Шанс на спасение

Серый вечер сменяется чёрной липкой ночью, притаившейся за окном и ожидающей своего выхода. Она изредка стучится, царапает, подглядывает, но не решается переступить барьер. Там свет — во всех комнатах. Там ей нет места. Только хозяин, расслабленно сидящий на диване: нога на ногу, рука на подлокотнике, вторая сжимает телефон. Всё хорошо. Только взгляд пустой. Только скулы сжаты до предела, и в наступившей тишине отчётливо слышен жалкий скрип телефона, не поддающегося натиску ладони. Каждые десять минут Клаус автоматически нажимает на вызов и с оскалом на пухлых губах слушает голосовую почту. Злится, топится в ярости, поддаётся гневу, а потом вновь берёт себя в руки и продолжает сидеть. Так просто, будто бы ничего не случилось. На часах три, её нет, внутри выжжено напалмом и хочется разнести всё к чертям, да сил не осталось. Все ушли... вместе с ней, а ведь он действительно думал, что всё будет просто. Просто племянница, просто дядя, без подростковых выкрутасов и характера: сложного, извилистого, странного, словно лабиринт, в котором ходишь-ходишь, а выхода нет. И не будет. Потому что это тупик. Потому что непонимание и собственная беспомощность чертовски бесят, и потому что привычное равнодушие заменилось на яркие вспышки, которые слепят и превращают тихую когда-то жизнь в сплошной фейерверк эмоций. Они и сейчас удушают, заставляют периодически закрывать глаза и настраивать дыхание, сбитое из-за сердечного ритма: такого частого и неровного, что постепенно ярость и злость заменяются на страх. Страх потерять её. Маленькую, беззащитную, слабую... одинокую. В этом городе. А Кэролайн всё не возвращается, не берёт трубки и лишает надежды. Нью-Йорк не прощает ошибок, проглатывает, перетирает настолько, что ничего не остаётся, даже воспоминаний: бешеный ритм, жестокие улицы, тысячи направлений и ночь. Сходить с ума совсем не хочется — не время, но страх уже теребит сознание, потихоньку заполняя его различными образами. Даже её: бездыханной, мёртвой, холодной, поэтому настойчивая вибрация телефона не сразу вырывает его из трясины, и лишь когда в тишине раздаётся просто оглушительный звонок, Клаус вздрагивает, будто просыпаясь и стремительно поднося трубку к уху. — Мистер Майколсон? Вас беспокоят из полицейского управления округа Нью-Йорк, вы знакомы с Кэролайн Форбс? Звук его быстрых шагов поглощается дешёвым ковролином, и Клаус, внешне невозмутимый, но заметно уставший, заходит в нужный кабинет. Бросает быстрый взгляд на сжавшуюся на стуле блондинку и садится рядом, в предложенный копом стул. Неудобный и жёсткий, но речь не об этом. Говорить вообще не хочется. Ни с кем. Сейчас бы лечь на пол и провалиться в пустоту, как он делал раньше, но ведь всё изменилось, и она уже давно от него отвернулась. Предала, сбежала, оставила, наградив тяжёлой ответственностью за Кэролайн. — Вы являетесь законным представителем мисс Форбс? — ни приветствия, ни объяснений: сразу к делу — старая закалка, да и поздно уже, хочется спать. — Да. — Хорошо, мистер Майколсон. Тогда ответьте мне на один-единственный вопрос: как вы считаете, вы справляетесь со своей задачей? Кэролайн издаёт тихий смешок и прячет лицо в ладони. Затяжка через глоток пива помогали, сейчас отходняк и холодно — на мосту был сильный ветер, продрогла, но ещё холоднее внутри от одного вида опекуна, серьёзного и строгого, как раньше, в самом начале. Она не ждёт его прощения, как и маминого не ждала. Зачем? — Что вы имеете в виду? — Клаус снисходительно вежлив, а сам незаметно сжимает кулаки, непроизвольно морщась при звуках глупого хихиканья подвыпившей девушки, от которой так и разит алкоголем и сигаретами. А ведь она бросила. Вроде бы. — А я имею в виду то, что ваша племянница, находясь в состоянии алкогольного опьянения, совершила кражу в магазине и устроила дебош, когда её попытались остановить. — Мне просто захотелось пива, а они мне его не продавали. — Кэролайн... — Клаус впервые за всё время поворачивается в её сторону и пристально смотрит в бледное лицо, желая зацепиться за знакомые черты и находя лишь оглушительное безразличие и пофигизм. Ей плевать на себя. Абсолютно. Впрочем, как и всем, по крайней мере ей так кажется. — Этого больше не повторится. — И полицейский усмехается, хлопая ладонью по толстой стопке жёлтых папок у себя на столе. Смотрит исподлобья на родственников и видит одну большую, просто огромную проблему: скорее всего, Майколсон даже не догадывается, как сложно перевоспитать уличных подростков, то ласковых, словно щенки, то агрессивных, как питбули. Ему ли не знать — это его работа. — Видите эти папки, мистер Майколсон? Это мои любимые клиенты: мальчишки и девчонки её возраста, — он показывает пальцем на растрёпанную блондинку в порванной футболке, по-наглому смотрящую в его глаза. — Поверьте, я был бы очень рад, если бы мы с Кэролайн никогда не встретились, но как показывает статистика, в семи из десяти случаев трудные подростки возвращаются сюда, но уже с реальным сроком. Она ведь состояла на учёте в органах опеки в Детройте? Не так ли? Согласный кивок Клауса и утомлённый вздох Кэролайн. Ей всё это надоело. Ужасно. И хочется пить. Сушняк. Да и постепенно проникающее под кожу тепло вызывает зевоту и желание заснуть прямо здесь, на неудобном стуле в полицейском участке. Потому что домой идти не хочется. И домой ли? Ещё полчаса пустых для неё разговоров, в которые она даже не вслушивается и лишь покорно кивает, когда коп задаёт ей вопросы и отмечает что-то у себя в бланке. А потом сильная рука Клауса, довольно жёстко схватившая её за предплечье и потянувшая за собой к выходу. Он не говорит ни слова всю дорогу, не обращая на неё никакого внимания, иногда, на светофоре, останавливаясь и устало потирая переносицу. Даже злости не осталось, только дикая измотанность от переживаний, прижимающая к земле похуже гранита, да разочарование от её поступка. Наверное, Фрее было с ней также нелегко. Он по-прежнему молча заходит домой, бросает ключи на стеклянный столик и, даже не оборачиваясь на девушку позади его, уходит в свою спальню. А Кэролайн, абсолютно поникшая, вдруг растерявшая свою смелость и наглость, удивлённая тем, что опекун даже не затеял скандала, не вылил на неё нотации и не сказал ей, какая же она на самом деле дрянь, не ударил и не прогнал прочь от себя, как это делала мама в запале очередной ссоры, — скрывается в чёрной пасти своей комнаты. Разошлись. Разбежались. Спрятались. Друг от друга, от разговоров и объяснений. Непонимания и горькой обиды, вонзившей свои когти глубоко в плоть. И квартира наконец наполняется чернотой, скрывающей скупые слёзы дрожащей под одеялом Кэролайн и сидящего на кровати Клауса, перетирающего ситуацию и понимающего, что он над этой самой ситуацией контроль теряет. Над Кэролайн тоже.