Шанс на спасение

Оказывается, мир имеет краски: розовый — её лака для ногтей; ярко-алый — её губ; небесно-синий — её глаз; девственно-белый — её нижнего белья, которым Кэролайн и сверкает по утрам, настолько привыкнув к жизни здесь, что попросту не считает нужным надевать брюки или юбку в поход на кухню за любимым поп-корном. Зачем? Если через несколько секунд снова в кровать — смотреть телик или ползать в интернете. А скользкий взгляд опекуна по обнажённым бёдрам даже не чувствуется. Только слегка покалывает. Терпимо. Оказывается, мир имеет звуки: рокочуще-взрывные — любимого ею рока; нежно-искрящиеся — её голоса; задорно-живые — её смеха, который заставляет улыбаться и его тоже. Даже если шутка не в его жанре и не отдаёт философским подтекстом, обнажающим горькую и серую действительность, въевшуюся в его кровь и отравляющую. Постепенно. И он всё чаще ловит себя на мысли, что звуки эти ему необходимы. И как он жил раньше? Тоска. Оказывается, мир имеет запахи: клубники — её излюбленной жвачки; кофе — их общей страсти; сладкой карамели — понравившегося ей парфюма, которым она обильно сдабривает свою кожу и волосы, да и всё пространство вокруг, пропитывая собой каждую вещь и каждый сантиметр квартиры. Вкусно. И Клаус становится истинным ценителем сладкого. Оказывается, мир имеет грани, и каждая из них отражает её настроение: то задумчиво-ностальгическое, когда Кэролайн становится по-необычному тихой и будто придавленной — воспоминаниями, крутившимися у неё в мозгу и превращающимися в отголоски прошлой жизни, от которой и осталось разве что привычки; то возбуждённо-игривое, и тогда она сносит всё на своём пути, с лёгкостью справляясь с делами и успевая достать Клауса или звонками, если он находился на работе, или привязчивыми разговорами ни о чём, если он попадался ей дома; то загадочно-робкое, когда она намеренно избегает встреч с ним, предпочитая его обществу книгу и опуская взгляд, если вдруг их пути пересекались. Последнее ему нравится больше. Потому что из тысячи оттенков её настроения он предпочитает таинственность, вызывающую ещё больший интерес к племяннице. Интерес, шагающий по краю пропасти, что-то среднее между влечением к женщине и любовью к ребёнку. И балансировать всё сложнее, потому что Кэролайн далеко не ребёнок, а сформировавшаяся девушка: со вторым размером и упругими ягодицами, зажатыми в хлопчатобумажные трусики. Те самые — белые. Напряжение он снимает сексом. В постыдных фантазиях — с ней, в реальности — со знакомыми девушками, изредка посещающими его квартиру, но всё чаще номер-люкс в дорогом отеле, потому что Кэролайн, как только видит рядом с ним другую, превращается в чужую и колючую. Колючую настолько, что реально больно, и внутри рождается чувство стыда будто бы за предательство. Что она чувствует? Ревность или чувство собственничества? Ведь его квартира была её территорией, а значит и он. А ещё, Кэролайн отчётливо помнит маминых любовников, которые заполняли их жизнь, всё больше оттесняя её на улицу и разрушая и без того трещавшую по швам семью. Возвращался логичный страх оказаться выкинутой и отсюда. И если в Детройте она приспособилась, то здесь бы пропала. Наверное... Сегодня он снова приходит не один, слегка подвыпивший и в обнимку с красивой девушкой. Такой красивой, что Кэролайн начинает тошнить, и она вскакивает с дивана в гостиной, где по привычке, закинув ноги на спинку, дожидалась его. Чтобы поболтать, потому что одной ей было скучно. Клаусу не до разговоров. И он старается не смотреть на племянницу, когда проходит мимо со своей любовницей, уже не раз бывавшей с ним в постели. Злой взгляд провожает их до комнаты, а потом натыкается на захлопнутую дверь и наполняется обидой. Наушники помогают, не от звуков секса — их не слышно, а потому что громкая музыка взрывает мозг. Мыслям места не остаётся. Сегодня всё иначе. Сегодня злость зашкаливает, льётся лавой и растекается под ногами, застывая в чёрную корку. Даже шага не сделать, и Кэролайн сидит, обнимая подушку и захлёбываясь ядом. Десять минут. Пятнадцать. Полчаса. Наполняется до краёв и взрывается, решительно срываясь с дивана и нагло открывая дверь в его спальню. Девушка, раздвинувшая под ним ноги, вскрикивает и, краснея, прикрывает грудь руками. Ему неловко, потому что Кэролайн упорно стоит в дверях и даже не отводит взгляда от его обнажённого тела, накинутого на чужое: красивое и стройное — совершенное. Намного лучше, чем у неё. — Кэролайн, какого чёрта? Выйди, — он злится и краснеет от гнева, находясь всё в той же позе, в которой она их застала. Не развернуться и не спрятаться — простыни скатались в ногах. И она уходит, громко хлопнув дверью и с достоинством задрав нос, а самой хочется кататься по полу, потому что опекуна она тоже теряет. Как мать когда-то. Он приходит в её комнату через двадцать минут, спровадив разочарованную и возмущённую девушку домой. Встаёт около кровати, где свернувшись в калачик и глядя в одну точку лежит племянница. Как будто побитая, но всё же сильная. По взгляду заметно. Молчит. Долго, обдумывая её поступок и собираясь с мыслями. — Мне тридцать, Кэролайн, ты же понимаешь, что я с женщинами не в карты играю. Понимаешь? — Похоже на то... — Почему ты это сделала? — он приходит в ярость от её равнодушия. Поменялись местами, раньше он предпочитал оставаться невозмутимым. Но в жизни всё меняется. Она меняет его. — Не знаю, —Кэролайн пожимает плечами и нехотя встаёт с кровати, подходит к нему вплотную и делает глубокий вдох. — Пахнешь ужасно, папочка. Пахнешь... шлюхой. И Клаус не знает, что сказать. Хочется поставить её на место, пусть даже сделав больно, но его останавливает её взгляд: потухший и успевший заледенеть. — Развлекайся... Кэролайн проходит мимо, с лёгкостью вырывая своё запястье, перехваченное его рукой, и бегом покидает квартиру, чтобы он не успел остановить. Но он и не собирался. Ей нужно время остыть. Кажется, у подростков такое бывает. И наверняка через час она вернётся. Просто обязана вернуться.