Шанс на спасение

Осень теряет краски, заменяя их на тускло-серую экспрессию, выраженную в такой откровенной тоске, что становится холодно. Реально холодно, и пальцы сводит судорогой, как ни старайся — не согреть. А Клаус теряет Кэролайн, постепенно и уверенно, шаг за шагом отдаляясь от неё, не по своему желанию. Приходит домой и натыкается на тишину, закрытую дверь девичьей спальни и непонимание. Задаётся логичными вопросами, почему всё так изменилось и что он упустил из внимания, ответов нет, как ни крути, до задушевного разговора не доходят руки, ну или смелости не хватает. И всё идёт своим чередом: он — работа — тишина — одиночество. Непредсказуемость их отношений пугает, особенно при воспоминании о мгновениях близости, изменчивость её характера тем более, потому что лишь летом она была улыбающимся весёлым подростком, пусть со своими тараканами в голове, но, по крайней мере, живая и энергичная. Теперь всё иначе, и Кэролайн напоминает эту самую осень, без жалости скидывающую надоевшие за лето листья. Задумчивая и странная. Странная настолько, что Клаус не знает, с какой стороны подойти. Бесится, бесится, переживает и вновь оставляет всё как есть. Иногда даже говорит тихое спасибо. Не ей — жизни. За то, что расставила всё по своим местам. Он — дядя, Кэролайн — племянница. Ничего больше, и даже не друзья вовсе. А как бы хотелось вновь ощутить дыхание чувственной пропасти, скрывающей в себе свободу и запах клубники, но, видимо, Кэролайн без него уже привыкла. Так продолжается весь сентябрь, пока обстановка не накаляется до предела, и Клаус попросту не взрывается. Так просто, с одного пустяка — она не выходит из своей комнаты даже в воскресенье. И он нервно меряет кухню, вновь и вновь варя свежий кофе. Она же его так любит, но Кэролайн будто рассыпалась и превратилась в тихие шаги за дверью. И даже клубники не осталось — закончилась. Дышать, улавливая сладкие ноты, бесполезно — как ни старайся. Кажется, племянница изменила своим привычкам, и теперь в их доме нет места жвачке. Клаус долго решается, заносит руку над полированной поверхностью и с раздражённым выдохом опускает, разворачиваясь и в который раз уходя к себе в кабинет. Возвращается через минуту и с маху стучит в дверь. — Кэролайн, кофе уже остыл. — Молчание и закипающее в нём негодование: ну хоть ответить-то можно. — Ты глухая? — он заходит в её комнату и останавливается, не веря своим глазам. Его Кэролайн здесь нет, детройтская девчонка-беспризорница превратилась в юную леди, и девушка, даже не среагировав на его появление, продолжает стоять у зеркала и рассматривать своё отражение. — Клаус? — Что? — голос, как обычно, подводит, а горло сжимается от удивления и восторга: он такой её никогда не видел. В красивом длинном платье цвета солнечных бликов, с открытыми плечами, из лёгкой ткани, струящейся по женственной уже фигуре. Столько солнца Нью-Йорк не впитывал в себя за всё своё существование. — Я красивая? Только скажи правду, я не расстроюсь, — она несмело поворачивается к нему и от смущения сминает ткань непривычного ей платья вспотевшими ладонями. Смотрит на него таким лучистым и искренним взглядом, что хочется укрыть её пледом, лишь бы не замёрзла, но Клаус продолжает молча изучать племянницу. Что-то здесь не так и она не такая. Будто бы повзрослевшая и тронутая житейской мудростью — настоящая женщина. Не девочка, не ребёнок. — Что с тобой? — Клаус неспешно пересекает комнату и встаёт почти рядом, чувствуя аромат... цветочный. Догадки о жвачке оказались верными, и он непроизвольно морщится. Как бы он ни ненавидел эту привычку, но именно по ней он скучать будет. Потому что она — это прежняя Кэролайн, которая, судя по всему, уже не вернётся. Будет лишь эта женщина в элегантном платье и задумчивым взглядом. — Не знаю, — она пожимает плечиками и внезапно обвивает его шею руками, прижимаясь как прежде и прячась с ним от всего мира. Кислород резко перекрывают, и Клаус начинает глубоко дышать, хватая приоткрытым ртом воздух и совершенно теряясь от её настроения. — Знаешь, меня никто никогда не любил. С самого детства, будто бы я невкусно пахну. — Он чувствует, как её губы, касающиеся его шеи, расплываются в улыбке, а на груди странно покалывает от сорвавшихся с бледных щёк и намочивших футболку слёз. — Ни мама, ни папа, бросивший нас, ни парни, с которыми я дружила. Вот и сейчас меня никто не любит... — Глупости, о чём ты говоришь? — злиться неохота, но сейчас самое время, потому что мысли эти вспарывают сердце стальными когтями. Такова самозащита на правду, от которой никуда не деться: не забыть и не выкинуть из жизни, будто ненужную вещь. Правда остаётся с нами надолго — до самой смерти, и выдумывать бесполезно, иллюзии лишь делают больнее, вот и сейчас ему было больно. И обидно... за Кэролайн. — Ты меня понимаешь. Я знаю, — она резко отстраняется и заглядывает в его лицо, стараясь увидеть в нём родственную душу, потому что дядя так же одинок, как она. Это точно. И объяснять ничего не надо, он поймёт: без лишних слов и ненужных излияний. Осень в её глазах плещется хмурой синевой, и Клаус кивает, поддаваясь меланхолическому настроению племянницы и даже не пытаясь опровергнуть её утверждение. — Поцелуй меня, Ник. — Клаус чувствует, как её пальчики настойчиво перебирают волосы на затылке, а сама она смело смотрит на его губы и подаётся чуть вперёд, прижимаясь сильнее и вынуждая напрячься тело. Вот она — пропасть, которой так не хватало и которая так пугала. Да и сейчас пугает, прямо до дрожи, нет, не от холода, от нежного трепета. И даже стена морали даёт трещину, когда Кэролайн, так и не дождавшись действий оглушённого её просьбой опекуна, скользит языком по его нижней губе. Замирает... на секунду, и продолжает испытывать выдержку Клауса, слегка прикусив верхнюю. Её горячее дыхание обдаёт кожу, а цветочный аромат дурманит сознание, блокируя все доводы разума и помогая чувствам встать на ноги. И близость племянницы теперь не кажется страшной и неправильной, просто приятной, просто необходимой. — Кэролайн... — Она ловит каждую букву, продолжая скользить языком по его губам и, скорее всего, не решаясь войти глубже. А может, просто не зная, что делать дальше, но это вряд ли — улица быстро учит. — Не стоит... Пока ещё есть время остановиться, нужно воздвигнуть кирпичную стену, через которую ей не пробиться и не достучаться. — Перестань. Клаус остервенело цепляется за реальность и собирает рассудок по крупицам, строя из него песочные замки, тут же руша их эмоциями и впившимся в него желанием: почувствовать и её вкус тоже, ощутить тепло молодого тела и шелковистость кожи под пальцами. Нельзя. Ни в коем случае. Грех. Мгновение перерастает в секунду, секунда в минуту, минута заменяет вечность, и Клаус, поборов похоть, сковавшую тело, делает шаг назад и лишает себя её близости. Надо бежать, пока ещё есть силы, чтобы отвернуться, а Кэролайн от обиды стискивает зубы и хочет вновь к нему прижаться, чтобы доверить наконец свою тайну, потому что её доверить больше некому. Но гордость ставит подножку, и она падает на полпути, царапая ладони о его сердитый взгляд. — Ты хотел знать, что со мной? — её гневный голос останавливает опекуна в дверях и стучится в барабанные перепонки грозовыми раскатами, вынуждая его замереть на месте и дождаться продолжения разговора. И плевать, что в голове полный хаос, а тело потряхивает от её недавних прикосновений и ласк. — Да, хотел. Потому что ты изменилась в последнее время. Быть может, у тебя проблемы? — Есть одна... Её интонации не предвещают ничего хорошего, и Клаус чувствует горечь на языке от подступающих догадок и мыслей, жалящих сердце изначально неправильной ревностью. Ведь настроение Кэролайн неспроста такое. И, кажется, он понимает, в чём дело: так ведут себя только... — Представляешь, Ник, я влюбилась. Тишина давит по молекулам, превращая во что-то бесформенное и оглушённое с застывшим сердцем и напряжёнными скулами. — Отлично. — Даже не спросишь в кого? — Думаю, на эту тему тебе лучше поговорить с подружками, Кэри. Я в этом не силён, извини... — он разворачивается, чтобы не видеть будто бы разочарования в её глазах, и уходит, прячась у себя в мастерской и бетонируя кирпичную стену. Всё, что ни делается — всё к лучшему...