Лекарство от... 2. Лекарство от страха

Четыре с половиной года назад Дима – Блядь! – в голову полетело блюдце. Рикошетом брызг дзинькнул тонкий фарфор, по лицу – метеоритный дождь острых жал. Кровь. – Шлюх! За первым в стену врезалось второе и почти сразу третье, четвертое, пятое. Я подпрыгнул, уворачиваясь от кухонной утвари и разлетающихся осколков. Машинально стер выступившую из пореза каплю. – За что? Это же новый сервиз! Мы же его Шведову купили! За что?! В голову полетел расписной кофейник. Следом сахарница. – Прекрати!!! Секундное замешательство. Оскал. Зубы в темноте, клацнув друг о друга, высекли искру. Нож-бабочка зажат в правой руке – матовый отблеск ко всему привыкшей беспристрастной стали. «Не промажет», – подумал я с отчаянием, вспомнив, что именно на постере с моей физиономией он оттачивал не так давно свою меткость. – Не промажу, – подтвердил худшие опасения взбешенный зверь, делая шаг в мою сторону. Скользнул отточенным лезвием глаз в аккурат по яремной вене, словно примериваясь. «Он спятил?!» На смену непониманию пришли инстинкты самосохранения – отключая аналитику, вырывая из реальности, бросая рывком к двери. Шутки кончились. Я полетел по деревянному настилу террасы, босыми пятками через утопающую в цветах vip-зону с личным бассейном и джакузи, через дизайнерски выстриженную растительность лужайки с тщательно продуманной ботанической архитектурой экзотических насаждений, мимо искусственных водопадов, каскадных бассейнов, мимо пирса, скутеров, яхт. По белоснежному песку к спасительным скалам и джунглям. Успеть. Сердце в груди быстрей, чем ноги – оно уже там, за полосой прибоя. Несся, спасая жизнь. Тяжелое злое дыхание за спиной. Реалити-шоу? Фильм ужасов? А может, я сплю? Слабая надежда. Просто надо проснуться, и все кончится. Ветер в волосах. Скрип песка под ногами – единственный звук, тот самый, что соединил с реальностью, отрезвляя, давая понять: не сон. Безлюдие. Полная луна. Бархатистое, иссиня-черное, как брюшко шмеля, небо. Два человека – безмолвными тенями по прибрежной полосе. Море. Отчаяние. Ноги по щиколотку в зыбком песке. Не успел… Упал, повернулся, подставляя беззащитный живот, закрывая лицо руками. Сердце зайцем в груди. – Пашка! – отчаянно, не веря, что смогу остановить. Горячий язык на животе. Дрожь. От пупка сильными мазками до сосков и вверх, к ключицам. По шее быстрыми поцелуями к родинке над губой. Острым кончиком по кровавым царапинам. Глухой стон в мои раскрытые губы, голодным огнем по сухостою. Требовательно, властно, рот в рот. Ноги сами согнулись в коленях, давая место чужим бедрам. – Хочу тебя. Рык. Нестерпимый жар в паху. До выноса мозга. Животное желание. Несущиеся навстречу друг другу грохочущие составы. Я осмелился открыть глаза. – Я когда-нибудь умру от инфаркта. Ты меня напугал. Я думал, ты не шутишь. – Я не шутил. Ты пришел поздно. – Э-э-э… два ночи. Детское время. – Ты не ребенок. Ты мой. Моя… Пьяный смех в ночи – крепкий кофе, виски и ваниль. Незнакомые созвездия немыми свидетелями моего очередного поражения. Сильные ладони, пальцы на затвердевших сосках. Мурашки по коже от возбуждающей хрипотцы. Слишком много одежды. Глаза – золотом, зрачок сузился и больше не пугал черным безумным провалом, он засасывал, обещая и дразня. Напряженный пах. Усмешка в мой потекший взгляд: – Люблю. Небрежный поцелуй в скулу и следом быстрый, дразнящий, из миллиона стремительных укусов по губам, по кромке и внутрь, навстречу острому кончику моего языка. Победитель. Легко поднялся, протянул руку, резко дергая на себя. Обнял. Руки на спине кольцом. Руки под моими ягодицами. Я выгнулся, переплетая ноги. Скользкая гладкость упругого тела. Глаза в глаза. Слова не нужны. Полыхающей, саднящей кожей по древку, резко, до основания. Вскрик. – Прости. Поцелуй-анестетик, снимающий боль, притупляющий возбуждение, вызывающий эйфорию и расслабление всех мышц. Повис на нем банановым листом, благодарно обвив слабыми конечностями. Нет сил ни шевелиться, ни думать. М-м-м… Р-р-р… Релакс. Я медленно развел ноги, опуская их вниз. Тело еще жило во власти вибраций и ощущений. Смущенно попытался стереть свою сперму с его живота. Он поцеловал мою испачканную ладошку, провел языком по своим губам и приглашающе кивнул в сторону моря, предлагая искупаться. Я улыбнулся, плавая в неге покачивающейся Земли под ногами. Шаги неуверенные, нетвердые. Виноватый смех: – Иди. Я на берегу посижу. «Да и задницу жалко. Наверняка щипать будет от соленого». Внимательный взгляд. Кивок. Оценил степень травмированности, понял, что умирать в его отсутствие не собираюсь, и пошел чиститься. Легким красивым кролем, рассекая морскую гладь, рванул по лунной дорожке к горизонту, поражая в очередной раз своей выносливостью. Не зря он считается одним из лучших кикбоксеров. Ох, не зря. Позавидовал сам себе, когда, наплававшись, Пашка не спеша стал выходить из воды. Скульптуры бы с него лепить, жаль, Бог талантом обидел, не умею. Подошел. Приподнял за подбородок. Заглянул в глаза. Глубоко, до самых потаенных уголков моего испорченного воображения, моего порочного сластолюбивого тела. Я залился краской. Вспыхнул. Словно на костре инквизиции. Чувствую себя великим грешником, когда он так смотрит на меня. Взглядом занимаясь со мной любовью, не отрывая своих глаз от моих, не меняя положения рук. Взглядом раздвигая мне губы. Взглядом лаская язык. Взглядом закидывая мои ноги себе на плечи. Взглядом раздвигая пульсирующую звездочку моего Космоса. Взглядом насаживая меня на свой ствол медленно, не спеша. Стон. Расплавился, ничего не соображая, стремясь к нему каждой молекулой. Рассыпался. Упал в протянутые ладони созревшим плодом. Он подхватил. Понес. Рассмеялся, нарушая тишину, разгоняя видения. – До сих пор не могу понять: ты женщина или мужчина? Меня яйца твои смущают. «Наплавался, называется. Не иначе соль в голову ударила». Я дернулся, вырываясь. «Больно… Не понять… Жестоко». Хохот гиены под полной луной. – Мож, мы тебе лишнее уберем? Можем даже грудь сделать, хотя меня и твоя устраивает, и заживем душа в душу, а то помимо педерастии еще и инцест получается, как-никак по слухам ты мне родственником числишься, брательником. – Это тебя только что осенило или пока плавал, просветился? Озарение какое нашло, мне неведомое? Отпусти. Не нравлюсь, давай разбежимся. Я зашипел, вертясь ужом и пытаясь вырваться из цепких лапищ. Сердце в ужасе спряталось в пятку. «С чего он этот разговор затеял? Что опять не так? Вот возьмет и скажет: «Давай». Как я жить без него буду? Не протяну же долго… без наркотика этого сумасшедшего, драйва запредельного, оглушительного кайфа, когда в миллиметре от пропасти тебя ловят за руку, не давая сорваться. Я же испорченный, не смогу теперь по-другому. Не сумею. Сдохну от ломки, пытаясь освободиться». – Не получится. Не отпущу. Мой облегченный вздох, кажется, услышали даже на той стороне Земли. Нам навстречу прошли секьюрити, Пашка приветственно кивнул, даже не думая спускать меня с рук. Прорычал: – Я очень ревнивый, а ты очень красивый. Ненавижу, когда ты такой и шляешься непонятно где. Разврат ходячий с призывной надписью во весь лоб! Ахуительно, как я тебя еще не выпорол и шею не свернул! Памятник мне при жизни за терпение и покладистость отлить из бронзы надо в натуральную величину. Я чувствую себя спокойно только тогда, когда держу в руках твое вездесущее вертлявое величество, когда ты у меня на глазах, так, как сейчас. Когда ты подо мной, стонешь и выгибаешься, вцепившись как в единственного мужика во Вселенной. Бесишь ты меня своим разгильдяйством и озабоченностью. Убил бы, да хоронить не на что, – фыркнув, признался он щекотно мне в ухо. Пьяные откровения моего ревнивого партнера пугали, бесили, напрягали и… веселили мой не в меру расшалившийся мозжечок. – Паш… – Молчи, уебыш. Заклинаю – молчи. Ты ненасытный в постели. Я каждый раз думаю, сколько надо, чтобы тебя удовлетворить, чтобы ты, наконец-то заткнулся или просто бы взмолился о пощаде, – его руки впились в меня железной хваткой. – Знаешь… иногда мне хочется тебя изуродовать, чтобы на тебя так не пялились: сломать ноги, когда ты танцуешь; пальцы, когда ты ешь; разбить губы, чтобы они превратились в вывернутый вареник, когда ты улыбаешься всем подряд. Я вздохнул. На теле останутся синяки… – Ты же знаешь, я люблю ТЕБЯ. Только Тебя. Я улыбаюсь просто потому, что мне хорошо. Я улыбаюсь Тебе, даже если смотрю на Солнце. И танцую я только для тебя. К общему столу не помню, когда мы выходили. Тигра, ты снял номер для новобрачных!!! Тут и так никого нет! Пашка! Я люблю тебя! Опускай. Донес уже. Сумасшедший. Доверяй мне хоть чуть-чуть! – Не могу! Я так долго ждал тебя. – Ага. Четыре месяца. – Всю жизнь. Только хотел вступить в полемику и поспорить, но не успел. Он закрыл поцелуем мне рот, прикусывая кончик языка. – Не спорь, противный. Я ждал тебя целую жизнь, как только понял, что это именно Ты. Я не нашел, что возразить. Вернул поцелуй и, пародируя фильм «Цвет ночи», закинул на него руки, толкая в бассейн, который так «некстати» попался на нашем пути. Шорты сдернули уже в воде, я же без ума от этого тела – прижался к нему как рыбка-присоска. Обида давно растворилась. «Наверное, я животное или суккуб или это у меня любовь такая ненормальная», – подумал, выныривая между его ног, продолжая совращать, самозабвенно елозя всей поверхностью по всему, по чему только удалось поелозить. Растянулся в вертикальном шпагате, касаясь вывернутой стопой загривка, ероша мокрые волосы. – Узнаю – убью, – свистящим шелестом угроза над водой. Член эротично терся о соседний, такой же эрегированный. Тем, что под водой, не было дела до остального: они нашли друг друга и они счастливы. Оба. – Люблю, – мурлыкнул, осчастливленный. «Ревнует! Меня!» – Да! Хочу! Руки, дразняще массирующие ягодицы, остановились, прерывая волнующее священнодействие. – Хочу здесь! – я закапризничал, хихикнул, пытаясь разобраться с собственными губами, чтобы сложить их в какую-нибудь непотребную гримаску. Сменил позу, развернулся задом, попытался насадиться, благо стоим в мелком месте. Меня стряхнули, трезвея в попытках образумить и достучаться до моего разума: «Ау!» – «А в ответ тишина». – Больно будет. – Хочу. Пусть больно. Потерплю. Он пил, я – практически нет, но именно он остановился, пытаясь отодрать меня от себя. Меня унесла, сорвала с катушек, бросила на его тело похоть, напрочь отключившая мозги. – Нет! Сильный, гад: вытащил из бассейна, закинул на плечо. «С той первой ночи он патологически боится сделать мне больно. Ему невдомек, что у меня сохнут губы от желания снова почувствовать болючее наслаждение, сносящее крышу, когда за секунду до этого тебя чуть не разорвали на куски. Смерть и практически без перехода выброс в другое измерение, в люминофорную жизнь, до рези в глазах с вибрирующими внутренностями, заполненными под завязку экстази». Законной добычей я болтался на плече; соскальзывал, ловя руками ствол. Дальше. Ниже. Языком по набухшим венам. До душа мы так и не добрались, только до дивана на террасе. Хорошо, что с подушками, а не из голой лозы – веселился кто-то в моей голове – поза «69» приемлема для обоих. Кончили практически одновременно. Он с рыком, я со стоном. – Опять провоцируешь, – вздохнул, разворачиваясь в мою сторону, утыкаясь лицом в затылок; обнял, делясь наболевшим: – Ничего не могу понять, мне до умопомрачения нравится тебя вылизывать. Мозгами я понимаю, что у меня во рту такой же член, что и между ног. Это должно быть мерзко, но почему-то наоборот – очень возбуждает. Я уже перестал надеяться, что меня стошнит от тебя, – заявил обиженно, выражая в очередной раз недовольство собой, мной, сексом с партнером одного с ним пола. Я слушал в пол-уха, уютно устроившись у него на груди, и забавлялся, проводя пальцами по его губам, дразня языком и корча рожи. – Димка, – заканючил он, ловя мои пальцы ртом, – пожалуйста, сделай что-нибудь, не могу так больше. Я никуда не денусь, я просто хочу избавиться от этой фобии, от этой зависимости. Я уже как наркоман. Меня колотит, когда тебя нет рядом, это ненормально. Я сам себя боюсь. Я не могу контролировать эти эмоции. Я боюсь, что или затрахаю тебя до смерти, или убью от ревности, а потом сяду или уйду в монастырь грехи отмаливать. Дим, мне очень плохо. Завязывай меня искушать. Ты как героиновая гора счастья, от которой невозможно отказаться. Я ни о чем не могу думать, кроме тебя, спать не могу спокойно – гладить все время хочется, ласкать, целовать, трахать. Я лизнул его в рот. Хихикнул, представив свой некролог: «Умер от траха». И самое смешное то, что я был согласен. На полном серьезе я был согласен умереть молодым под ним, но только не сегодня, да и не завтра тоже – надо было еще успеть акулу белую покормить, с тиграми и летучими лисицами пофотаться, с аквалангом понырять, кровь змеи попить. В общем, на ближайшее время планов было громадье, возможно послезавтра… Встретившись с его мутнеющим взглядом, подумал: «Может, подразнить», но увидев, как на прокушенной губе показалась кровь, выдохнул захлебываясь от желания: – Иди ко мне. Он не заставил повторять дважды. Подмял под себя. Его кровь, попав мне в рот, обожгла язык. Я выгнулся навстречу, принимая его в себя, прижимаясь всем телом. К черту дельтапланы, и акул – к черту; если мне суждено умереть, я умру под ним, пусть даже и сегодня. Мне пофиг. С чего он решил, что я смогу от него отказаться? С чего он взял, что я могу что-то контролировать, что он значит для меня меньше, чем я для него? Мне, так же как и ему, надо видеть его глаза, ощущать его руки на своем теле, его член в себе, иначе… иначе я просто не выживу. Мне надо знать, чувствовать, что рядом, всегда. – Ты мое детство – мое теплое, босоногое, глупое детство, маленький, чудо мое, – прошептал он, сдавливая нежно зубами мочку моего уха. В глазах – разноцветными звездочками счастье. – Ты мой извращенец, мой старый, больной на всю голову ревнивый извращенец, – вторил я ему. Мы смеялись, обнявшись, прижавшись друг к другу. По пальмовым листьям крупными каплями барабанил теплый тропический дождь. Его навязчивая идея избавиться от стояка на меня была поводом наших дискуссий уже не один месяц. Это было смешно и трогательно одновременно. Хоть исповедальню открывай на дому и костюмированное действо устраивай: я – в образа Сатаны-искусителя, косящего под вечно неудовлетворенную Еву, я – в скромном прикиде наивной Красной шапочки, я – в поповском обличии с вместительным кадилом, наполненным смазками и презервативами. Пашка безбожно грешил и тут же каялся. Мне же. А мне что?.. Само собой, отпускал грехи и наставлял на путь истинный доверчивого прихожанина. – Дим, и все же... ну почему меня так зверски на тебя тянет? Это же ненормально. – Почему ненормально? Нормально. Мне нравится. Вот если бы тебя на всех подряд тянуло… В ужасе, что сболтнул лишнее, прикусил язык. Тай... Тут такое разнообразие. Честно говоря, я очень не хотел сюда ехать – у новообращенного могло случиться короткое замыкание от обширного выбора предлагаемых специфических услуг. Как потом выяснилось, боялся я совершенно напрасно. На мужиков с грудью он шипел, от тайских мальчиков прятался за мою спину, на коварные предложения, сыпавшиеся как из рога изобилия, делал зверское лицо, пугая потенциальных партнеров, которые никак не могли взять в толк, чего он так злится, если сам «с таким» таскается. Нам все пытались всучить пару или хотя бы третьего. Вконец выбешенный Пашка заставил меня вызубрить фразу, что, дескать, он не так давно женат и от отсутствия разнообразия в постели не страдает. Я всякий раз с гордостью произносил это на двадцати языках. Впервые услышав мою скороговорку, Пашка напрягся, подозревая во всех тяжких: – А почему так длинно? Ты что, всю историю нашего знакомства пересказываешь, включая сотворение Мира? Или свидания назначаешь? – Нет, – я приветливо улыбнулся его паранойе, как старой знакомой, – не могу сообразить, какой национальности этот приставучий гибрид, на всякий случай пробую все, что знаю. Тигр закатил глаза: – Богомерзкая страна разврата. Что я тут делаю?! – Скажи мне: «Единственный», – приставал я, до дрожи в коленках боясь потерять, заставляя повторять признания по несколько раз в день, хлопая ресницами и капризно закусывая губы. – Скажи: «Единственный!» Он рычал, матерился, оставлял синяки от железных объятий, засосы по всему телу и ревновал. Совершенно не желая понимать, что местный народец куда изощреннее, чем я. Его «обожаемый» даже близко не конкурент этой мелюзге, чья порочная практика культивировалась многими поколениями. Я… в общем, не меня в этой ситуации надо было ревновать, а его. Он бесился всякий раз, ловя бросаемые в нашу сторону заинтересованные взгляды и категорично отказываясь верить, что это отнюдь не я вызываю такой шквал ликования. И облизываются тут на его торс, а не на мои лодыжки. – Любимый. Единственный. Лучший. – Р-р-р! – бешенство. – С кем ты меня сравниваешь?! Я рассмеялся. – Ни с кем, о проклятие всей моей жизни! – поддразнивая, заелозил бедрами. – Господи, куда в тебя столько влазит, – ухмыляясь, он подхватил меня под ягодицы. – Хочу видеть твои глаза. Теперь он четко знал, отчего они меняют цвет, становятся такими яркими. Это не скроешь. Я закусил губы и потряс головой, отказываясь поднимать ресницы. – В глаза! Смотри мне в глаза! Сладкая пытка его пальцев. Ресницы, вздрогнув, как шторки вверх. – Хочу! – одновременно в два голоса. Его член во мне, резко, с размаху. Там, где надо. Выгнулся, усиливая ощущения. С оглушительным звуком разорвавшегося внутри меня воздушного шарика мои внутренности взмыли вверх. То ли время остановилось, то ли я потерял сознание. Очнулся от его ворчливого: – Жрать надо! Иначе я тебе похороню раньше, чем ты мне надоешь. Я на кровати. Значит, точно потерял сознание. Думать лениво. – Это от любви, – прошептал, обнимая и утыкаясь в широкую грудь. – А! Ну тогда ладно! Хотя я, честно говоря, надеялся, что от моей неземной красоты! – голос теплый, довольный, рука на моем бедре единовластной хозяйкой. – У меня не осталось ни грамма спермы, но почему-то я опять хочу, – услышал озабоченное, проваливаясь в сон. – Может, я заболел? – Заболел. Мной. Его плечи расслабились, меня перевернули на другой бок, устраиваясь поудобнее рядом. – Поспим и жрать, – сквозь протяжный зевок. – Не будет тебе никакого секса, пока есть не начнешь нормально. «Хорошо-то как!». Привычная тяжесть. Небо светлело. Светало. «Я все-таки тебя приручил, Тигр… любимый. Или это самообман?..» – где-то очень далеко в закоулках недоверчивого подсознания маячила нечеткая мыслеформа.