Лекарство от... 2. Лекарство от страха

Паша Я легко перепрыгнул через забор. «Хрен меня кто остановит, я за своим пришел. Не дай Бог узнаю, что кто-то притронулся, обидел – порву всех на хрен голыми руками, похуй, сяду лучше, чем кто-то будет думать, что МОЕ можно безнаказанно лапать. Убью». Скользнул неслышной тенью по чужой территории, отжал замок, навскидку определил, где хозяйская спальня, на звук, до остановки сердца – что он там не один. Стиснул зубы, стараясь не выдать себя и рисуя в голове замысловатые картины кары посмевшему посягнуть. Импульсивно потянулся рукой за одним из хлыстов, дикой коллекцией развешенных по стене. Сжал удобную рукоятку до побелевших костяшек пальцев. Закусил губы, услышав стон. Сладкий. До дрожи по позвонкам, так только мой умеет подо мной. Или не только мой? Или?.. На лбу выступила испарина от нехорошего предчувствия. Показалось? Чуть приоткрытая дверь в апартаменты. Полумрак. Два обнаженных тела, прильнувших друг к другу. Не мог это быть Мой Димка. Или все же мог?.. Сердце набатом билось в груди, отвергая правду, приказывая уйти и забыть. Забыть как можно скорее, чтобы не чокнуться от этого вероломного предательства, от этой низости, подлости, от отвращения. Гадливости. Ослушался. Не веря собственным глазам вжался в стену, останавливая дыхание, превращаясь в соляной столб от омерзения. Если бы не грива эта переливчатого шелка, что сейчас тугим кольцом была зажата в чужой властной руке, не спина эта выгнутая, не стон протяжный, приглашающий, не глаза мои собственные – в жизни бы не поверил, что он может так. Паскуда, тварь, гаденыш беспородный. Знал же, жопой чувствовал, что ему меня мало, знал же, что добром это все не кончится. Еще тогда, когда он, разорванный, истерично требовал продолжения, приставал ко мне на следующий день, утверждая, что ему так нравится: оргазм на пике боли... А я жалел его, берег, верил этому шелестящему: «единственный». Чужая рука по локоть в заднем проходе моего любимца. Вторая, отпустив волосы, надрачивала его член. Шелковистая грива вдоль спины. Димка выгибался и стонал, умоляя о большем. По-видимому, предлагая засунуть туда ногу. И ему это нравилось. Ему это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нравилось. Моему нежному холеному мальчику нравилась эта долбившая его задницу кувалда. Я думал, ему плохо, думал, спасу, отогрею, вылижу как кошка своего котенка, а ему и не это вовсе надо. Наивный. Рыжая грива, сильная спина, чужие руки, стон этот с придыханием. А ведь он тогда сказал: «Не трахнешь – найду того, кто трахнет». Я его, идиот, языком, а там вот оно чем надо было, да по самый локоть. И ведь не боится, что порвется и сдохнет, когда фекалии самопроизвольно выпадать начнут вместе с кишками. Накаченная идеальная ягодица остервенело насаживалась все глубже и глубже, все выше и выше по черной руке. Ее обладатель, хрипя от наслаждения, и не думал останавливаться. Моя «девочка»… будь ты проклята! Я пришел в себя только на улице с бутылкой виски и хлыстом в руке, который зачем-то волок за собой. Тва-а-арь. Какая же ты тварь! Как ты мог! Тварь!!! Лучше бы я сдох, лучше бы меня на яхте пристрелили. Лучше бы кости по одной переломали. Было бы, наверное, не так больно. Тварь. Пальмы раскачивались, танцуя вокруг меня хоровод, кажется, это уже вторая бутылка или третья, а перед глазами нежная Димкина попка с засунутой по локоть в нее огромной ручищей. Сколько надо выпить, чтобы это забыть? А такое вообще забыть можно?! Странно, что в доме был свет. Значит, не выключил, когда спасать побежал, торопился… хотя карта же у меня. Может, Швед приехал? Напьемся «на радостях», отметим мое вдовство. Нет больше МОЕГО Димки. Светлая ему память. Открыл дверь, крикнул, чтобы Михалыч услышал: – Швед! Завтра вылетаем. Димка помер. Пойдем, помянем мальца. Скрипнула ступенька, ведущая с мансарды на первый этаж. Я поднял голову. Ощерился. Зеленый с поволокой взгляд оставил равнодушным. Свистнула плеть, захваченная из чужого дома, рассекая воздух, оставляя бордовый след на руке, которой он загородился. Вот и пригодилась… – Тварь! А сквозь красную пелену ярости перед глазами были Он и другой, там, в той комнате. ОН! Посмевший заявиться ко мне как ни в чем не бывало! После того как он!.. Как его!.. Ненавижу! Тварь! Хлыст по плечам, по рукам, по ногам. По голой груди. – Тварь!!! Лучше бы ты сдох! Лучше бы он разорвал там тебя! Подстилка! Дешевка!!! Дима Я ничего не понимал. Закрывался, защищая лицо. – Нет! У меня, кроме тебя, никого не было! – пытался я добраться до его разума и видел, что это бесполезно. Он меня просто не слышал. – Я люблю тебя! – как за последнюю соломинку. Он схватил меня за волосы, стащил по лестнице вниз, притянул к себе. Не давая встать, дерганул замок брюк. – Я не… Твердая головка возбужденного члена уперлась мне в губы. Он надавил сильнее, проталкиваясь сквозь мое сопротивление. Я застонал, чувствуя нарастающее возбуждение. Господи, я так соскучился! «Любимый, все что угодно, все что угодно для тебя, потом выясним, в чем я опять виноват, потом, сейчас я просто хочу тебя. Безумно». Подался навстречу, лаская языком, стремясь доставить удовольствие, глядя ему в глаза, чувствуя, как схожу с ума от желания. Но он воспринял все иначе. – Значит, тебя возбуждает грубость? Возбуждает, когда тебя бьют и трахают как шлюху? Я попытался возразить, но он не дал, вцепившись мне в волосы, остервенело насаживая и продолжая говорить. – Я знаю! Я видел! После такого туда состав совать можно, а уж мой член еще месяц у тебя как ложка в стакане будет болтаться, если я после того, что видел, вообще не побрезгую к тебе притронуться. Дрянь! Ненавижу! Он кончил, зарычав. Перевернул, подтаскивая к столу и утыкая носом в деревянную поверхность. Матерясь и ничего не слыша, кроме себя, стянул с меня шорты, раздвинул мне коленом ноги, сжал мои ягодицы, требовательно впиваясь в них сильными пальцами, оставляя следы когтей, стараясь унизить. – У меня давно никого не было. У меня, кроме тебя, никого не было! Взрыв боли и наслаждения. Наплевать. Холодком по коже. – Хочу! Еще! Даже боль от ударов хлыстом и грубого проникновения не могла охладить моего желания. Меня буквально трясло от страсти и нетерпения. Я желал его так же, как раньше, до остервенелого безумия. До полного отключения разума. Я застонал, не в силах сдерживаться больше: – Любимый! А дальше был ад. Была боль. Дикая паника, поднимающаяся откуда-то изнутри навстречу рассекающему воздух хлысту. – Не надо… – крик, переходящий в хрип. Дрожь, сотрясающая избитое, истекающее кровью тело. Боль. Он не бил меня, он меня убивал. Свист хлыста вперемешку с его шепотом: – Лучше я запорю тебя до смерти, лучше меня посадят, чем еще раз увижу тебя под кем-то, чем еще раз услышу, узнаю… что ты с кем-то, что ты меня предал. Подстилка! Удар за ударом, пока я не перестал их считать, чувствовать, пока я не перестал слышать. А потом он меня насиловал. Убивал тот, кто клялся защищать, и в его «убью» мне слышалось совсем другое. Я слышал «люблю», перестав закрываться от ударов, градом сыпавшихся на мое безвольное тело. Меня рвал на части тот, кто был мне дороже всего на свете, рвал, яростно и безжалостно, умышленно причиняя боль, проникая в мое истерзанное тело. Я терял сознание, плакал, кричал, пытаясь его остановить, я умолял поверить мне, но он только больше ожесточался, превратившись из нежного возлюбленного в садиста без тормозов. Я не помню, сколько длилась эта пытка, я мечтал только об одном – чтобы он наконец-то устал, оставив мое несчастное тело, на котором не осталось живого места, в покое, дав мне наконец-то умереть. Я не видел, как массивная дверь слетела с петель, я не слышал брань и крики, я не видел, как ворвавшийся Швед стаскивал с меня разъяренного Пашку, я не слышал, как кричал Женька на одной ноте одно и то же: – Он не предавал тебя! Кричал долго и пронзительно, повиснув на Пашке, пока не охрип и не сорвал голос, пока не приехали врачи и не увезли меня в больницу. Я не видел и не слышал, как жутко выл Пашка, баюкая мою окровавленную голову, когда Тото, который увязался за Шведом, чтобы убедиться, что я не врал по поводу своего возлюбленного, стянул с головы рыжий парик и, захлебываясь слезами, рассказывал, как мы долго этот парик выбирали, чтобы он стал хоть чуть-чуть похожим на меня хотя бы со спины, и что да, у него тоже любовь и те, кого видел Пашка, был он и Чан-Одача. Я не знал, что Женька и Швед приходили ко мне каждый день и подолгу сидели у кровати. Я не знал, что Пашка, избитый Шведом, находился в другой комнате и каждый день, каждый божий день приходил и смотрел на меня, стоя у прозрачной двери. Я не знал, что если бы удар пришелся чуть левее, меня бы уже не откачали. Я не знал. Я просто уснул, и мне снился сон про бабочек. Зеленых, синих и желтых. Больших и маленьких, кружащихся вокруг меня пестрым листопадом. Снился Пашка, который звал меня откуда-то издалека, зачем-то просил вернуться и не оставлять его одного. Который почему-то все время непонятно за что просил простить его. Пашка. Мой Пашка. Мой любимый, единственный Пашка.