Шанс на спасение

Её жест не был невинен, но и порочен тоже, потому что наряду с едва уловимым касанием губ Клаус видит в глазах Кэролайн лишь интерес — не тот, о котором он подумал, и не тот, что нарисовало его богатое воображение, сдобренное обычной похотью и желанием. А простой подростковый интерес к его мнению. Именно насчёт жвачки. Не более. По крайней мере, он предпочёл так подумать. Иначе... всё стало бы намного сложнее и без того в засасывающе трудной ситуации. — Ну как? — она склоняет голову набок и хитро прищуривает глаза, ожидая, когда опекун сделает первое движение челюстью. И он делает. Потом ещё одно, ещё. Пробует клубничный вкус и берёт контроль над своими эмоциями. Наконец-то. И даже тяжесть девушки на своих коленях уже не кажется ему столь эротичной. И даже вынырнувшая изнутри совесть, ухватившая его за шею и заставившая шумно выдохнуть, чтобы избавиться от раскалённого воздуха в лёгких, не пугает его. Лишь предупреждает... о том, что нужно держать себя в руках и помнить, что Кэролайн — ребёнок. Пусть заигравшийся, но ребёнок. Племянница. — Ужасно. А она вдруг становится до предела серьёзной, быть может, немного грустной, когда начинает пристально изучать его лицо. Сначала волосы: светлые и немного вьющиеся; глаза: серые и насквозь пропитанные усталостью; губы: пухлые и сухие; чуть впалые щёки, покрытые двухдневной щетиной. Скользит взглядом по его шее и плечам, а потом прямо в лоб заявляет: — Я ведь не нужна тебе, правда? — И его нижняя челюсть, готовая обрушиться на верхнюю, сминая жвачку, застывает. Как в стоп-кадре, будто натыкаясь на невидимую преграду. — С чего ты взяла? — Ты игнорируешь меня, — Кэролайн смело смотрит в его глаза и пытается найти отражение своих мыслей, но в них нет ничего, кроме безликости и равнодушия, так старательно изображаемого Клаусом. Это лучше, чем оттенки тех образов, что лишь минуту назад искрами сверкали в мозгу. — Я думаю, ты взял меня лишь для того, чтобы искупить свою вину перед мамой. Но ты не виноват в том, какую жизнь она выбрала. И Клаус молчит, точно так же как и Кэролайн рассматривая лицо перед собой. Красивое, с ровной кожей и порозовевшими щеками, этим дурацким колечком в брови и не заляпанное сейчас излишними слоями косметики, отдающее надеждой, что сейчас он опровергнет её выводы и скажет, что она ему действительно дорога, а не потому что он виноват перед Фреей. — Ты и вправду очень на неё похож... Одно движение и лёгкость на коленях. Кэролайн уходит, так и не услышав ответов, ещё больше сгорбившись и прижав к себе карточки, перемолотая холодностью Клауса и его безразличием. Становится ещё тоскливее и больнее, а собственная ненужность просто зашкаливает, ломая барьеры и её внутренний стержень, выработанный за годы одиночества и пофигизма матери. Всё же в Детройте было лучше — там одиночество чувствовалось не так остро. А здесь оно кромсало наточенными бритвами, оставляя после себя кровавые раны и незаживающие рубцы. Ей надоело быть обузой для всех. Утро встречает их напряжением и вернувшейся в квартиру тишиной: не слышно раскатов музыки и звонкого голоса Кэролайн, подпевающего исполнителям. Не чувствуется живой энергии, обычно больно бьющей по перепонкам и чуть ли не сбивающей с ног не привыкшего к такому темпу Клауса. Тишина — куда более эстетичная для него. Кэролайн понуро сидит на высоком стуле, опустив голову и внимательно разглядывая чашку перед собой. В принципе, она бы не вышла из комнаты, если бы знала, что Клаус останется дома. Но она не знала и даже предположить не могла, что в понедельник, в десять часов утра он окажется дома, а не свалит на работу, по обычаю в семь. — Доброе утро, Кэролайн, — он бросает на неё быстрый взгляд и тут же отводит: длинная футболка, едва доходящая до середины бедра и наверняка накинутая на нагое тело, потому что её лифчик висел тут же — на спинке стула, так и не успевший занять своё место на девичьей груди. Его подозрения подтвердились: оставаясь дома одна, Кэролайн не соблюдала дресс-кода. — Доброе. Клаус наливает себе приготовленный ею кофе, слегка остывший, но не утерявший терпкого аромата, и садится напротив племянницы. Он не спал. Почти всю ночь, размышляя над её словами и ища объяснение своему поступку. Действительно, зачем ему эта девчонка-тинейджер? Быть может, Кэролайн права, и таким образом он пытался искупить вину перед сестрой, которую с такой лёгкостью отпустил тогда? Вот только вины не было. Была лишь пустота, которую отчаянно хотелось заполнить. Хоть чем-то. — Ты права, Кэролайн... Кэролайн нехотя поднимает голову и с затаённой обидой смотрит на Клауса, по-утреннему хаотично выглядящего и уютно-домашнего в серой футболке и такого же цвета хлопчатобумажных брюках. Она наперёд знает его слова и едва сдерживает слёзы, потому что она не слабая и всё это ерунда по сравнению с тем, что она уже пережила. Не было семьи и не будет. — Я не должен себя винить в том, что Фрея ушла из дома. И я не виню. И не поэтому ты здесь, а потому что ты — единственное, что у меня осталось, потому что ты моя племянница, Кэролайн. Мы — семья. Хочешь ты того или нет. Она смотрит на него, несколько недоверчиво и подозрительно, пытаясь различить фальшь в его словах, взгляде, эмоциях. Бесполезно — он искренен. И Кэролайн, поддаваясь внезапному порыву, вскакивает с места и обнимает опешившего Никлауса. А потом с лукавой улыбкой садится на стол, сверкая перед ним обнажёнными коленками и бёдрами, раскачивая ногами и прикусывая губу от нетерпения. — Ты сегодня на работу? — она изгибает брови и вгрызается в него пронзительным взглядом, блокируя все попытки Клауса отвернуться. — Как видишь, нет... — Тогда... может быть... ты сходишь со мной на аттракционы? Или в кафе? Или в кино? Или по магазинам? Хоть куда-нибудь. У меня здесь нет друзей, Ник. Прошу. Мы можем завернуть в бар, — она умоляюще смотрит на внимательно слушающего её опекуна и всё больше подаётся вперёд, почти нависая над ним и окутывая его своим ароматом. — Исключено, Кэролайн. Только не бар. Энергия вернулась, и тишина с позором шмыгнула в угол под громкий визг довольной и хлопающей в ладоши Кэролайн. — Спасибо. Ты самый замечательный дядя.