Лекарство от... 2. Лекарство от страха

Паша Димка молчал. Не истерил, не лез с поцелуями, не требовал секса, любви, утешения и понимания. Как-то враз повзрослев, лежал на кровати с закрытыми глазами. Только неровное дыхание и чуть подрагивающие ресницы выдавали – не спит. Переживает. «Я все понимаю, только что я могу сделать? Дитя мегаполиса, хрупкая, нежная, ранимая психика одаренной творческой личности, а тут разборки с плохими дядьками, кровь, поножовщина, стрельбище. Это мне как в лес по грибы. Одним больше, одним меньше – ничего не чувствую, а ребенок…» Глянул еще раз на непривычно притихшего Димку: то ли показалось, то ли свет так лег – словно седая прядка через висок. «Маленький он еще, с таким украшением ходить». Маленький он еще для всего этого. Трассирующими пулями пролетели воспоминания. Перед тем, как спуститься к поджидавшему на скутере Димке, я собрал свои ножи, заменив их теми, что нашлись в камбузе. Протер, аккуратно поместил в ножны на ноге, под брюками. Проверил бывших живых. Затер Димкину кровь, где сумел; где не сумел, смешал с чужой; перетащил трупы и щедро залил все алкоголем. Проверил еще раз, чтобы некому было потом мстить и трепать языком. Разложил так, чтобы живописные группы создавали видимость бандитской разборки: перепили ребятки, пошли разногласия, взыграла горячая кровь, подогретая градусом и наверняка наркотой... собственно говоря, вот и результат – команда в хлам. Включая капитана или хозяина, или кем там был тот увешанный побрякушками тип, что «не сумел справиться с ситуацией» и которого я добивал, оставшись один, с особым удовольствием, понимая, что, во-первых, и так уже не жилец, а во-вторых, потому что непозволительно близко тот стоял к Димке. Я не конченый отморозок, я просто не хотел проблем в чужой стране, а останься кто-то в живых – проблемы обязательно бы возникли: наезды, шантаж, перетягивание каната на тему, кто круче и кто за кем стоит. И это только так… по верхам. Вспомнил Сталина: «Нет человека – нет проблемы», лучше уж так. Надежнее. Скосил глаза. Димка лежал как полотно – бледно и неподвижно. «Ну что мне с ним делать? И орать-то на него не хочется, чтобы сопли подобрал и в норму пришел, и что делать непонятно. Не умею я утешать, да и некого особо было. Вон как переживает. Испугался. Точно бы чокнулся, если бы узнал, что и правда убил. А если бы не убил?» Я призадумался: девять против двоих, я успел метнуть три ножа, все, что было, а дальше – убили бы меня. Наверняка. Прятаться было практически и негде. Кто же знал, что там разборки со стволами, а не романтическое рандеву. Ревнивый Пашка поперся за Димкой, чтобы уличить в измене, а тут такое дело. Выходит, он мне жизнь спас. Я теперь его должник. Сел в кресло, поигрывая ополовиненной бутылкой с водой. Совпадение или?.. Как любит выражаться наш начитанный Шведов, цитируя Вольтера: «Случайностей не существует – всё на этом свете либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвестие». Проще говоря, ничего не бывает просто так. Нет случайностей, есть хорошо спланированные операции и грамотные разработки. Подстава? Кто-то что-то пронюхал? Кто-то очень хитрый? Очень умный? Или очень осторожный, или… очень недоверчивый. На всякий случай я решил перестраховаться. «Черт. Надо возвращаться домой. Пока яхту не обнаружили и рыть не начали. Еперный бабай. Меня вытащат при любом раскладе (если не сочтут, что дешевле грохнуть – шепнуло объективное подсознание), а вот мальца подставлять негоже, не по-пацански это. Значит, пока есть возможность, надо валить. Приедем домой, пусть там «светлые головы» разбираются, что это за наезд такой был – с дурняка или осознанный. «Ищи того, кому это выгодно», – как поговаривал классик при жизни». Зевнул. Цепочка не складывалась. Лишние проблемы сейчас никому нужны не были. Бред… кому сдался кикбоксер, который и спаррингует-то теперь больше для своего удовольствия, чем для устрашения противников. Мой бизнес – это не корпорация, небольшой клуб со средним доходом – крупица, мельче песчинки, легально, с уплатой всех полагающихся налогов. За это не убивают, могли бы попытаться отжать, если дело в бизнесе, он хоть и раскрученный, но до смешного несерьезный. И все же… Меня хотели убить, а Димка в качестве приманки? Или это «пробный шар», чтобы посмотреть, на что способен? Или… совпадение, в которые я не верю? «Надо звонить Шведу, а перед этим… ну все равно же не спит». – Дишка, надо поесть. У тебя есть выбор: здесь или пойдем где-нибудь на берегу перекусим. – Здесь. – Что будешь? – Без разницы, только с водкой. Я пожал плечами. «С водкой, так с водкой. Щитово. Имеет право. Напиться ему сейчас жизненно необходимо», – думал, наблюдая, как он опрокидывает в себя очередную порцию сорокаградусного антидепрессанта, практически не закусывая. – Димаш, заедай, – подвинул к нему сет со слабосоленой семгой, жареными, хрустящими как чипсы, крабами и маринованными гребешками. – Или хоть ушицу похлебай, – я всерьез обеспокоился его здоровьем, видя, с какой стремительностью убывает жидкость из бутылки. – А то что? – пьяно усмехнулся он. – Да ничего, собственно говоря. Роспись отмылась, которую ты в прошлый раз в угаре делал, место ты знаешь, так что если желаешь еще чего нарисовать… – я пожал плечами, демонстрируя полнейшее равнодушие, и развел руки в стороны, дескать, не держу, – уверен, тебя там встретят с распростертыми объятиями и скидку хорошую сделают, как оптовому клиенту. Он покраснел. – Паш… – глаза его стали влажными. – Пашка… Вздохнул, плеснул ему в стакан еще: – Я пошутил. Пей, я покараулю. Он недоверчиво заглянул мне в глаза. – Паш, ты меня любишь? – Началось! Хотя обычно первая фраза звучит «Ты меня уважаешь?» – Я не могу с тобой лететь, – он потянулся к бутылке, посмотрел на булькающую на дне жидкость как на что-то чужеродное, потряс, поставил на стол, подальше от себя, подпер голову руками, – я людей убил, мне вышка светит. Я с трудом прогнал желание постебаться. «Надо же, как его плющит». – Дим, забыли. Что ты заладил – «убил, убил». Ранил, я сказал. Все, проехали. Есть что еще сказать – говори, нет – спать ложись, я вещи пока соберу и билеты поменяю. Завтра вылетаем. Он обхватил голову руками, застонал муторно и жалостливо. – Ну чего ты такой упертый, а? Я же тебе говорю: Нельзя мне. Я людей убил у себя дома. И этих убил, что бы ты мне там не говорил. Уж поверь мне, раненого от убитого я отличить сумею. Если совместят пальцы… я не хочу в тюрьму, ты же понимаешь, мне нельзя туда-а-а. За убийства нет срока давности, и самооборону тут за уши не притянешь. Я убийца, Паш. – У-у-у! – загрустил я, слушая эти причитания и проклиная тот день, когда мне в голову пришла бредовая идея отучить парня смотреть мультяшки и подсадить на психоделические фильмы. Втянулся, блин, в измененную реальность. Кажись, он мне сейчас «Матрицу» пересказывать начнет. А может, что из последнего? Я в надежде глянул на замершего пацана и подбодрил: – Рассказывай. – О чем? – опешил он. – Да о чем хочешь. Ночь длинная. Можешь про убийства, а можешь про то, как ты докатился до жизни такой, – я придал лицу подобающее случаю выражение серьезности, готовый принять рикошетом, что это я его «докатил» своим вмешательством в его личное жизненное пространство. Он молчал. Неторопливо опустошал блюдо с морепродуктами, прислушивался к чему-то и молчал. Ждать надоело. Я уж понадеялся на экшен, а тут облом. Накололи, что ли? Хренушки. Назвался груздем, пусть теперь и сочиняет. – Не томи, Дим, ты уже начал каяться, продолжай. Я так понимаю, что у себя дома ты был матерым засранцем и антигероем. Лавры Раскольникова тебя не возбуждали – к «старушкам» любого возраста ты равнодушен, но крутые ребята, составляющие тебе конкуренцию на фронте сексуальных утех, разум твой подростковый травмировали, и чтобы не мучиться напрасным вожделением, не находя понимания ни у них, ни со стороны окружающих, ты взялся за оружие. – Как-то ты странно все интерпретируешь, – попытался вникнуть нетрезвый Димка в изложенную мной версию своего падения. – Вообще-то все не так было. Все было проще. Я просто хотел доказать отцу, что круче меня только яйца, а в итоге три трупа… или пять, такую версию я тоже слышал, но три мои – это точно. Я не настолько «зеленый», что не смогу по весу отличить начинку в волыне, в какой-то момент я еще подумал, что ствол тяжелее, чем должен быть, но перепроверять не стал, списал все на адреналин, да и мысль показалась дикой, не мог же я в самом деле холостые с боевыми спутать, это вообще надо быть ку-ку. А потом, когда случилось все это, мозг сломал, все думал, когда поменяли и кто, а потом плюнул, какая разница, трупов-то от этого меньше не стало. Я кивнул. Сумбурно, непонятно, но, как было сказано выше, «вся ночь впереди», ща раскручу его на сериальчик. – А потом? – А что потом? Потом отец узнал или как-то догадался, он же не за красивые глазки звания, награды и должности получал. Я же тебе рассказывал – кадровый офицер, да еще и потомственный разведчик. Вызвал к себе в кабинет, долго так рассматривал, как неведомую зверушку, как мутанта чернобыльского, морщился брезгливо. Потом со словами «возьми все необходимое и пиздуй отсюда к чертовой матери» протянул конверт. Вот, в принципе, и все. В конверте был паспорт с моей рожей, но с другой фамилией, деньги и аттестат о законченном среднем образовании, хотя до конца учебы еще полторы четверти оставалось, на ту же фамилию, что и паспорт. С таким напутствием, сам понимаешь, ехать мне было все равно в каком направлении. Сел на первый поезд и вышел на конечной. – Отец тебя не искал, выходит? Ни разу не пытался узнать – как ты, что с тобой? Ты даже не попытался ему объяснить… Дима Я сполз под стол, таким забавным мне это показалось: – Объяснить? Отцу! Что?! Что я перепутал боевые патроны с холостыми?!! Да это как рыбу не отличить от мяса! Да и кто бы меня слушать стал? А искать… На хули я ему сдался? Клякса безобразная на всей потомственной династии и его безупречной репутации. Я до сих пор думаю, что же его в конце концов доконало – то, что я гей или Стрелок? – Гейский стрелок. Складно брешешь. Я аж заслушался. У меня иногда чувство появляется, что ты на наркоте сидишь, только на какой, не пойму. Склеры как у младенца. Зрачки нормальные, вены чистые. Но бывает, такое несешь… вот как сейчас, например. Ну-ка, посмотри на меня. – Фома неверующий. Кроме алкоголя, в моей крови ничего нет. Я не употребляю. – Да ну?!! – Пашка ехидно прищурился. – Ну кроме того последнего раза... – я покраснел, припомнив голубых слонов, джина и марсианок. – Могу дыхнуть, если хочешь, с другими анализами сложнее. Ситуация забавляла. Было бы совсем весело, если бы я хоть на миллионную долю верил, что мои отпечатки с того, прошлого дела нигде не фигурируют и не всплывут при повторном рецидиве. Что пальчики не высветятся при переходе границы, и что меня не упрячут всерьез и надолго. Что там мне предъявят – международный шпионаж? Терроризм? Убийство? Ну да, убийством в состоянии аффекта это и было. Пятерых, как с куста. Если Пашка мне не поверит, пришьют групповуху, а это совсем пиздец. Я вроде как по делу и по заслугам, а он-то за что? Значит, надо, чтобы поверил. Выпил я достаточно, но мозги работали на удивление ясно. Паша – Ты мне не веришь? – Не-а! – А то, что я пять человек замочил, ты разве не видел собственными глазами? – Я же не проверял пулевые отверстия. Там, поди, раненые, – сказал я, глядя честными глазами на него. – Сами полезли – сами получили. Отлежатся в лазарете, и все, – гнул я свое, уж очень интересно было наблюдать, как реагирует Димкина психика на подобный стресс. Реакция-то у всех разная. Он вот, гнать начинает и байки травить. «Вот бы полиграф сейчас», – облизнулся я, представив, как машинка бы задымилась и крякнула. – Паш, там нет раненых, – вторгся в мое сознание голос объекта изучения, – там трупы. А чтобы тебе ясно стало, что я не шучу и насколько все серьезно, лови явку с повинной. Сливаюсь. Дишка выцедил в стакан остатки водки, выпил залпом. – Помнишь убийство инкассаторов? Громкое дело было. Во всех новостях чуть ли не с месяц крутили ориентировку и предложение о вознаграждении за любую информацию о третьем члене банды, которому удалось скрыться с места преступления с награбленным. Я тебе напишу на бумажке две цифры. Суммы: одна, что была в машине, другая – что так и не нашли. – Тоже мне Вольф Мессинг! – обиделся я, разочаровавшись в Димкиной фантазии. – Эти цифры каждый малец знает, и по телику говорили, и в сводках писали. Неинтересно. –Я тебе настоящие напишу, а не те, что по ящику озвучивали. Швед с его связями быстро до истины дороется. Ну что, писать? – Пиши, мелкий интриган! Порази меня! Швед наш до сих пор генерала с такой фамилией, как у тебя, сыскать не может. Все ноги у бедного в мозолях от хождения по паспортным столам, – прикололся я. – Теперь ты понимаешь, почему… – Конечно, – включился я в игру, – Дим. Ты, кстати, Дима или нет? Он помялся. Говорить ему явно не хотелось, но как в присказке – сказавши «А»… не тяни с остальным алфавитом. – Не совсем. У генерала не было сына с таким именем, для всех я Дима, надеюсь, им и останусь, мне нравится. Новое имя, новая судьба, новая жизнь. – Андерсен ты мой! Хотя нет, Шахерезада! Пиши свои цифры, авось да угадаешь. Куплю тогда тебе хрустальный шар, бубен, карты таро и открою центр по коррекции Судьбы. Будешь бабло косить в свободное от танцев и сочинения мемуаров время. Дима Я пожал плечами, взял ручку, бланк отеля. Вздохнул. «Или он меня сейчас сам сдаст, или придется рассказывать долгую и, увы, правдивую историю моего грехопадения. Еще неизвестно, как на это отреагирует любимый. Это сейчас он стебается, а когда поймет, что все, что я сказал – правда, боюсь, от «любви» и камня на камне не останется. И будет мне как в той песне – «Я спросил у ясеня, где моя любимая?». Звезданет по темечку и первым же рейсом в наручниках домой, это в лучшем случае, а в худшем…» Додумать я не успел. –Не тяни резину, пиши давай свои циферки, «шпиён» всех времен и народов, мне страсть как поинтриговать Шведова хочется, – он хохотнул, – представляю его рожу. Потом снова переключился на меня: – Дим, ну в кого ты такой мутный?! Тебе что, лавры Маты Хари покоя не дают? Ну так какие твои годы, наверстаешь, успеешь. Ну чего ты тень на плетень-то наводишь? Интерес к своей персоне, что ли, подогреваешь таким образом? Думаешь, я подустал от тебя или мне экстримчику не хватает? Успокойся ты наконец! Если я к тебе каждые пять минут не лезу, это же не значит, что я налево намылился. Мне и тебя выше крыши. А заскучаю, так теперь знаю, как развлечься – выпущу тебя в красном платье да при параде и буду потом отбивать. Заодно и ты потренируешься ногами махать. Дим… ну улыбнись, чего ты такой смурной? – Ты мне не веришь… – Проехали. Что ты как попугай, в самом деле? Я быстро, пока не передумал, написал цифры и сунул ему под нос. – Звони Михалычу. Это, – тыкнул указательным пальцем, – то, что в кассе было, эта сумма ушла вместе со Стрелком. – Бля, достал! – Пашка схватил телефон и злой как черт вылетел на веранду. – Сколько лет, сколько зим! – раздалось с улицы. Я вытянулся на кровати, как был – в штанах и футболке, и приготовился ждать. Страшно не было. Было ощущение, что смотришь в пропасть, которая медленно расползается под твоими ногами. Минут через десять появился Пашка. Улегся рядом. Закинул руки за голову. Не стебался, не лез, не приставал. Выходит, дело совсем плохо. «Любовь ушла, завяли помидоры». Непривычная тишина резала уши. «Если бы я тогда не выстрелил…» – Мож, еще что закажем? Я повернул к нему голову. Высокие скулы, прямой нос, рассеченная в нескольких местах левая бровь, шрам под подбородком, плотно сжатые губы, черная грива отросших волос, в которые так приятно зарываться руками... Все вертящиеся на языке слова сгинули стаей пуганых ворон, мысли расползлись, забившись по щелям и норам. Осталось только: «Я сам палач своего счастья. Кто меня дергал за язык-то? Можно было разыграть истерику и свалить. Нашел бы контрабандистов, перебрался бы на другой остров, потом еще куда, потом домой. Одному завсегда проще уходить, чем вдвоем. Какого хрена я ломанулся каяться? Перед смертью, что ли?» – Ты чего молчишь? Телефон пискнул, пришло сообщение. Пашка прочел. Я даже не услышал, а скорее почувствовал его облегченный выдох. «Выходит, поверил». – Ну и куда ты деньги дел? И как волок такую тяжесть, болезный? Поди, не просто было с таким грузом от погони уходить? Как наяву вижу эту картину. Несется по переулку моя «девочка». Каблучки разъезжаются, платьишко парашютом, с губ пена срывается, а на горбу у нее шесть здоровых мешка, как раз на сумму, что ты указал. Хотя первая цифра правильная. Как угадал-то только… – Вторая тоже правильная. Это сумма, заявленная на аукционе за цацки, что я взял. Кольцо и серьги в гарнитуре. Еще там были какие-то металлические пластинки с иероглифами. – Хорошо, допустим на секунду – я поверил, что ты был тем третьим, что чудом ушел. Двух матерых бандитов, значит, завалили, а мальчишка, бред какой-то, как сквозь пальцы просочился. Собаки, вертолеты, СОБР. Ты в воздухе растворился вместе с награбленным, что ли, или у тебя шапка невидимка была? – Собаки след не взяли. Растворяться не понадобилось. Перебежал в переулок на соседней улице, переоделся и пошел в зал заниматься. Танцевальная школа моя там была. – А антиквариат куда дел? – В банку с черным перцем и кофе сунул. – И… Допустим. Хладнокровный ты мой отморозок с богатой фантазией, странными знакомцами и даром ясновидения. Тебе сколько лет-то на ту пору было, чтобы с бандитами матерыми якшаться? Ты же школьником был, а у тех не по одной ходке за плечами. Вы даже чисто теоретически пересечься не могли. Да и зачистка там была колоссальная, тебя бы сразу нашли. – Как видишь, не нашли. Искали-то мужика, подстать тем двоим, как ты и заметил, ну или просто мужика, или бабу, ну никак ни школьника. – Ну да, Швед написал, что про третьего сплошные непонятки – растворился, как сквозь землю провалился, вроде мужик, но могла быть и баба. И побрякушки те царские ни разу нигде не всплыли. Значит… или грохнули давно этого третьего, или больно хитрожопым оказался. Ты-то каким боком во всей этой истории? Мозговым центром у этой шоблы был? В шестнадцать лет бандой матерых уголовников командовал? Пашка не верил. Жевал губы, чтобы не заржать, и напирал голосом, видимо, думая расколоть меня. А я и так кололся, дальше некуда. Правда лезла из меня черной жижей, заливая мир вокруг. – Я отцу доказывал, что характер у меня дедушкин и сексуальная ориентация тут никакого значения не имеет, – сказал спокойно, почти равнодушно. – Было бы странно, если бы, живя в семье военных, я не интересовался оружием. Отец так радовался, когда меня в тире наблюдал. Хоть что-то у меня, с его очки зрения, от мужика было. Не могу сказать, что мне нравилось стрелять, мне нравилась приятная тяжесть в руке, рукоятка удобная в ладони. Я знал, что всегда попаду, и знал, что зачем-то мне это умение пригодится. Фанатом стрельбищ был Андрюшка. Вот с ним я и таскался то по тирам, то на охоту белок пострелять. Еще я угонял машины, «на слабо». Ну, это совсем детство было. А один раз угнал с базы «вертушку», – я расплылся в улыбке, вспомнив, сколько переполоху тогда наделал. – Я тогда, с инкассаторами, даже не напугался, потому что не понял, что все по-взрослому, взаправду. В интернете с мужиками познакомились. Они стрелка для игры «в полевых условиях» искали. А у меня на аватарке мишень с показателями была, ник «Снайпер». Фотки там… соответствующие. Все как по заказу. Я киллером представился, типа постебаться, выслал им свою работу – портрет Фюрера пулями, а они и ухватились. Встречу в баре назначили. Прикинь, какие у них глаза стали, когда вместо «Терминатора» мальчик в школьной форме за столик приземлился. Весь такой правильный, только с хвостиком. Меня там чуть не грохнули за такую подставу. Послали далеко и надолго, а потом сами и разыскали. То ли у них никого лучше не было, то ли решили, что школьник дешевле обойдется, а скорей всего подумали, что убрать проще будет. Я до последнего не верил, что на дело иду, что стрелять в людей придется. Была у меня глупая мысль, что это мне отец проверку на вшивость устраивает, а потом, когда все завертелось, отступать уже поздно было. Хотя… до последнего верил, что все не по-настоящему. Что патроны не боевые, что кровь – брусничное варенье, что мужики эти не настоящие бандиты, а ряженые. Для меня это до последнего игра была. Как «Зарница», помнишь? Надо было показать ловкость, умение ориентироваться в ситуации, принимать решение, ну и притащить какой-нибудь сувенир, как доказательство крутизны. Я когда в машину сунулся, там дверцы сейфа открыты, деньги макулатурой валяются… так много… мне и в голову не пришло, что они настоящие, подумал тогда – надо же, сколько на ксероксе бумаги извели. Слитки золотые, говорят, там были. Может, и были, я не обратил внимание, мне надо было что-то не громоздкое, но аргументирующее. Сунул лапку поглубже, цапнул, что подвернулось, удивился еще, что бижутерия такая тяжелая, и драпанул. Это я рассказываю долго, а происходило все ой как быстро. Интересно все было. Стреляли. Кричали. Я тоже стрелял. Я даже не особо расстроился, когда увидел своих подельников на асфальте. Не поверил, что мертвые. Добежал до здания, где у нас школа танцев была, прошел через кафешку, взял там пакетики с перцем, купил банку кофе. И счастливый-довольный, что я такой молодец, сунул в кофе добытое, присыпал перцем, кинул в спортивную сумку и спокойно пошел заниматься. У меня даже ничего не екнуло, когда менты с собаками забежали, спрашивать начали, кто что видел или слышал, я по-прежнему воспринимал это как игру. Восторгался только размахом и количеством потраченного на такое шоу бабла. А еще думал, что придет вечером мой родитель домой, а я ему под нос эту банку – накось выкуси, гордись, я хоть и гей, но всех твоих, с правильной ориентацией, сделал. А потом включил телевизор и узнал про дерзкое ограбление инкассаторской машины, про сумму вознаграждения, назначенную за любую информацию о третьем подельнике, который не долго пробудет на свободе и понесет заслуженное наказание как за совершенные убийства, так и за хищение государственной собственности. – Все? – Теперь все. – Где пистолет? Я обрадовался, что он не спросил про царские цацки. – В озеро выбросил. – Где ты его вообще взял? – Гоша с Сережей, подельники то бишь мои, притащили. Пристрелял, потренировался с недельку и «Алга, Комсомол». – Макаров? – Будешь смеяться – Beretta, как у Джеймса Бонда, я еще поэтому и подумал, что Игра. – Оружие утопил, а где отпечатки оставил? – Да везде. Я же не в перчатках работал. На сейфе, когда за доказательством своей крутизны полез, мне же и в голову не могло прийти, что все взаправду. Так что вот… – Какого хрена ты вообще стрелял?! – Когда? – осторожно спросил я, мож, он чего не понял из моего рассказа. – Сегодня! Я покосился на него и отвернулся. Даже если бы у меня была возможность переиграть, я бы все равно стрелял. Промолчал, не сочтя нужным заниматься риторикой и вдаваться в принципы моей кривой логики. – Дим. Черт! Как мне тебя теперь звать? – Димой, мне, правда, нравится, – несмело улыбнулся, повернулся к нему, радуясь, что хоть и орет, но не проклинает и не обзывает убийцей, не показывает на дверь и не говорит «пиздуй отсюда». – Паш, пойдем что-нибудь съедим. Я столько сожрал, но мой желудок почему-то урчит, подает признаки бедствия и просит кормежки. Наверное, он спятил от всего пережитого. – О! Как волшебно звучат из твоих уст эти слова! Как музыка! Опять сюда заказать? – Давай погуляем, на берегу посидим, морем подышим, если бы что-то... то нас бы уже нашли, наверное. Есть слабая надежда, что тем тоже лишние проблемы не нужны. Но трупы… кто-то же их должен был найти, убрать, заявить или не заявить, попытаться найти того, кто учинил этот беспредел, отомстить. Странно конечно, что нас еще не ищут и по ящику ничего не говорят. Раненые ведь наверняка уже сообщили куда надо. Паша Сказать, что раненых там однозначно нет, я почему-то не решился, как и про то, что трупаков там не четыре, не пять, а… чуть больше. Хотя мне-то чего таиться – психопат с завышенной самооценкой – убить, как посрать. – Не бзди, прорвемся или сядем. Вместе, – успокоил я загрустившего компаньона. – Ты уверен, что ты гей? Димка удивленно поднял брови. – Эта дикая история про вредного мальчика-оторву, падкого до чужого имущества, никак не вяжется с другим мальчиком, который танцует на шесте, стесняется попросить лишнюю шоколадку и стонет так, что все кошки в округе давно передохли от зависти. Да еще и твои снайперские навыки тут вообще не в тему, и уши школы диверсантов – ведь научил же тебя кто-то, как сбить собак со следу, почему вот только про отпечатки пальцев не вспомнил? Он покраснел. – Я же думал – Игра. В перчатках стрелять неудобно, а собаки… они всегда в теме, их же тоже тренировать надо, нахрена мне покусы, а вдруг бы оттащить не успели, так что я сам о себе позаботился. Знал бы, как сложится… Он тяжко вздохнул, помялся, опустил голову, поковырял песочек ногой. И словно перекрестившись, спросил: – Я тебе по-прежнему нравлюсь? – А с чего бы ты мне разонравился? У тебя что, за последние сутки хвост вырос или жабры проклюнулись? О! Место освободилось! Я схватил его за руку и потащил к столику у воды. – Ляпота! Жаль, что придется так рано уезжать, мы и месяца не пробыли, столько еще интересного не увидели, не все я еще попробовал из того, что ты с таким аппетитом по утрам – если двенадцать дня можно назвать утром – уплетаешь. Меня живой паук только на то, чтобы прихлопнуть его тапком, вдохновляет, а ты их трескаешь, аж поскуливаешь. – Вкусно же. Сплошные протеины. Полезно и питательно. – Он же мух ест! Ой, прости, погорячился, ты же тоже… – Пашка! – Что «Пашка»?! Ешь! Я сам видел! Видел-видел, не отпирайся. – Это не мухи, это сверчки в шоколаде, кузнечики в кляре, осы. Пауки, правда, очень вкусные. А есть еще мучные черви… – Ой, молчи, а то меня вырвет! Никаких насекомых на ночь! Нормальную еду закажем! – Членистоногих? – Ракообразных!!! – Да ну тебя! – И тебя! Вместе со мной! Дима В итоге заказали по четыре палочки шашлычка из рыбного ассорти, супчик том ям, тарелку маленьких жареных крабов к пиву, а соусы рис и овощи нам уже принесли бонусом. Мы, как влюбленная парочка, сидели за столиком на двоих, украшенным красной плавающей свечкой в виде сердечка, цедили пиво, смотрели на лунную дорожку и держались за руки. То есть Пашка смотрел на море, а я пялился на него. Чужие созвездия… – В голове не укладывается, – сказал он тихо, покосившись в мою сторону. «Зря я ему все рассказал, – подумал я тоскливо, – как такое уложиться-то может? Вместо безобидной танцовщицы с модельной внешностью обнаружить у себя в постели отморозка, убийцу и вора, за информацию о котором назначена вполне так не хилая награда. Это нервы еще те иметь надо». Хотелось выть, орать и кататься по песку, а еще хотелось отгрызть собственный бестолковый язык под корень, к чертовой матери. Я уткнулся носом в тарелку, потому что, кроме как расстаться с негодной частью моего тела, еще очень сильно хотелось зареветь. От отчаяния, бессилия и несправедливости. Как девчонке. Спасительное наркозное действие водки ослабло, пиво не догоняло. С ухающим сердцем я осознал, как все херово и надеяться-то, собственно говоря, не на что, и обманывать себя верх идиотизма, и… – …если бы ты не стрелял, мы бы сейчас не разглагольствовали тут с тобой. Я вышел из оцепенения, поднял голову, не веря собственным ушам: «Не послышалось ли?» Пашка смотрел на меня… ну не с восхищением, конечно, но и не с брезгливостью, это уж точно. В глазах у него горело что-то такое… сочувствие ли, понимание. Что-то такое, что давало шанс, что не прогонит, не пошлет. Он не лыбился как недоумок, не понимающий ситуацию, он смотрел как человек, принявший решение и отвечающий за свои действия. – Если бы я тогда не напился, а потом не поперся бы докапываться до истины и восстанавливать справедливость и ты бы не рванул за мной… – Я бы рванул, – сказал он, разглядывая меня с многообещающей улыбкой. – Я бы стрелял, – посмотрел ему в глаза, «мне нечего больше скрывать», – тут без вариантов, – и почувствовал, как предательская слеза поползла по щеке. – Не реви, – его рука у моего лица. И потом несмело: – Ты уверен, что ты гей и тебе это нравится? Я кивнул, не понимая, к чему он клонит. Он потянулся через столик, легко коснулся губ. – Что-нибудь придумаем. – Я в тебя верю! Давай еще пива возьмем. – И крабов! – И крабов. Крупные белые звезды как жемчуг по темно-синему бархату. Красное восковое сердечко медленно таяло в бокале. Я перебрался на его колени, запустил пальцы в его волосы, вдохнул знакомый запах, затих. Титановое кольцо надежных рук на спине. Успокоился. Никто не улюлюкал, не свистел, не матерился. Здесь это никого не раздражало. – Знаешь, что мне тут особо нравятся? – нарушил тишину он. – Геи в павлиньих перьях? – Нет, то, что тут под любой едой, даже на улицах, есть надписи на английском. Хотя бы понимаешь, что ешь, когда рискуешь это взять. Я рассмеялся. Ни к чему не обязывающий разговор. Возможно, последняя спокойная ночь в нашей жизни: – Я люблю тебя. – Я тебя тоже люблю, отморозок, вор, бандит и убийца. Мы неспешно шли по полосе прибоя к своему отелю. Его пальцы переплелись с моими, он остановился, привлек к себе, зарылся мне в рыжие пряди, вдохнул запах, потерся лицом о волосы, стараясь вобрать меня в себя и оставить на мне свой след. Счастье? Наверное, это оно. Наверно, я все-таки вытянул свой счастливый билетик.