Шанс на спасение

Всё в один миг становится сложно. Очень сложно, так что былые краски возвращаются, и Клаус опять начинает тонуть в тихой депрессии. Уходит на работу, возвращается обратно, натыкается на молчание и пришибленный вид племянницы. Редко, в те моменты, когда она позволяет себе выходить из комнаты. Им бы выговориться, по душам, как близким людям. Им бы вылить друг на друга накопленный негатив, выплюнуть все претензии, избавиться от груза. Мешает гордость с одной стороны и обида с другой, потому что Клаус искренне не понимает причин её поведения. Всё же он старался. Всё же он приспосабливался, Кэролайн испортила всё одним необдуманным поступком, и в голове даже оправданий не находится её поведению. Кажется, не сложно догадаться, да и внутри иногда стучит правильная мысль — мысль о банальной ревности, но он всё как-то отмахивается, прогоняет её и облегчённо выдыхает: никто никому ничем не обязан. И он не обязан отказываться от личной жизни из-за детских психов. А сказать, что он её никогда не бросит и ни на кого не променяет, не хватает смелости. Да и вряд ли она ему поверит. Между ними стена. Ему бы покопаться в её мотивах, да страшно утонуть в гнилом прошлом, наполненным болью и одиночеством Кэролайн, и ещё больше возненавидеть сестру, которая и слепила это колючее чудо с подростковыми заморочками, а потом, свалив на тот свет, безжалостно бросила на растерзание миру. Хотя бросила она дочь намного раньше, задолго до своей смерти, наверное сразу после рождения. Кто знает? Но он точно нет, и расспрашивать как-то не хочется, чтобы лишний раз не ворошить улей. Потому что, как показала практика, управляться с ним он не умел вовсе. Так продолжается неделю, и напряжение накапливается всё больше, иногда превращаясь в тихие слёзы где-нибудь под одеялом или порывистые движения кистью. Каждый сходит с ума по-своему. Кто-то позволяя слабости взять верх, кто-то отмахиваясь от неё классической музыкой и рисованием. Так или иначе, никто не лезет в душу друг другу и не пытается ничего исправить. Жизнь топает дальше, не заморачиваясь на сложностях и не предоставляя выхода. Кэролайн не выдерживает первая. Она устаёт от этой обстановки и просто хочет понять, что она для него значит и стоит ли ей ожидать удара — того самого, что получила от матери. Воскресенье, он должен быть дома. Должен сидеть у себя в кабинете или той странной комнате, где она ни разу не была, но от которой резко пахнет красками и откуда доносится музыка: непривычная, новая, спокойная — скучная. Не для её понятия. Ей бы подвижную. А ещё всё это время она растила в себе чувство вины, знакомое с детства, потому что в каждой ссоре с матерью она винила себя лишь, никого больше. Доходило до того, что мысль о своём рождении приносила сплошное разочарование, наверное, она и правда виновата. Тем, что испортила матери жизнь. А потом юношеский пофигизм вновь побеждал и одним ударом нокаутировал глупое угрызение совести. Оставалась лишь наигранная наглость, перемешанная с хамством и колючками — трогать её никто не пытался, и Кэролайн сбегала на улицы, к своим ровесникам, которые только и знали, что развлекались. Не предаваясь философии и сбиваясь в стайки для того, чтобы повеселиться. В этом было их спасение от ненужности. А здесь? Здесь даже идти некуда и прятаться негде. И она, наплевав на гордость, выныривает из своего укрытия и приходит к нему, как оказывается, в мастерскую, наполненную картинами: дорисованными и не очень, размазанными и имеющими смысл, скрытый подтекст, содержащий его проблемы. Сейчас его главная проблема — Кэролайн. Сейчас картина, над которой он работает, богата яркой энергией с одной стороны и тёмными красками с другой. Борьба света и тени. Отражение их отношений. — Клаус? И кисть замирает на взмахе, так и не успев обрушиться на полотно. Не ожидал её здесь увидеть и слов от неё не ожидал тоже. Она встаёт позади него, мнётся, нервно дёргает края растянутой футболки, оголяющей плечи и готовой соскочить дальше. Но хозяйка не позволяет, то и дело возвращая её на место. И чего она к ней пристала? Давно пора выкинуть — проблем со шмотками теперь не было. Но они вместе слишком много пережили. Друзей не бросают. — Что-то случилось, Кэролайн? — он разворачивается в пол-оборота, кладёт кисть на место и тщательно вытирает руки от въевшихся красок. Не получается, пальцы жёлтые, с крапинками чёрного, за растворителем нужно идти. — Наверное... — она пожимает плечами и вновь замолкает. Сегодня она необычная: без привычной жвачки и яркой косметики, тихая и спокойная, да и смелости не осталось — испарилась под гнётом напряжённой обстановки. — Ну давай, скажи мне... — Что? — он непонимающе изгибает брови, смотря поверх её опущенной головы и стараясь не опускать взгляд ниже. Там нервно прикушенная губа, там участки обнажённой кожи в широком вырезе ужасной футболки, там девичье тело, о котором он не переставал думать, всё больше погружаясь в себя и пытаясь утихомирить демонов. При ней они становились сильнее, подпитываясь её близостью. — Что я дрянь, к примеру. И что я не заслуживаю твоего доверия и что я лишь обуза в твоей жизни, которую уже успела испортить. Ну же, Клаус. Скажи хоть что-нибудь. Только не молчи. Хватит, — наконец, она поднимает голову и, вскинув подбородок, открыто смотрит в его глаза. Её голос дрожит, и дыхание становится тяжёлым, частым. Главное, не показать ему слёз. Остальное не важно. Она умеет плакать, но только в одиночестве, тихо. — Скажи, что ты разочарован во мне и прекрасно понимаешь маму. Скажи, что хочешь отправить меня назад, где мне самое место. Скажи же мне. Ударь, сделай хоть что-нибудь, только не игнорируй. Пожалуйста. Последние слова она почти выкрикивает и грубо бьёт его ладонями в грудь, срываясь и позволяя истерике завладеть эмоциями. — Ну же... Что ты стоишь как истукан? Сделай же что-нибудь. И Кэролайн всё ожесточённее колотит по его груди. Потому что молчание самое страшное. Лучше знать правду. Чем теряться в догадках. Надоело. И Клаус вдруг перехватывает её руки, разворачивает и прижимает к себе спиной, крепко-крепко обнимая и блокируя всё её попытки вырваться. — Шшш, милая, успокойся, — он шепчет ей на ухо, ещё сильнее сжимая и зарываясь носом в её волосы. Слов не осталось — только необходимое ему тепло и сладкая карамель, забившаяся в ноздри. Тело, послушно прижатое к нему: сначала напряжённое и натянутое, потом, по мере того, как уходили силы от бесполезной борьбы, расслабленное и мягкое. — Глупая... маленькая... девочка. Перестань, что же ты говоришь. Не правда. Всё не то. Не так. Его слова обрывочны, и речь как будто заплетается, падая на колени и вновь вскакивая, чтобы продолжить и донести до Кэролайн, что все её слова — ошибка. Что все её предположения — чистой воды выдумка. Что все её мысли — лишь отголоски прошлой жизни. Он — не Фрея. Кэролайн — не обуза. Нечто другое, сильное, взрывающее, заставляющее его стыдиться собственных желаний и прятаться в раковину, защищаясь этой холодностью и затворничеством, и притворяться, что именно её поведение стало камнем преткновения между ними. А на самом деле... На самом деле его запутанные, словно разноцветный клубок, чувства, включающие в себя любовь к родному человеку и страсть к маленькой женщине, девушке, Кэролайн. Своей племяннице. Которая наконец-то затихает и, почувствовав свободу от его объятий, разворачивается, пару мгновений смотрит в лицо опекуна, а потом обвивает его шею руками и прижимается. Уже сама. По своему желанию, так же крепко, губами припадая к горькой от лосьона после бритья коже и пробуя её на вкус. — Только не отворачивайся. Не оставляй, я не хочу остаться одна, я исправлюсь. Глупая. Как же ему теперь отвернуться...