Лекарство от... 2. Лекарство от страха

Дима Я распахнул дверь. Черт! Нашел же этот ущербный стервец где-то веревку целую, пока я делом занимался. Молча отобрал, молча сунул в руки тонизирующий горячий напиток, молча соорудил перевязь из простыни. Как он подкрепился – подсадил на спину, тоже молча. Он судорожно вздохнул, вцепился в меня ручонками, как дитя шимпанзе в свою мамку, и мы наконец-то выгреблись из дома. Не люблю я сумасшедших, но не оставлять же его тут. Открыл ворота. Джунгли. Сплошной стеной. Теперь ясно, почему они ничего не боялись. Через заросли вряд ли кто полезет, разве что… – Мне надо забрать кое-что на берегу. Кстати, как тебя сюда доставили? – спросил, усадив «детеныша» на камень и приступая к поисковым работам на предмет обнаружения прикопанного мною ранее. – На вертушке. Тут или по воздуху, или по воде, больше никак. Дорог нет. Джунгли. Я освободил рюкзак от клеенки и закидал в него съестное. Посмотрел на сгорбленную спину сидящего и провел рукой по его пушистому, выстриженному клочками «ежику». – Как тебя зовут, папина радость? – «Папина радость». Смешно. Я Джейн. – Женька, значит! Здорово! Хорошо, что мальчик. – А если б девочка? – Бросил бы. Нафига мне сопли-слезы и приставания? – К кому приставать? К тебе, что ли? – с чего-то вдруг окрысился ребенок. – Тоже мне, эталон мужской красоты с бабской косой. – Мне можно. Я гей. – Кошмар! Было у меня, конечно, подозрение, что где-то собака порылась, но чтобы так активно… Я в шоке! – Не напрашивайся. Ты не в моем вкусе. Не люблю малолеток. Лезь давай на спину, а то мы тут как на пикнике разбазарились, а нам валить надо. Кстати, чем тут так странно пахнет? – Трупами. Я дернулся: – Что ты каркаешь! – Тут скотомогильник рядом... Я видел… – сказал он тихо, меняясь в лице. Подсадил его на спину, чуть не сблевав от себя, такого чуткого. «Ну вот что к ребенку пристал? Видно же, что пацан не в себе. Еще неизвестно, сколько он здесь и что с ним делали. Дотащу до ближайшего полицейского участка или больницы, и пусть там с ним разбираются. Не бросать же. Геев он, видите ли, не любит. А кто нас любит-то, содомитов проклятых?» – Стоп! Ты сказал – скотомогильник? Точно? А там есть коровьи черепа? Ну такие, чтобы совсем без мяса? У меня за спиной притихли. – Ты чего молчишь? Есть черепа или нет? Чуть слышное: – Да. И через долгий интервал: – Тебе зачем? – Для коллекции, – брякнул я, думая о своем сне. И позвонками ощутил его ужас – истеричный шквал стянул тельце за плечами удавкой, как судорогой. Он не произнес ни слова, оставаясь один на один со своими кошмарами. Рикошетнуло по спине будь здоров, не хуже, чем битой. Я матернулся. «Послал же Бог… наказание. Я не мать Тереза, пусть вообще радуется, что я его тащу. Интересно, он ходить-то когда-нибудь нормально сможет?.. Дерьмо!» – Не плачь. Я не хотел тебя пугать, просто у меня юмор такой, кладбищенский. Дурацкий. Там есть дорога. Я ее видел, во сне. Мы выберемся, я это точно знаю. Он рвано вздохнул. – Послал же Бог испытание, – заявил через какое-то время мелкая ехидна, – гей-экстремист, увлекающийся астральными путешествиями на небольшие расстояния, до кладбища животных и обратно. – Зависть это плохое чувство, так что не выпячивай свои недостатки, сварливый гибрид глубоководной рыбы и летучей мыши. Лучше шею помассируй, на которой ты едешь, все равно без дела сидишь, хоть польза будет. – Я лучше тебе, конек-горбунок, – не остался он в долгу, – нормальную косичку заплету, мож, встретим кого по дороге, ты ему ресничками похлопаешь, он к тебе за спину, а там я на горбу с пистолетом нежданчиком тылы твои охраняю. Ты хоть стрелять-то умеешь? Нафига мы его тащим? «Так уж и «мы», – усмехнулся я, – и особенно «тащим». – Плохо. Зато я пугаю хорошо. Еще одна гадость – и пойдешь пешком, малолетнее недоразумение. И вообще, кончай строить иллюзии, детка. Начинай подстраиваться под реальность. – Да уж какие тут иллюзии, – пробормотал он, – джунгли, гей, скотомогильник… это не иллюзии, это жуткая реальность. Боюсь, что под такое я до конца дней своих не подстроюсь. Не на это я рассчитывал. – Понимаю, – уровень серьезности в диапазоне. – Если исходить из того, что часу не прошло, как я лишил тебя удовольствия украсить собой потолочную балку, тебе и правда напрягаться не стоит. Заткнись и спи, пришелец говорливый. Вода и еда есть, в туалет просись. Чем меньше ты болтаешь, тем быстрее я двигаюсь. Все! Он притих. То ли обдумывал очередную гадость, то ли утомился, обессилил и задремал. Весил он от силы килограмм тридцать. Для меня, тренированного и хорошо питавшегося, такой вес практически не ощущался. Я представил, что на учениях на полигоне, и пер на запах, прислушиваясь и стараясь оставлять как можно меньше следов. Погони не было, и это обнадеживало. Абстрагироваться от гудящего мушиного облака и нестерпимого смрада разлагающейся плоти – дело пары минут умеючи. Все это второстепенное, основное там, на западе, там, где пряталось солнце. Дерево, разбитое молнией… Правее него должна быть дорога. «Это что, получается, – думал я, – это был вещий сон?» Никогда в них не верил, но сегодня… Я молил всех богов и надеялся на мое обострившееся после кетамина шестое чувство и везение. Я точно знал, что хочу увидеть. Лишь бы успеть, пока нас не хватились. Лишь бы он был там. Нервная дрожь за спиной. – Не думай. Это прошлое. Оно не повторяется, но даже если и будет прецедент – у нас ствол. Обещаю: если увижу, что ситуация безвыходная, одна из двух последних пуль будет твоей, – утешил, как мог, суицидника-неудачника. «Это мне есть что терять. У меня Пашка, его нельзя надолго одного оставлять. Мне выжить надо, выбраться побыстрее, пока он чего не натворил. А у этого экспоната из кунсткамеры… бедные родители, и как они его вообще не побоялись из роддома взять такого. Слону понятно, что он всеми способами будет доказывать, что достоин, комплекс Наполеона или как-то по-другому... Мда, проходили, мне хоть с внешностью повезло. А может, его откормить попробовать? – Ты есть хочешь? – Издеваешься? Меня от воздуха тутошнего тошнит, а ты хавчик предлагаешь. У тебя что, совсем обоняние не работает? – Думай о море. – О гниющих водорослях? Я вообще не пойму, зачем ты меня с собой тащишь? Я ничего не знаю. Я это уже говорил. Я нашел в баре диск, закачал информацию с нее в свою работу, потому что она показалась интересной, а перепроверять времени не было. Меня хоть бейте, хоть спасайте, я ничего не знаю, – толкнул он устало явно уже не раз произнесенную речь, однако не выказал пожелание, чтобы я его оставил тут и прикопал, значит, умирать не собирается. Это радовало. – Ты что, сын миллионера? В шпионы готовишься? – решил постебаться я от скуки. – Машину мне намедни подарил, надеюсь, заячью лапу прихватил? Не будешь потом утверждать, что за нее отдельно доплачивать надо примерно двести штук зелени? Работы какие-то пишешь, беря за основу информацию с диска, найденного в баре. Я вот из баров не вылезал, буквально ночевал в одном из них чуть ли не с полгода, и, ты знаешь, никогда ничего нужного для работы не попадалось, а уж чтобы дисками с ценной информацией кто-то разбрасывался, забыв эту информацию закодировать… Горюшко ты луковое, брехливое. Тебе от силы лет двенадцать, так что не наворачивай. Не хочешь говорить – не говори, а то вариант на тему «я засекреченный резидент MI6, завербованный за три часа до зачатия» утомляет больше, чем ты сам. – Мне семнадцать, – послышалось из-за спины. «А ты в зеркало себя видел?» – хотел я потыкать в очевидное, но плюнул и оставил его треп без комментариев. Фиг его знает, что у него с головой. Я тоже себе возраст добавляю, когда знакомлюсь, но мне и так всегда больше дают, чем по факту, я же, считай, с шести лет в спорте. Акробатика, пилон, каратэ это долбанное боевое, поэтому Пашка и заставлял меня спарринговаться: мой Дзёсинмон против его Кика. «Пашка. Где ты сейчас?» – подумал я с тоской и болью о Любимом.