Лекарство от... 2. Лекарство от страха

Дима Два дня подряд Пашка по-черному напивался и тупил, не подпуская меня к себе и на пушечный выстрел и лишая всяческого подобия секса. На третий день до него как-то дошло, что это гониво. Задницу мою, по обоюдному согласию, мы не трогали, но в маленьких радостях друг другу не отказывали, хоть в этом себя не ограничивая. Жизнь начала радовать. Пашка перестал напиваться и злиться, а я дергаться и психовать. Успокоился, убедившись, что никуда он от меня деваться не собирается. Никуда не ходили. Валялись под пальмами, играли в карты, в «монополию», целовались, пытались оттереть мне спину – «грудь» ему было почему-то жалко. Ели… Пашка плюнул на меня как на неизбежное зло и похвально решил воспитывать силу воли. Сила у него была звериная, а вот Воля, как выяснилось, слабая. Хиленькая такая воля, не крепкая, то и дело норовившая сдаться без боя и сопротивления. Каждый раз, когда любимый пытался накормить меня, это всегда заканчивалось одинаково – моим победным смехом и брызгами спермы. Его рычанием и нежным прикусыванием мочки моего уха. Едой в траве и… моим очередным поражением, когда я выгибался навстречу ему, страшась разрушить контакт кожи с кожей, глаз с глазами, пальцев, сплетенных намертво, губ, замерших напротив друг друга двумя настороженными зверьками. Губ – раскрытых навстречу друг другу. Тел – завернувшихся одно в другое. Рук – единым кольцом – не разорвать. Небо звездным пологом над головой. Море, неспешно шлифующее камни. Цикады в траве, которых не успели отловить и сожрать любители экзотики. Тени летучих лисиц, мелькающие черными сгустками там и тут. Песчаная насыпь, на которой мы сидели, потягивая ром из большого кокоса через трубочки. Умиротворение. – Я очень боюсь тебя потерять. Я замер. У любимого было бесстрастное лицо китайского императора. Взгляд за горизонт, по лунной дорожке, вдаль. «Померещилось». – Моя жизнь без тебя – определенность, предсказуемость, стабильность и… пожалуй, все. С тобой… не понимаю, как такое могло случиться. Как такое могло случиться со мной? Ты парень. С яйцами и членом. И ты самое дорогое, что у меня есть. Я не про секс, – он поморщился, как от зубной боли, – хотя меня это очень волнует, – повернул лицо в мою сторону. – Меня бесит, что я не хочу секса с женщинами и нереально хочу его с тобой, – раздвинул губы в улыбке. – Только с тобой. До одури. До какой-то скотской одержимости. Какая-то ненормальная, неконтролируемая тяга, страсть, которую я никак не могу ни понять, ни обуздать. Каждый раз говорю себе – это Мужик! И каждый раз сам себе и отвечаю – да похуй. Ветерок с моря. Я устроил голову на его коленях, боясь спугнуть Пашкины откровения. – Димка, – он запустил пальцы мне в волосы, – если узнаю, что ты мне изменяешь, я тебя убью, – спокойно, словно о предстоящей экскурсии. – Ты такой ревнивый? – Я такой собственник. Дело не только в твоем бесподобном, порочном теле, которым я не намерен делиться ни с кем. Я тебя действительно люблю, – он вздохнул, его пальцы коснулись моих губ, – наверное. По-настоящему. Я знаю, что пройдет какое-то время, и я снова и снова буду пытаться вернуться к нормальной жизни, к женщинам, к сиськам, к вагинам. Я это знаю. Мне очень сложно смириться с тем, что происходит со мной, что происходит между нами, но как бы там ни повернуло – я сделаю все возможное и не возможное, чтобы тебе было комфортно, чтобы ты ни о чем не пожалел, и самое главное, чтобы не пожалел, что связался со мной. Я постараюсь тебя защитить от себя и от того, что меня окружает, я очень постараюсь. Жизнью клянусь. Последнее меня добило окончательно – «начал за здравие, кончил за упокой». – Знаешь, – встал я с его колен, проникшись серьезностью момента, – раз это касается меня, давай хотя бы договоримся: никаких экспромтов, никаких единоличных решений. Ты ничего не будешь делать, не посоветовавшись со мной. Паша, это и моя жизнь тоже. И мне твое самовольное решение один раз уже стоило клока седых волос и десяти лет жизни. Еще одну «Италию» я не переживу. Я тебе не собачка – куда пнул, туда и отлетела. И я хочу сказать, раз у нас начался такой треп – у меня тоже все по-настоящему, нравится тебе это или нет, и я за свое счастье буду бороться. Ты знаешь, какой я упертый. С девочками, с мальчиками, с Федерацией. Жизнью клянусь. Он вздрогнул, но я не придал этому значения, распаляясь все сильнее. – Я тоже ревнивый и тоже собственник. И мне никто не нужен, кроме тебя. И еще… Я очень терпеливый, я много чего могу пережить, понять, простить. Я хочу, чтобы ты знал – твое счастье для меня дороже моего и дороже себя, но если я буду считать, что в чем-то ты не прав – я буду защищать нас с тобой, тебя, себя от твоих идиотских решений, необоснованных выводов, параной с галлюцинациями и пришельцев с летающими тарелками вкупе. Ты меня понял?! Я приподнял его подбородок и пошатнулся, встретившись взглядом. – Я люблю тебя, – шепнул одними губами враз севшим голосом, опускаясь перед ним на колени. – Я люблю тебя, – его тело стремительной пружиной развернулось, накрывая мое. Пахло морем. Сладкими тропическими цветами, ромом, любовью… «Странный какой-то разговор получился», – думал я, бредя по песку в сторону дома и то и дело скашивая глаза на попутчика, не понимая, чему он улыбается. Чему там вообще улыбаться можно? По-моему, каждый из нас в состоянии убить другого со словами «так не доставайся же ты никому», и это очень печально. Ревность – плохой советчик. Но было и положительное – чертовски приятно слышать, что тебя любят. Я протянул ему руку: – Хватайся, Чудовище. Еще одна насыпь, десять минут, и мы дома. – А секс? – А поспать для разнообразия? – У тебя что, месячные? – Нет. У меня жопа болит, – капризно съехидничал я. – И посмей только сказать, что ты пойдешь к блядям! – Боже упаси! А как ты догадался?! Мы засмеялись, обнялись и, подначивая друг друга, вышли на дорожку. Странное чувство – словно я знал этого парня столько же, сколько и себя. Странное чувство – словно я ничего о нем не знал, кроме того, что очень люблю его. Очень-очень. – Секс? – И не мечтай, пока задница окончательно не заживет. – Ты же хотел? – Спать я хотел! Неудовлетвореныш малолетний! Его пальцы пробежались по пуговицам – рубашка скользнула к ногам. Вжикнул замок. Шорты ненужным лоскутом – на пол. – Черт… – в тишине его хриплый голос, руки на моих бедрах с двух сторон, – нетушки. Я успел схватить его за шею, когда он, подкинув меня вверх, подхватил на руки. – Никакого разврата, шалунишка, давай в реале поспим хоть часика три. На бочок и баюшки. Он прижался к моей спине, зарываясь лицом в рыжую гриву, рука проскользнула под грудь, находя ладонью сердце. – Все будет хорошо, маленький. Все обязательно будет хорошо, – услышал я, засыпая. Улыбнулся. Оказывается, я очень хотел спать, устал. – Черт! – секундное замешательство и взрыв веселого смеха в ночи. – Ну, что это за наказание?! Сквозь дрему я пошевелил ягодицами, ощущая его упругость. Дружелюбно фыркнул, показывая, что не возражаю. – Черт! Ну почему я тебя хочу?! Он сорвался с кровати и рванул в ванную. Я улыбнулся. Шум воды внахлест с замысловатым матом. Мне снились бабочки на фоне водопада и нереалистично яркой зелени тропиков. Открыл глаза. Сумерки. Дождь по пальмовым листьям сплошной стеной. Ливень тропический нескончаемым мутным потоком. Сладко зевнул, переворачиваясь на другой бок. Недоуменно провел ладонью по остывшему месту рядом. Сел, встал, походил по комнатам, заглядывая во все двери, и даже поднялся на мансарду. Завернулся в красный китайский шелковый халат с драконами. Тишина сдавила уши, отчаяние полоснуло по душе, липкий холодный страх болотной гадюкой заполз и обосновался под еще живым, еще теплым сердцем. Ревность плясала раскрашенной огненной стервой, первая в карнавальном шествии многочисленных непониманий. Вчера же только… Почему? С кем ты сейчас? Чем те, другой или другая, лучше, чем я? И нет дела до вчерашних клятв и позавчерашнего «люблю». Есть сегодня – утро без него. Открыл раздвижную дверь – шквальный бриз с моря не остудил, не напугал, не расстроил. Постоял на веранде, пожал плечами, зашел в комнату, потянулся к телефону, заказал в номер виски, большой сет с морепродуктами, «сок» и сигареты «особые» – повторил два раза, чтобы принесли то, что надо. Ну а что? Есть повод напиться, обкуриться и обожраться. С чего-нибудь да обязательно поплохеет, и это однозначно будет лучше, чем то, что я испытывал сейчас. Ранний заказ доставили на удивление быстро. Я равнодушно кивнул, глянув на сигареты и жидкость в бутылке из-под яблочного сока. Рассчитался за спецзаказ. Официант накрыл стол и удалился. Я плотно закрыл дверь, налил полстакана виски, в другой – микстурку от депрессии, прикурил сигарету, глубоко затянулся непривычным горько-сладким успокоительным, сделал большой глоток и щипчиками разделал омара, пока еще помнил, как это делается, и пока еще не пошла реакция алкоголя с мескалином и псилоцибином и есть возможность нажраться, прежде чем я начну вести философские беседы с едой о смысле жизни и моих обидах на нее. Постепенно успокоился. Голубое облако приобрело очертание улыбчивого слона, предлагая покататься, креветки шевелили усами и трахались, не вылезая из тарелки и ничуть не смущаясь наблюдавших за ними детей осьминога Сережи, «яблочный сок» просился на ветку, естественно, кактусовую, а виски… виски было просто виски. Качественное. Я курил сигареты, смеялся выходкам забавных подушек, тягающих одеяло, и совершенно обалдел, когда передо мной материализовался мой давешний любовник. Экс-муж, кажется? Я, конечно, был рад любым глюкам, но не этому. К тому же он появился не один, а в компании говорящих и переливающихся всеми цветами радуги марсианских отростков, вцепившихся в его руки и шею. – О!!! Какую ты мне смешную замену нашел, – веселился я, тыкая в глюк зажженной сигаретой и пытаясь прогнать наваждение путем прожигания в нем дырки. – Уебывайтесь вон из моего праздника жизни, – с трудом выговорил длинную фразу, превозмогая душащие меня приступы смеха, – вон! И ты, и твои цветастые мымры! – Димка, ты ебнулся?! Ты чего тут устроил? Тоже мне, «праздник жизни». Дождаться не мог, когда я свалю, чтобы гадостей в одиночку напробоваться? Тебя на пару часов нельзя одного оставить, тут же придумываешь себе развлекалово, хоть связывай, – бубнил странный глюк, подбираясь ко мне по-крабьи бочком. – Отвали, воспитатель, – смеялся я, уворачиваясь от фосфоресцирующего типа, который, кинув свою любовницу на кровать, тянул ко мне загребущие присоски. – Пошли вон из моей жизни! – задыхался приступами несанкционированного хохота, пытаясь вскочить на голубого слона, который, словно норовистый жеребец, все время меня сбрасывал. Я упал, смеясь, и никак не мог решить: «Надо сперва избавиться от «Павла» или все же от его любовницы, которая разлеглась цветастой каракатицей на Нашей постели и норовит своими щупальцами занять все место? Наглая баба! Что он в ней нашел?» – Что ты в ней нашел? – взвизгнул я, тыча пальцем в сторону кровати с цветным монстром, и наконец-то почувствовал себя достойно, пришпорив стул. – В ком «в ней»? В них? По-моему, они бесподобны! Свеженькие такие, нежные. Специально заказывал. В них… Я уставился на кровать, проморгался – и правда, она там была не одна, там копошилась целая орава разных смешных человечков. Свеженьких. – А я для тебя, значит, б/у?! Значит, старенький?! Вышедший из употребления?! Пришедший в негодность?! Устаревший?! – кричал я сквозь приступы смеха, отнимая у глюка сигареты, колошматя его подушками и пытаясь изгнать из своей реальности путем бомбардирования теми существами, что не успели расползтись из тарелки, и радикальным выталкиванием за дверь, в надежде, что его развеет сквозняк, или смоет дождь, или склюет птичка, сожрет гусеничка и… Пока я предавался живодерским мечтаниям, оборзевший глюк зачем-то скрутил меня, открыл дверь и меня же самого выгнал из моих же оплаченных на две недели вперед апартаментов. – Проветрись, – напутствовало меня двухголовое чудовище. Но дверь не закрыло, а наоборот, раскрыло на всю ширину, из чего я сделал вывод, что глюк совсем дурной. «Он сейчас рассосется, и я спокойно зайду. Обидно просто, что те цветастые по-прежнему копошатся на кровати. Трахаются, наверное. Ничего, я и до них доберусь». Я развернул кресло, что стояло на веранде, и уселся поудобнее, глядя в комнату. Куда-то пропал голубой слон, и старик Хоттабыч, и… сигареты поломанные валялись в корзине. – Ну что ты творишь-то, выродок? – грустно спросил меня глюк моего друга. – Нахрена? – Он меня бросил. – Кто? – Пашка. – Сколько ты выкурил? Выпил? Вынюхал? – Не помню. Тебе-то что? Ты глюк, сейчас пропадешь. Я опять останусь один. А ты сигареты еще сломал. Придется еще заказать. – Зачем? – Тебе не понять. У тебя нет ни мозгов, ни души. Знаешь, каково это – проснуться и понять, что тебя бросили? – Господи!!! Да с чего ты взял, что тебя бросили?! Я засмеялся сквозь неконтролируемый слезливый поток. Надо же, какой глюк любопытный! – С того, что проснулся один! Он меня просто убил! Я проснулся, а его нет!! Нет! – Откуда я знал, что ты в такую рань соскочишь? И долбаный дождь не вовремя… – глюк уселся на корточки на пороге, – у них нет доставки, по такой погоде водители боятся ездить, а ты же знаешь – я за руль не сажусь, еле-еле уговорил одного. Хотел тебе сюрприз сделать. А выходит, ты опять меня опередил, – глюк вздохнул. «Видел бы меня Пашка, сижу тут, сам с собой разговариваю. Надо полазить в урне – может, там есть хоть одна целая сигарета, разговор такой забавный намечается, а глюк скоро пропадет, и я так ни до чего и не добазарюсь, да и одному оставаться как-то не хочется». Я глянул на порог – глюк пропал. Черт! Рванул в дом, вытряхнул мусорку прямо на ковер и принялся рыться в обломках сигарет. – Ну и как это называется? Глюк стоял надо мной и имел вполне человеческий вид. «Почти как натуральный», – порадовался я. – Хорошо, что ты не пропал. Я щас закурю, и мы продолжим, а то боюсь, что ты рассосешься, а мне не хочется оставаться совсем одному. То есть я понимаю, что один и сейчас, но ты у меня как настоящий и совсем как он, и мне не так обидно, что он сейчас с кем-то где-то, а я тут жру-пью-накуриваюсь. – Зачем, кстати, так креативно? – Чтобы плохо стало. Чтобы день быстрее прошел. Чтобы вечер быстрее наступил. – Вечер-то тебе зачем? – Ну как же? Я лягу спать, усну, проснусь, а вдруг он вернется, и я сделаю вид, что ничего не было… Или окажется, что все, что сейчас происходит – просто дурной сон. – Мда... Не думал я, конечно, что мы этот день так проведем, но выхода другого не вижу. Иди спать ложись, хватит в мусоре рыться. Я поднял голову: – А как ты думаешь, я успею уснуть, пока ты не испаришься? – Успеешь-успеешь. Я снял халат, не смущаясь глюка, аккуратно повесил его в шкаф, лег в постель, накрылся тонким одеялом. – Обними меня, – попросил жалобно. Почувствовал, как он лег рядом, как в реале, очень осязаемо; его рука скользнула мне под грудь, прижимаясь к сердцу. – Господи, какой же ты глупый у меня, какой же ты у меня маленький, я ведь только хотел подарок тебе ко дню рождения привезти. Я улыбнулся: «Странный глюк, у меня день рождения в октябре». Потом кое-что вспомнил. – А какое сегодня число? – Восьмое августа. – И правда, день рождения, – я обнял его руку своей, – раз День Рождения, значит, я могу загадывать желание? – Можешь. Крепко зажмурившись, прошептал: – Хочу, чтобы, когда я проснусь, Тиграшка был рядом. Серые сумерки за окном. Я в ужасе вздрогнул и широко распахнул глаза. Остановила привычная тяжесть – потрогал, проверяя на реальность, погладил, не до конца веря в собственное счастье. Аккуратно, стараясь не разбудить, повернулся на другой бок. Четкая линия губ, шрамы над бровью, внимательные глаза крупного хищника. – Ты чего не спишь? – прошептал тихо, словно боясь спугнуть. – Выспался. Куда уж больше. С днем рождения, любимый. «Любимый!» – я обхватил его шею руками, спрятал голову на его груди, уткнулся в ключицу, чтобы не разреветься. – Скажи еще раз. – С днем рождения. – Нет. – Любимый. Я никуда от тебя не денусь. Ну, разве что в туалет, на работу, на рыбалку, расписать пульку, – я почувствовал, как он улыбается, – ты всегда будешь знать, где я. Я твой приз, твой выигрыш, твой подарок. У меня отвратительный характер, в гневе я страшен, неуправляем, жесток, жизнь со мной как на пороховой бочке, я очень вспыльчив и очень эмоционален, но я люблю тебя, единственный и неповторимый. А теперь бери свою жопку в охапку и полетели праздновать. Я поднял голову. – Ух ты! Откуда? На столе в ведерной вазе стоял роскошный букет голубых роз, рядом сидел плюшевый панда с огромным бантом на шее, расписанным поздравительными надписями. Я потянул к себе медвежонка, разглядывая шелкографию на кашне, из которого и было сделано затейливое нашейное украшение. – Круто! Мне уже лет сто игрушки не дарили, а розы… вообще никогда. Вдохнул упоительный аромат. – Нравится? – Очень! Спасибо!!! – Одевайся. Полетели. – Шутишь? Куда на ночь глядя? – Праздновать! Отмечать твой День Рождения!