Шанс на спасение

Как-то всё изменилось, как-то всё слишком круто, так что до сих пор не укладывалось в голове, а старые привычки отказывались в это верить и то и дело его подставляли. Например, его традиция пить кофе по утрам, стоя на кухне в одном полотенце, обмотанном вокруг бёдер, выпала с десятого этажа из пентхауса, где он жил вот уже десять лет. Выпала и разбилась. Разбилась об удивлённый и немного насмешливый взгляд племянницы, как оказалось, тоже любящей кофе и тоже по утрам. Двойной эспрессо с кубиком сахара. О полотенце пришлось забыть. Ей было уже ***дцать и наверняка она не отличалась чистотой мысли, прекрасно зная, что это самое полотенце скрывало. И теперь он даже не колотил по стенам, приходя с работы и метаясь по комнате в поисках глотка свежего воздуха. И не из-за того, что воздух вдруг стал тем самым, о котором он мечтал всё это время, и не из-за того, что грудь уже не сдавливало от городской грязи, а из-за того, что за стеной находилась Кэролайн, наверняка уже спящая. В двенадцать-то ночи. А ещё, он всё реже проваливался в привычную пустоту, укрываясь тишиной квартиры словно одеялом, потому что тишина начала потихоньку прогибаться под громкие звуки рока и тяжелого металла, а потом и вовсе исчезла, как будто ей здесь стало противно и слишком неуютно. Зато до блеска вычищенная раз в два дня приходящей горничной квартира потихоньку превращалась в нечто среднее между хаосом и обжитым, по-домашнему тёплым местом. Такое бывает в домах, где много детей, и мамочка никак не успевала убирать за ними, и все эти разбросанные вещи и добавляли той самой семейной атмосферы. Так было и здесь. Кэролайн, не привыкшая к порядку, с лёгкостью оставляла свои вещи в гостиной или на кухне, так что Клаус натыкался на снятые где попало футболки, юбки и даже лифчики. Лето. Каникулы. Одна дома. Не трудно догадаться, в каком виде она здесь прогуливалась. Но от мыслей этих он старательно отмахивался, стараясь видеть в ней лишь ребёнка, и уже с напускным равнодушием встречался с ней где-нибудь в общих комнатах, чаще всего по воскресеньям, когда он бывал дома и выходил из рабочего кабинета за тем же стаканом воды. И именно по воскресеньям работа в голову абсолютно не лезла, потому что и в двери, и в окна, и в стены стучалось назойливое присутствие Кэролайн, проникающее в каждые щели ароматом клубничной жвачки и резким запахом лака для ногтей. Наверняка какого-нибудь яркого и цепляющего взгляды. Кэролайн была подростком и взгляды любила, как и внимание к своей персоне. Но только не здесь, где опекун почти не смотрел на неё и даже редко разговаривал, кредиткой отмахиваясь от просто человеческого общения со своей племянницей. А ведь прошло уже две недели с их первой встречи, и вроде бы должны уже стать ближе, научиться находить общий язык и наконец познакомиться. Но Клаусу это было не нужно: особых проблем она не доставляла, да и не требовала больше, довольствуясь пятьюстами долларами в кармане на неделю и подаренным им ноутбуком, о котором она даже мечтать не могла раньше. Чем она занималась в своей комнате и весь день в его отсутствие он интересовался мало, прекрасно зная о её передвижениях от шофера, чьими услугами она пользовалась. Этого хватало. Магазины, кафе, пиццерия — ничего страшного и преступностью не пахло, как и табачным дымом или, к примеру, травкой. Насчёт наркоты она ему не соврала, и это обнадёживало, что сложный со слов директрисы ребёнок был на самом деле не таким уж сложным, а просто непонятым и заброшенным никудышной мамашей, предпочитавшей личную жизнь воспитанию дочери, нагулянной, скорее всего, по молодости и глупости. Иначе быть не могло. Наверное. По крайней мере, Клаус не собирался в этом разбираться. Истина была ему не интересна. Он лишь видел результаты ошибок Фреи и хотел это исправить, но не хватало времени, и Кэролайн всё также оставалась одна, правда теперь в более приемлемой для ребёнка обстановке, пышущей богатством и достатком. Но не любовью. В принципе, ничего не изменилось, только фантики поменялись, и она до сих пор чувствовала себя ненужной. Ей было скучно. Походы по магазинам и редкие вылазки в кафе не помогали — друзей не было, а водитель был на редкость немногословен. Сменив привычный мир на этот новый и блестящий, она абсолютно ничего не выиграла: опекун молчаливый и холодный, будто неживой в свои тридцать, по уши загруженный работой и редко бывающий дома, избегающий встреч с ней и ни о чём не спрашивающий. Инертный. Как будто с её появлением ничего и не изменилось. Может быть и нет... у него. Но Кэролайн всё чаще ловила себя на мысли, что Детройт и родные улицы были ничуть не хуже, веселее — точно. И теперь уже она задыхалась в этой квартире и даже жалела, что Клаус «взялся» за её воспитание. Хотелось просто внимания. Ничего больше: ни фирменных шмоток и дизайнерских туфель, ни дорогих гаджетов и модных журналов, ни свеженьких, пахнущих типографской краской долларов, лежащих где-то далеко в банке и капающих на её личную карту в положенный срок — с утра в понедельник. Хотелось обрести место и в этом мире тоже. Хотя бы какое-нибудь. Определённое. Пока не удавалось: только не по годам серьёзный опекун с непонятным безразличием ко всему в серых глазах, пустая квартира, насквозь пропахшая одиночеством, да тягуче-чёрная тоска, по ходу дела, прилипшая именно к Никлаусу. Хотелось растормошить его, показать иные краски, кроме белой — от офисной бумаги, и серой — от бетона, наступающего со всех сторон. Ведь они действительно были. Должны быть. — У меня есть снимки матери, не хочешь посмотреть? — Кэролайн не признается, что перед тем, как постучаться в его кабинет, она несколько минут собиралась с духом, и не из-за того, что боялась, а из-за того, что не хотела навязываться. Как-то неудобно и слишком стыдно признаться в том, что ей ужасно хочется с кем-нибудь пообщаться. С кем-нибудь кроме своего отражения в зеркале. Никлаус отрывается от ноутбука, и перед тем как кивнуть, пару секунд смотрит на девушку, застывшую на пороге и показывающую пальцем на стопку фотоснимков в руке. Как всегда, в своей излюбленной джинсовой юбке и коротком, слишком коротком топе, едва прикрывающем грудь. Он думал, она оставила свою уличную моду в Детройте. Оказывается, нет. Перенесла в Нью-Йорк, как и свои дурные привычки. — Ладно, давай посмотрим. Он ожидает, когда она пододвинет другой стул или просто встанет рядом, но вместо этого Кэролайн, с шумом обрушив снимки на стол, садится на его колени. Вот так просто: будто бы они сто лет знакомы и были просто потеряны — папа и его дочь, родные друг другу люди. Немного ёрзает, чтобы поудобнее устроиться, и начинает перебирать фото, ища самые истоки — когда Фрея ещё была семнадцатилетней девчонкой. А Клаусу становится болезненно неловко и хочется скинуть её с колен, но страшно, что она не так поймёт — поймёт, что она ему не нужна и противна, а на самом деле... сложно оторвать взгляд от её тела, да и руки некуда пристроить. — Вот здесь она беременна мной, — Кэролайн надувает большой пузырь излюбленной жвачки и тыкает пальцем в лицо своей матери, ещё улыбающейся и счастливой. — А это мой папаша. Вроде бы, хотя я точно не знаю, мама о нём никогда не рассказывала. Кэролайн подносит к лицу Никлауса снимок за снимком, поясняя каждый и наблюдая за его реакцией. Ни эмоции, ни тени — безлюдно. — А здесь она за пару месяцев до смерти. — Клаус внимательно смотрит на родную сестру, посеревшую и рано состарившуюся от алкоголя и ядовитых сигарет, и не узнаёт. Фрея в его памяти останется красивой, чистой и свежей, как молодое деревце, пышущее сочной зеленью. — Мне жаль, Кэролайн. — Она опять ёрзает, собирая снимки со стола и вынуждая его заскрипеть зубами от стыда за собственные мысли, за образы, мелькающие перед глазами сплошной кинолентой. В главной роли она — далеко не невинная, а раскрепощённо-обнажённая и стонущая... под ним. Чертовски не правильно и грязно. Она же ребёнок. Племянница. Дочь. Кто угодно, только не женщина. — Не стоит жалеть, она всё равно меня не любила. — Ладно, — он пожимает плечами, в очередной раз удивляясь гнилости мира, а в данном случае родной сестры, родной крови, родной плоти, что наплевала на собственного ребёнка. — Как ты это жуёшь? Он показывает взглядом на жвачку, прилипшую к её губам от очередного лопнутого пузыря, и Кэролайн живо собирает остатки языком, а потом, совершенно внезапно, пользуясь замешательством Клауса, приближается к его лицу и, едва касаясь пересохших губ, передаёт жвачку. — Попробуй...