Лекарство от... 2. Лекарство от страха

Дима Я просыпался и опять засыпал, проваливался, падал в забытье. Поднимал тяжелые веки и лениво смотрел в потолок. Ничего делать не хотелось, то есть абсолютно. Серое вещество растеклось ванильными лужицами классического идиотизма. Где-то зачатками сопротивляющегося сознания я догадывался, что что-то не так, но не мог понять, что; не улавливал связь между собой и этой комнатой, не мог сконцентрироваться. Как только пытался запустить мыслительный процесс, начиналась адская возня под черепом, и приходилось переключаться на успокоительное созерцание обоев на стенах, чтобы избежать выплеска мозга через ноздри и глазные яблоки. Шторм в голове утихал, и я опять пытался думать. Решать логические задачки и цитировать классиков – это не для меня, но надо хотя бы вспомнить, кто я и что тут делаю. Что-то мне подсказывало, что это жизненно необходимо, пока я еще не деградировал – деградировала? – окончательно и не превратился… хотя, наверное, я все же женщина: у меня нет волос на лице, зато очень густые длинные и красивые волосы на голове, я их ощущал, видел, стоило слегка скосить глаза на сторону… не превратилась в писающее под себя животное. За стеной играла музыка. Шопен? Шопенгауэр? Штраус? Шер? Кто все эти мужчины, и откуда мне известны эти фамилии? Они мои любовники? Какой странный выбор – все на «Ш». Я – типичная безобидная сумасбродка, которая надоела родственникам, и они решили таким образом избавиться от меня, или опасная для окружающих маньячка? А это не иначе тюрьма строгого режима, ведь на окнах решетки и мою дверь никогда не оставляют открытой. А может, я просто несчастная больная женщина, и это больница, где меня пытаются спасти, вылечить от страшного недуга? Вот штатив для системы, еще мне дают лекарства, от которых меня тошнит. А может, меня тошнит не от лекарств, а от жизни? Я устала. И все же… Мне кажется… нет, я даже уверена, у меня был кто-то… или есть… наверное, все же был… Любимый. С трудом встала с кровати, подковыляла к окну, еле передвигая ноги. Память. Хотя бы кусочек, чтобы было за что зацепиться, чтобы вспомнить, клочочек, обрывок затертых воспоминаний. Любимый. Закрыла глаза, прижалась к рифлёному стеклу. Через боль, через вынос мозга, через головокружение и сухость во рту. «Любимый! Я знаю, ты есть». Я это чувствовала чем-то там внизу живота, таким же инертным и неподвижным, как я сама. Каким-то уцелевшим осколком моей прежней жизни. Любимый, помоги. Чуть-чуть, совсем немножко, подтолкни, подскажи, мне надо… вспомнить… настоящую меня, прежнюю. Какой ты знаешь меня? Блондинкой? Брюнеткой? Рыжей? Стройной? Толстой? Красивой? Уродливой? Нежной? Капризной? Истеричной? Целеустремленной? Сильной? Жестокой? Какой… Ты… Меня… Помнишь? Какой я была для тебя? Тут меня зовут Нол, и я женщина – если руководствоваться исключительно собственными ощущениями и ничем более. Я отошла от окна и побрела к зеркалу, старательно вгляделась в отражение. У отражения серые тусклые глаза и рыже-русые колорированные волосы, старые шрамы над левой бровью и над правой, но их видно, только если очень внимательно разглядывать лицо, вряд ли это кто-то будет делать без особой на то надобности – лицо как лицо, не уродина, не красавица, обыкновенное, никакое, чужое… Все мои дни в этом Богом и людьми забытом месте протекали однотипно и безрадостно: доктор – так он себя просил звать, завтрак, капельницы, пилюли, обед, что-то липко-тошнотворное из бутылочки с вымаранной этикеткой, ужин, доктор, укол, сон. Сны. Яркие, широкоформатные, страшные. Машина несется на бешеной скорости, у меня вывернуты руки, синячище в пол-лица, кровь на белом в горошек сарафане. Меня бросают в какую-то яму, заваливают сверху ветками… я лежу, задыхаясь от вони и боли, чуть скашиваю глаза, и если бы голос давно не покинул меня, орала бы долго и пронзительно – в лицо мне смотрит пустыми глазницами огромный череп мутанта. Если можно потерять сознание лежа, да еще и во сне, то я его теряю теперь уже не от боли и вони, а от ужаса. Нестерпимо болит голова и все тело, кажется, я одна сплошная гематома, запекшаяся в крови. Я с трудом открываю глаз (второй, заплывший, вообще не подает признаков жизни) – надо же убедиться, что мутантов не существует. Череп никуда не исчез, он тут, рядом, таращится на меня черной пустотой глазниц. Я пытаюсь подняться и тут же падаю в склизкое, вонючее месиво. Вырываюсь, в надежде проснуться. Пальцы касаются чего-то острого, и… Во сне я подтянула к мерцающей боли в животе сперва одну ногу, затем вторую; кроша зубы, кое-как села и открыла глаза. Оба! Сквозь красную пелену на меня смотрели… черепа. Маленькие и большие, не человеческие. Что-то щелкнуло в голове и отключилось. Я смотрела на все со стороны, единственный зритель в кинотеатре при показе документального фильма ужасов со спецэффектом присутствия. Смотрела, не в силах отвести глаз. От той, другой, которая есть я… Видела, слышала и ощущала то же самое, что и она – жужжание обожравшихся падалью мух, гнилостный запах разлагающихся тел, толстых белых личинок в хлюпающей жиже под собой. Боль, наша общая боль, стала монотонно-саднящей, привычной, долгоиграющей, как нескончаемая песня кочевника. И мы обе взмыли под облака... свободными. Сверху, через мутную пелену, смотрели вниз на распластанное тело. Лениво рассуждали об испорченном платье, которое не отстирает теперь ни один порошок, о том, что волосы давно пора бы подстричь, а не ходить с дебильным хвостом, как школьница, о том, что девушке не пристало лежать в такой некрасивой позе – а вдруг кто найдет. Мамочка! Давно забытое – ударом в грудь. Мамочка… А вдруг меня и правда найдут, и мама моя узнает, что я как собака сдохла (другого слова и не подберешь) в скотомогильнике! Мамочка! Надо выбираться! Тем более дорога рядом, я же ее видела сверху. Дорогу, немногочисленные строения и взлетную полосу маленького аэродрома с букашками техники на ней. На животе, опираясь руками и отталкиваясь ногами, я ползу между остатков рогов, голов и тел в мокром, зловонном и хлюпающем. Ползу на ощупь, не открывая глаз, чтобы не заорать, не сойти сума. Ползу до тех пор, пока не начинаю чувствовать твердую почву. И только тогда, выбравшись на сухое, я решаюсь передохнуть. Но глаза так и не открываю, зная прекрасно, что не выдержу, если еще раз увижу это место, со всем этим… Меня рвет, полощет ржавым, наверняка кроваво-красным. Ползу и блюю, блюю и ползу. В желудке давно уже ничего не осталось, но меня выворачивает чуть ли не на каждом метре. Слез нет. Мысль только одна – впереди дорога и, чтобы выжить, надо доползти. Во что бы то ни стало доползти. Голову словно отключили. Остался только двигательный рефлекс. Не открывая глаз, рихтую животом поверхность, камни, кочки, колючки; я не чувствую боли, вообще ничего не чувствую, кроме страха. Боюсь обернуться, боюсь, что если остановлюсь и оглянусь – то, что осталось за спиной, набросится, утянет обратно в липкое, мерзкое, мертвое. Даже теряя сознание, я продолжаю двигаться, обдирая в кровь руки, ноги, живот. Ужас щелкает коровьими челюстями и вгоняет в холодный пот. Открыть глаза я осмелилась только тогда, когда ощутила под собой относительно теплую и ровную поверхность. Тело обмякло и вырубилось. Зато, как ни странно, проснулся мозг. Проснулся и размечтался. Несмотря на весь ужас происходящего, мозг мечтал о… Любви. О Большой. Настоящей. Такой, чтобы Раз и На Всю оставшуюся Жизнь! Без предательства, без унижения, без отчаяния. Я всхлипнула, размазывая кровь и сопли по разбитому лицу. Та девушка, внизу, наконец-то сумела заплакать. Свернувшись в позе эмбриона, посреди дороги лежал сине-фиолетовый окровавленный ошметок того, что раньше было 88-58-88. Лежал и мечтал о Чуде: о том, что сейчас, вот буквально с минуты на минуту, остановится белоснежная машина, выйдет из нее светловолосый зеленоглазый принц с честными намерениями и увидит, какая она из себя вся сказочно необыкновенная, добрая, нежная, отзывчивая. Отмоет от грязи, купит новый сарафан, увезет в чужедальнюю страну, где назовет своей нареченной. Единственной. Любимой. И родятся у них дети – мальчик и девочка, и... Завизжали тормоза. Машина остановилась. Она хотела приподняться и улыбнуться, чтобы поприветствовать Принца, но сил хватило только на то, чтобы шевельнуть пальцами. Сильные мужские руки взяли ее за лодыжки и оттащили с дороги на обочину. Дверца машины чуть слышно чмокнула, закрываясь, и Принц укатил дальше. Она бездумно слушала, как шелестят шинами изредка проезжающие машины. Тело, просыпаясь, разболелось так, что единственным выходом было ползти обратно на дорогу, в надежде, что... Что черная спортивная ВМW с голубоглазым брюнетом за рулем с криминальным прошлым и «пушкой» под сиденьем обязательно заинтересуется ее еще не до конца охладевшими останками; и будет она тогда его верной помощницей и соратницей, и пистолет чистить научится, и пули с гравировкой отливать, и будет она ему предана как собака, и родит ему двух сыновей, и... Пронеслась машина, чуть не раздавив ей ноги. Пошел дождь. Били тугие струи по ранам, по синякам, по голове. Смывали кровь, пот, грязь, и поняла она тогда, что, коли хочет выжить, коли хочет, чтобы у нее был хоть кто-то, надо встать и идти. ВСТАТЬ И ИДТИ. Никто не появится и не спасет. Нет на свете Принцев и нет Благородных бандитов, а в сериалах все ложь, и не с ее Счастьем ждать помощи, НАДО спасать себя самой. Это не я, это кто-то другой, я бы не выдержала, я бы не смогла. Я осталась лежать там, в той яме, я… умерла, я бы все равно не смогла жить такой, это кто-то другой, не я... Господи, преврати меня хоть в кого-нибудь, в лягушку-попрыгушку, зайку-побегайку, если ты не хочешь лишить меня памяти, то помоги мне хотя бы жить с этим. Небо резануло алым росчерком, дождь стал тише и, кажется, даже теплее, женщина поднялась и, прихрамывая, пошла. И чем дальше она уходила, тем шире становились ее плечи, меньше грудь, длиннее ноги, тело обрастало мышцами, наливалось силой и уверенностью. Теперь она точно знала, что дойдет. И знала, что жизнь ее будет полна лишений и невзгод. И знала, что будет у нее один-единственный ребенок – девочка. И будет у этой девочки все то, что намечтает женщина, пока идет, улыбаясь, ДОМОЙ. ДОМОЙ! Меня подбросило, словно на раскалённых углях. Повернул голову – иглы в вене не было, видать, ночью дернулся, браслет, фиксирующий руку, расстегнулся, система выскочила, и сейчас она не спеша роняла ядовитые капли в пол. Вытер мокрый лоб. Приснится же такое. Последнее, что я помню отчетливо – инопланетянина, который махал руками и разевал рот. Может, хотел предупредить? Я встал с кровати, с интересом огляделся по сторонам, оценивая обстановку. «Сразу за этим меня треснули по кумполу, и вот результат, – подошел к платяному шкафу, распахнул дверцы, – нахожусь непонятно где и прикидываюсь… бабой». Внутри находились исключительно женские шмотки. Рука непроизвольно дернулась вниз. Не баба! Пипец как странно. Если я не женщина, и не я притащил сюда это барахло, значит, кто-то хотел, чтобы я думал, что женщина. Кому-то зачем-то надо пудрить мне мозги. Ну да… меня же еще чем-то обкалывали и прикармливали для надежности. Я содрогнулся, вспомнив увиденные во сне кошмары. Приснится же такое. Хотя смысл, в принципе, ясен – «не верь, не бойся, не проси» – надеяться не на кого. А вот дочь – это тема. Знать бы где взять, вот бы Пашка обрадовался! Я представил, как появляюсь с младенцем на руках, прикрывшись непорочным зачатием, – ну да, а через задницу оно только таким и может быть – и развеселился. Устрою я вам тут цирк, ироды, сами напросились. Меня! Под замок! Суки драные! Обида подстегнула фантазию. – Доктор! Я вспомнила, то есть не вспомнила, а поняла, увидела во сне. Я не рыжая, я просто очень рано поседела, вообще-то я шатенка и глаза у меня зеленые, раньше были… и меня никто никогда не любил, и тогда я родила ребенка… не помню от кого, а чтобы не сойти сума, когда меня бросили, начала писать сказки, в которых я мужчина. Я в них прячусь… от своих кошмаров. Я улыбнулся доверчиво и грустно, поправил завитой щипчиками рыжий локон, махнул ресницами, закусил подкрашенные губы, закинул ногу на ногу, скользнул рукой по столу, небрежно, словно в задумчивости, переместившись ближе. «Больничный» халат распахнулся. «Хорошие такие, породистые ножки» – отметил интерес в «докторских» глазах, увидев, как тот облизнулся. Я кокетливо наклонился – вырез оказался как раз напротив лица «эскулапа». «Доктор» непроизвольно потянулся туда глазами. – А давайте, доктор, – голос стал эротично хрипловатым, – я расскажу вам сказку? Оторвав взгляд от необнаруженных женских прелестей, «доктор» поднял глаза и отшатнулся. До кнопки вызова охраны дотянуться в этой жизни он уже не успел.