвер он приобрел за пять шиллингов неизвестно для чего. А сегодня под влиянием достаточной и здоровой пищи он чувствует себя лучше и бодрее и думает лично вести свое дело».

      «Как энергичен Лестрейд, как богато его воображение! Ему бы не только статьи в газеты писать, а рассказы! Интересно, сколько бы фунтов заплатил «Стрэнд» за очерк о полицейских буднях инспектора?» - усмехнулся я про себя. – «Последовал-таки совету Холмса, старая ищейка!»       Вечером поезд прибыл в Лондон. Кэб вез нас от вокзала до дома, и только стук копыт лошади раздавался среди тишины: я не беспокоил своего друга расспросами, понимая, как тот устал. Я с трудом сдерживал этот порыв, отвлекаясь газетными статьями.       Внезапно Холмс тихо рассмеялся, открывая глаза:       - Ваше ангельское терпение, мой дорогой доктор, должно быть по достоинству вознаграждено!       - Наконец-то! – я улыбнулся, сию секунду складывая в медицинский саквояж несколько газет опостылевшей прессы, писавших об одном и том же, но разными словами, и взмолился. – Рассказывайте же, Холмс!       - Уотсон, не соблаговолите ли угостить меня папиросой и спичками? – попросил он. – Труднее всего было не курить последние два дня.       Исполнив просьбу сыщика, я стал свидетелем и, как позднее оказалось, непосредственным участником в уникальном эпизоде в истории криминалистики, когда одно преступление помогло раскрыть другое.       - Уотсон, когда мы с Вами расстались в Виндзоре… - начал Холмс, смакуя крепкий табак, и провозгласил тоном римского оратора. – О, клянусь Юпитером, Ваша привычка начинать рассказ с конца заразительна!       Легкая полуулыбка коснулась губ сыщика, глаза сверкнули живым огоньком и лукаво прищурились:       - Начну с того, что Вы – мой друг блестяще сыграли главную роль в этой трагедии. Мне лишь нужно было вовремя задёрнуть занавес и дать Вам уйти со сцены под несмолкающие аплодисменты публики.       Я изумленно слушал.       - Именно так, дорогой Уотсон! – горячо воскликнул Холмс. – Когда мы получили камею Мэри, я понял, что затевается самое страшное и дерзкое преступление века. Преступник решил не просто совершить зло, но и вовлечь в него как можно больше людей – Вашу супругу, Уильяма, Вас и меня. Как Вы помните, я пытался рассуждать о личности похитителя, но фактов было недостаточно, пока нам не доставили записку с угрозами. Теперь у нас на руках была козырная карта! Вы очень помогли мне, вспомнив некоторые детали. Пока Вы, сломленный болезнью, спали, я побывал в лондонских тюрьмах, отправил телеграммы…       - Да, однако… – нетерпеливо перебил друга я. – Простите, Холмс, но я тоже не зря провел время! Как оказалось, я смог выследить дом, в каретном сарае которого обычный экипаж перекрасили под полицейский фургон. А на следующий день именно в нем держали взаперти мою бедную супругу и несчастного Билли…       - Вы - молодчина, Уотсон! – похвалил меня Холмс. – Но я беспокоился о Вашем состоянии и потому просил оставаться Вас дома, в то время как я сам вышел бы на след похитителей. Я ждал телеграмму из Скотленд-ярда об алиби подозреваемого – ее могли доставить в любой момент. Интуиция подсказывала мне, что исчезновение Уильяма и Мэри связано одной нитью с моими последними расследованиями. Я написал Вам записку, а сам отправился к преступнику-ирландцу…       - Что? То есть Вы знали еще в тот вечер, кто совершил похищение Мэри и Уильяма? – негодуя, вскричал я.       - Нет, друг мой, - поспешил заверить меня Холмс. – В этом мне еще предстояло разобраться. В лондонской тюрьме Ньюгейт я навестил недавно заключенного под стражу, с моей скромной помощью, некоего Мак’Нилла – ирландского фальшивомонетчика. Мак’Нилл признался мне, взяв с меня слово сохранить нашу беседу в тайне, что некий человек, назвавший себя профессором, заказал у него четыре тысячи соверенов. Профессор обещал заплатить за выполнение поручения две тысячи фунтов.       - Мне кажется, профессор не умеет считать. За никчемные монеты – две тысячи фунтов?! Да это два моих годовых дохода! – прикинул в уме я.       - Именно! – подтвердил Холмс. – Это Мак’Ниллу и показалось странным, поэтому он отказался от сделки, а профессор пригрозил ему расправой. Вы можете представить себе, для каких целей гению преступного мира понадобились фальшивые монеты достоинством в 1 фунт?       Я отрицательно покачал головой, а Холмс продолжил:       - Я выяснил это поздно ночью, когда покинул Вас, – профессор планировал с помощью фальшивок организовать бунт в Ирландии.       - Но как это возможно? – опешил я. - Я читал в газетах, что ирландцы голодают и находятся в бедственном положении, но Королева делает все необходимое, чтобы помочь им – благотворительные обеды, раздача милостыни…       - Уотсон, как же Вы наивны! – ухмыльнулся Холмс. – Неужели тарелка бесплатного супа и горстка медяков сможет остановить эту волну ирландского сопротивления! Ирландцы не хотят говорить на английском языке, посещать протестантские мессы и кормить население крупных городов, вроде Лондона.       - Еще бы! – хмыкнул я. - Ирландцы считают нас, англичан, завоевателями! Вы знаете, Холмс, этим невеждам ничего не помешает…       - Нет, это Вы ничего не знаете, Уотсон! – гневно заявил сыщик, обрывая меня на полуслове, но тотчас же вернул свое обычное хладнокровие. – Нельзя верить тому, что пишут в газетах! «Ирландская национальная лига» требует закона о местном самоуправлении, радикалы настроены бороться за свои права уже с помощью оружия. Вы догадываетесь, к чему это может привести, если правительство не пойдет на уступки?       - К жуткой бойне… - изумленно прошептал я.       - И миллионом жертв среди ирландцев, погибших от голода, здесь уже не ограничится! – резко заключил Холмс.       - Да, я начинаю понимать… - задумался я, представив последствия гражданской войны. - Но зачем профессору это нужно?       - Верный вопрос, мой друг, - тон сыщика стал еще спокойнее и сдержанней. – Образно говоря, профессор, расшатывая трон Королевы Виктории, может пополнить свои ряды новыми последователями. Жуткие преступления под его руководством могут захлестнуть всю страну. Преступниками становятся не от хорошей жизни, мой друг! – философски заметил Холмс.       - Но мы можем обнаружить профессора через фальшивомонетчика Мак’Нилла и арестовать этого преступного гения, помешав его планам! – заявил я.       - Невозможно. Мак’Нилл работал на ирландских националистов, но не видел профессора в лицо. До того, как я и Грегсон арестовали его месяц назад, он случайно узнал о встрече мистера О’Коннора – лидера «Ирландской национальной лиги» и неизвестного мужчины. Тогда Мак’Нилл доверился мне и сообщил, что этот некий человек просил О’Коннора о какой-то помощи. Взамен пожилой мужчина пообещал предоставить партию оружия для радикально настроенных ирландцев. О’Коннор был взбешен такой наглостью, вспоминал Мак’Нилл, - он отказался участвовать в грязных преступных делах этого джентльмена. Я, узнав тогда этот факт, не мог найти ему объяснения, теперь же, повторно допросив Мак’Нилла, я пришел к выводу, что…       - Это был профессор! – ужаснулся я.       - Да, наш знакомый ученый, - сказал сыщик, разглядывая в окно экипажа соседнюю с Бейкер-стрит улицу. Мы были почти дома. – Именно поэтому я решил применить свой актерский талант, загримировавшись под внешность О’Коннора, и, надев бедное платье, совершить «покушение» на Королеву Викторию под вымышленным именем.       - Ага! То есть Вы, зная об алиби лидера ирландских националистов, не пожелавшего идти на кровавые жертвы среди тысяч населения, приняли его обличье!       Холмс согласно кивнул и выжидающе замер, с улыбкой наблюдая за мной. Мысли лихорадочно заметались в моей голове, складываясь в аккуратную логическую цепочку:       – Итак! – наконец, подводил итог я. - Первое. Вы приняли условия профессора, но повели игру по своим правилам: спасли мою семью и меня. Во-вторых, в образе О’Коннора Вы дали понять ему, что его Наполеоновские планы по расширению своей преступной сети раскрыты. К сожалению, нам не удалось его поймать... Но, готов поклясться, профессор увидел Вас, то есть О’Коннора, до того, как я окликнул ученого в толпе и хотел броситься в погоню за ним!       - Ваши выводы верны, - ответил сыщик, выходя из кэба к крыльцу нашего дома. – Но Вы, Уотсон, забываете о самом главном!       - О чем именно, Холмс? – спросил я, поставив саквояж на пол.       - Британское правительство, осознав всю сложность «ирландской проблемы», постарается решить ее мирным путем и все-таки издаст закон о местном самоуправлении Ирландии (см.прим.28).       Вдруг сыщик фыркнул от смеха.       - О, дабы безумный ученый не сомневался в наших силах! – сказал Холмс. - Отдавая дань оригинальности профессора и моей тяги к драматическим эффектам, я написал ему записку.       - Записку, Холмс? – удивился я, слыша топот детских ножек: это Уильям бежал мне навстречу.       - Подробности моего ареста читайте в свежих вечерних газетах, Уотсон! – с иронией ответил сыщик, поднимаясь в свою комнату.       Газета «Сан» не скупилась на детали, что так порадовало бы Холмса. Вечерняя газета извещала читателей:

«…О личности преступника сообщают следующее: зовут его Катэль Уолш, он ирландский католик. Когда его схватил полицейский, он крикнул: «не троньте меня, я сделал это от голода». Вид его подтверждал отчасти слова. Преступник высокого роста, но худ и одет бедно. В карманах у него найдены три полпенса, записная книжка, адресованное письмо и пакет с 14 патронами. Револьвер шестиствольный, системы Кольта, ценою около 10 шиллингов. В записной книжке найдена следующая фраза, внесенная карандашом: «Я уважаю смелые положения беспристрастного мыслителя». Там же находится одобрительный отзыв о газете, считающейся ультра-радикальной. Под арестом преступник держит себя скромно».

      - Холмс? - постучался я в комнату друга и, получив приглашение войти, открыл дверь. – Простите, но смысл этого адресованного письма, о котором пишут в «Сан», мне не понятен.       - Нет ничего проще, доктор! – широко улыбнулся сыщик, обнажив зубы так, что стало заметно отсутствие левого клыка, выбитого когда-то давно преступником на Чаринг-Кросском вокзале. - Вот оно!       Холмс порылся в карманах рваного пиджака, осыпанного угольной пылью, и протянул мне измятый конверт, на котором стояло мое имя. Я извлек четвертинку листка бумаги с несколькими строчками. Письмо я прочел сначала один раз, а затем с изумлением снова пробежал глазами:

«Справка. Дана больному Катэлю Уолшу в том, что он нуждается в серьезном лечении от умопомешательства и направляется для консультации и последующего наблюдения у доктора медицины Джона Уотсона».

      - Холмс, но я не специалист в области психиатрии! – заявил я.       - Я знаю, Уотсон, – улыбнулся сыщик, шутливо добавив в стихах. - Но уловка прошла ловко! Лестрейд заглотил наживку и вызвал Вас в Рединг из Лондона, а Вы избавили меня от тюремного заключения. Ведь там никто мне не верил! Шерлоку Холмсу - единственному в мире сыщику-консультанту, известному на всех континентах…       - Да, в чем Вам не откажешь, - так это в скромности! - веселость Холмса захватила и меня, одолеваемого тяжелым приступом смеха.