Шанс на спасение

Правда оказывается несколько больнее и бьёт его каждый раз, как только он вспоминает её слова. Жуёт, жуёт, смакуя и запивая их дорогим алкоголем, чтобы проглотить в итоге и выкинуть из головы. Не получается, и Клаус привязывается к племяннице по любому поводу, заставляя её отчитываться за каждую минуту опоздания и задержки в школе и будто бы пытаясь уличить её в чём-то неправильном и аморальном. Ему бы порадоваться за неё да поддержать, но как-то не получается, и он, скрипя зубами, наблюдает, как она вновь уходит. Всё также молча и опустив голову, и даже былой весёлости не осталось. Выветрилась, как и клубничный запах забытой в карманах жвачки, и Никлаус впервые задумывается, что Кэролайн взрослеет. И что той безалаберной девчонки давно уже нет, и что каждый её шаг пропитан как будто бы взрослостью. Может, поэтому она больше не врывается в его спальню, заставая врасплох, может, поэтому она больше не ёрзает на его коленях и всегда надевает халат, скрывая своё тело от взгляда пусть и родного человека. Кажется, осознание своей природы наконец доходит и до простой провинциальной девочки, коей она являлась совсем недавно. С одной стороны, хорошо, с другой — не очень: доверия между ними не остаётся, и Кэролайн больше не болтает с ним о пустяках, только по делу, как-то слишком официально и холодно, просто перечисляя факты и умалчивая о своих мыслях. И даже взгляд её становится другой — отстранённый и будто бы безразличный. А Клаус объясняет это одним — его место в её жизни уже занято, наверняка каким-нибудь парнем из колледжа, дай Бог из хорошей семьи и с хорошими намерениями, не включающими в себя использование девушки как игрушки. Ею и так наигрались. Достаточно. Так что любая обида, нанесённая племяннице, им бы воспринялась как своя личная, поэтому он и оберегает девушку от ненужного разочарования, как можно больше расспрашивая её о проведённом времени и, быть может, пытаясь предотвратить очередную порцию боли. Всё это Клаус скидывает на заботу, а на самом деле старательно вынимает из тела осколки ревности, что впиваются в него каждый раз, когда ключ в замке поворачивается с ощутимым опозданием. Этот день приносит ещё большую замкнутость Кэролайн и его раздражение, пахнущее коньяком и лаймом, потому что она приходит под вечер, заметно уставшая и вымотанная, и в опьянённом воздухе витают догадки, где она была всё это время — уж слишком розовые скулы и блестящие глаза у племянницы. И хочется уже поговорить по душам, чтобы предупредить её и избежать очередного разочарования в людях, потому что она ещё маленькая и в этих самых людях разбираться вряд ли умеет. — Где ты была? — Клаус небрежно опирается плечом о дверной косяк и чуть заметно скалится, замечая, как она вздрагивает от его внезапного появления и прячет одну руку за спину. Улыбается, несколько искусственно, и, бросая куртку на диван по дороге, пытается пройти мимо. Не тут-то было. — Кэролайн, я задал вопрос... Она делает глубокий вдох и удивлённо смотрит на опекуна. Пахнет спиртным и чем-то цитрусовым — приятно. Но больше всего пугает факт, что Никлауса таким пьяным она ещё не видела, и на что он способен в таком состоянии, даже предположить сложно. А вдруг ударит, как это делала мама? — У нас задание по истории, сидела в библиотеке, — смотрит на него со всей искренностью, но рука всё также за спиной, да и вид у неё странный, будто бы она что-то скрывает. Так хочется вернуть былые отношения, пусть и сложные, запутанные, истеричные, порой отравляющие кровь, но зато тёплые и доверительные. И подумать о том, что назад дороги нет, как-то страшно. Может, ему всё-таки стоило её выслушать, тогда и тайн было бы меньше? Эгоизм оказался сильнее, и Клаус попросту испугался услышать то, что Кэролайн вполне возможно скоро его покинет. Попросту уйдёт... к другому. Но ведь так и нужно. — Так поздно? — Опять не веришь? Что ты хочешь от меня, Ник? — Кэролайн начинает злиться и даже делает пару шагов навстречу, будто бы специально провоцируя опекуна на скандал и проверяя его выдержку. А самой хочется быстрее спрятаться в комнату и не видеть этого подозрительного взгляда, потому что она действительно ему не врёт, но он отчего-то не верит, скребётся своим сарказмом в душу и оставляет там горький осадок. Вроде не заслужила, тогда что с ним? — Ты же так хотела на вечеринку. Оттуда? — Нет, — коротко и ясно, но Клаусу этого мало. Он оглядывает её с ног до головы, отмечая каждую деталь и опять натыкаясь на изменения: нет больше короткой вызывающей юбки, и топика рваного, обнажающего юное тело тоже, и даже многоэтажные каблуки сменились на сдержанную классику. Что говорить о косметике, которой стало на порядок меньше, и теперь Кэролайн не дашь больше пятнадцати. Любовь всех меняет. Её изменила тоже. — Ясно. И что ты там прячешь? — он кивает в сторону её правого плеча, не меняя расслабленной позы и с досадой замечая, как Кэролайн начинает нервничать. Так и есть: либо травка, либо алкоголь, а может, снятое с неё нижнее бельё каким-нибудь озабоченным подростком. И почему-то последняя мысль бьёт больнее, лишая кислорода и вызывая дикое желание, чтобы она это утверждение опровергла. Но Кэролайн упрямо молчит и слишком откровенно пятится назад, чтобы хотя бы проскользнуть в свою комнату, к чёрту ужин. — Кэээролайн... — Клаус предупреждающе тянет гласные и резко перехватывает сорвавшуюся с места племянницу, прижимая её к себе и стараясь добраться до сжимающей что-то руки. Он докопается до истины. По-любому. Потому что контроль над её жизнью входит в его обязанности, как ни крути. А может, это просто оправдание. Очередное. — Отстань, ты не имеешь права, — она слишком рьяно брыкается, будто бы там — за спиной — что-то действительно страшное и очень для неё важное, но опекун сильнее, и, сжимая её в крепких объятиях, наконец выворачивает руку. Простой блокнот небольшого формата, в ярко-розовой обложке и с привязанной к нему ручкой. И даже хочется смеяться над собственной глупостью, но Клаус упорно идёт до конца и ловко вырывает книжицу из её ладони. — Отдай, отдай мне, — Кэролайн исступлённо колотит в спину опекуна, выплёвывая ругательства и прыгая на его плечи, чтобы дотянуться до своей главной тайны, которую она доверила бумаге и никому другому, потому что Никлаус её слушать не стал, а больше она никому не доверяла, да и друзей у неё не было, если честно. — Пожалуйста, Ник. Злость меняется на обречённость и обиду, а ещё дикий стыд, когда он бессовестно открывает блокнот и скользит взглядом по странице, сплошь исписанной ровным почерком и заляпанной нарисованными сердечками. И только одно слово, написанное цветным пастиком, ярким пятном бросается в глаза. Люблю. Люблю. Люблю. Любит. Но это не новость. И Кэролайн сзади всхлипывает, впервые так откровенно показывая слёзы и вынуждая Клауса развернуться и всучить ей в руки такой дорогой для неё блокнот. А если быть точнее — дневник. Личный, сокровенный, молчаливый свидетель её мира и души, в который он так нагло заглянул, правда так и не увидев самого главного. — Идиот... — она порывисто вырывает его из рук притихшего мужчины и, резко развернувшись, сбегает к себе в комнату, тут же запирая её на ключ и со слезами бросаясь на кровать. Как же всё сложно. И хочется прижаться к кому-то близкому, почувствовать поддержку и вылить всё, что накопилось за последний месяц, потому что она одна с этим не справится. — Кэролайн, я не прав. Прости, — Клаусу стыдно. Стыдно настолько, что и прощения просить совсем не сложно, хоть нужные слова и застревают в горле болезненным спазмом. Он ненавязчиво стучится в дверь, изредка прикрывая глаза и делая глубокие вдохи — всё-таки пить столько не стоило, как и обижать племянницу своими беспочвенными подозрениями. — Кэролайн, поговори со мной. Пожалуйста. Давай всё обсудим. Холодная поверхность остужает кожу, когда он прижимается к ней лбом, прислушиваясь к звукам и моля Бога, чтобы она открыла дверь. — Ну что мне сделать, чтобы ты простила? — он чуть не падает, когда внезапно лишается опоры, попросту вваливаясь в её спальню и натыкаясь на обиженный взгляд Кэролайн, смотрящей на него исподлобья и надувшей губы. — Как мне загладить свою вину? Он думает об украшениях или походе в ресторан, а может, вкусном ужине, которым он бы мог накормить племянницу прямо сейчас, но она разбивает все догадки одной рушащей все воздвигнутые между ними стены фразой: — Останься сегодня со мной... пожалуйста...