Лекарство от... 2. Лекарство от страха

Дима Я открыл глаза. Дышать было тяжело. Тугие бинты стягивали грудь. Нос не болел, это радовало, значит, по лицу не бил. Ринопластика жуткая процедура – я видел, как ее делали Пашке. Бр-р-р! Растянул пересохшие губы, потрогал языком зубы – уф! Все целые! Скосил глаза. Недалеко от кровати в качающемся кресле сидел Женька и, усердно мусоля ручку, штудировал «Финансовый вестник». Светлый ежик, стильно подровненный, отливал холодным пепельным оттенком, ресницы приобрели объем и изгиб, губы – блеск и эротичную припухлость, ногти – форму и хамелеоновый отсвет, но самым забавным было то, что на нем было надето. Женька сидел в белом расшитом платье без рукавов, скрестив изящные голенастые модельные ножки. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Геев он, видишь ли, не любит. Ну и кого тут обольщает этот трансвестит? Нет, я конечно рад, что с ним все в порядке, но… почему он здесь? Да еще и в таком виде? Представляю, что этот брехун наговорил, чтобы его пустили. Хотя по тому, как он приоделся и как уверенно держится, не исключено, что он тут и живет в качестве домашнего любимца. Понять бы только, чьего…» – Привет. Он подскочил на кресле. – Димка! Димочка, как ты?! Папа! О, черт, он же уехал! Тебе что подать? Принести? Ты пить хочешь? Или в туалет? Я сейчас. Быстро. Ты только не нервничай и не двигайся, тебе еще рано! – замельтешил он. – Женька! Стой. Ты же маленький, зачем ты грудь сделал? Я читал – нельзя же так рано. И подожди… Ты сказал «папа»? Зачем твой папа здесь? И где… где Паша? Шведов где? – Как ты себя чувствуешь? – Да вроде нормально. Ты не ответил. – Ты только не волнуйся. Тебе волноваться нельзя. Я не знаю, как сказать, – он помялся, – в общем, я не совсем мальчик. То есть я вообще не мальчик, – он пошел пятнами, – я девочка, натуральная. У меня своя грудь была, я тебе фотки покажу, если не веришь, а потом сильно похудела, и то, что кололи непонятно чем… но врачи сказали: все восстановится. Она улыбнулась. – Грудь есть, только маленькая, а это пушап, пришлось такое купить, а то я и правда себя мальчиком начала чувствовать, да еще и ты вечно орал, что девочек не любишь. Я так боялась, что ты меня бросишь, если узнаешь, – она опустила голову и покраснела. – Пашка живой, что этому бугаю сделается. Папка его, правда, здорово приложил, когда увидел, что он с тобой сделал, но так на нем как на собаке – все за три дня заживает. Монстр какой-то неубиваемый! Он в соседней комнате, недавно спать ушел, а так все рядом с тобой околачивался, типа осознавал, что натворил. Мы помолчали. О чем думала Женька, я не знал. «Девочка так девочка, здорово, что у нее все в порядке. Раз папа за ней приехал, значит, все не так плохо». Отмытая, в платье, без этих жутких глаз и зеленоватой кожи выглядела она, конечно, поприятнее, чем тогда, когда я увидел ее, то есть его, то есть ее в первый раз. Полечится, откормится, может, еще похорошеет. Я глянул на нее: хоть и не высокая, но ноги длинные, мясо где надо нарастет, лицо сердечком, как у котенка, глаза… где-то я уже видел такие. Не так давно. Где-то я уже их видел. «Мож, по телику? Машина ведь у нее и правда была откуда-то». – Пашка? Она поморщилась. – Он сломал тебе два ребра и… и… – она залилась краской и в ужасе и отвращении закрыла лицо руками. – Знаю. Он меня изнасиловал, – я вздохнул. – Это не самое страшное. Мог и убить. Он же думал, что я его предал. Изменил. Если бы он любил меня чуть меньше, может быть и обошлось бы, а так… наверное, когда-нибудь точно убьет. Психопат патологический. – Что значит «когда-нибудь»?! Ты что, собрался после всего случившегося остаться с ним?! Ты ненормальный?!! – Когда мы познакомились, он сломал мне нос, – я улыбнулся. – Насчет моей нормальности вопрос спорный, и вряд ли я смогу тебе на него ответить. А насчет остального... Конечно, я останусь с ним. Я его люблю. Очень-очень. Помоги мне подняться. Она долго смотрела на меня, по-видимому, прикидывая, дойду ли я сам, если она не поможет. Вздохнула, молча подошла, протянула мне руку. Эти несколько шагов были самыми трудными в моей жизни, самыми долгими и еще самыми важными. Я открыл дверь, прислушался, утонул в знакомом запахе, смешанном с запахом лекарств, антисептика и виски. Прошел к кровати, стараясь не шуметь и не потревожить, лег в постель, прижался. Вздрогнул, почувствовав так близко его тело, руку, скользнувшую по бинтам туда, где сердце. Теплая волна от кончиков пальцев до макушки раскатилась по телу, заставляя – я это знал – налиться изумрудной зеленью глаза. – Димка… Димушка, прости меня, – его мокрое лицо между моих лопаток. Я с трудом повернулся. Он уткнулся в мою ключицу. Содрогающиеся плечи, бинты на его груди, прижатые к моим бинтам. Я запустил пальцы в его отросшие волосы, осторожно потянул их на себя. Мне так надо, так надо, чтобы он посмотрел в мои глаза. Он увидит, он все поймет сам. Он поднял голову. – Маленький, – стон раненого животного, – как же мне теперь жить с этим?.. – С чем ты собрался жить, чудовище полосатое? Я надеялся, что по-прежнему со мной. Ты будешь жить со мной, а я с тобой. Теперь уж точно не отвертишься, иначе я тебя засужу, а Швед пойдет свидетелем, – укусил его за ухо. – Ничего не могу с собой поделать. Каюсь. Виноват. Я люблю тебя, это не лечится. Он фыркнул, отнял ухо у моих проворных зубов, прижался ближе. «Я чувствую, как ОН меня хочет. Я чувствую, как Я дико хочу его. ОН чувствует, как Я безумно хочу его… сейчас. Особенно сейчас». Дверь распахнулась, отбив от стены немалый кусок. Швед. Забинтованная кисть, разбитая губа, гематома под глазом. За спиной маячил пепельный ежик. Гнев, смятение, удивление и – понимание. Знакомая ухмылка. – Я слышал сказки про две половинки одного яблока и про нереальное везение в любви, но вы оба переплюнули всех. Вас точно в книгу рекордов Гиннесса надо поместить, хотя нет, лучше в Красную – как вымирающий вид. Он подцепил Женьку, вылезшую вперед. – Пошли отсюда, закажем что-нибудь поесть. В ближайшие минут сорок нам рады не будут. А может быть, и до конца дня, я плохо разбираюсь в жопной анатомии, – бормотал обескураженный Михалыч, таща за собой упирающуюся девчонку, которая во что бы то ни стало хотела защитить меня от злобного Пашки и громко выражала неудовольствие и сомнения по поводу нахождения нас в одной комнате и – о ужас! – одной постели, требуя насильственного водворения меня обратно под ее опеку. – Господи… как я хочу тебя. Я не плакал. Возможно, это ресница, которую я когда-то обрезал, упала на роговицу, вызвав соответствующую реакцию, или просто свет в отвыкшие глаза. Бесполезно гадать, с чего по моим щекам поползли две мокрые дорожки. Я судорожно вцепился в Пашкину шею. Вжался в него, чувствуя сквозь бинты, как колотятся наши сердца, рванувшие навстречу друг другу. «Мне все равно. Не отдам. Не отпущу. Мое». – Сумасшедшее рыжее счастье. Мое Счастье. Тигр, который смеялся, зашивая без наркоза разошедшиеся в очередной раз швы над бровью, Тигр, который только морщился, когда ему вправляли кости, Тигр – похуист и пофигист, который обзывал меня нытиком, вытирал о мой растрепанный хвост мокрую щеку. – Димка… Он так рядом, так близко… Его руки несмело коснулись моего тела, там, где не было повязок. Я выгнулся навстречу его ладоням, влип в их тепло своим жаром, я с восторгом открывался навстречу его жадному рту, по которому немыслимо сильно соскучился, и я точно знал: я ни о чем не жалею и никогда не пожалею. Тигр, Любимый. Единственный. Это было ОНО. Счастье! Мое Счастье. – Паш, прикинь, мне Женька машину подарила. Знаешь, какую? Fisker Karma! – Молодец, времени зря не терял, пополнял семейный бюджет, пока мы тебя по всем притонам и клубам разыскивали. Зачем тебе эта машина, маленький? Ты теперь с ее папы можешь деньгами взять в двадцать раз больше. Он каждый день подпрыгивает, не знает, как тебя отблагодарить, один из вариантов – моя голова на блюде в качестве начального презента. Мы до сих пор с вас в шоке. Сперва она, потом ты. Как вы вообще встретились? Как? Как ты узнал, где ее держат? Она пока рассказывала, мы раз двадцать обосраться успели. Швед же ничего не знал, он прилетел, потому что писем не было, телефон был отключен, и никто ничего вразумительного ответить не мог. Она и раньше с письмами задерживалась, он говорил. Так что особо не волновался, прилетел ко мне из-за тебя и заодно узнать, куда его проныра опять влезла. Она же у него шустрая, то с индусами ее видят, а они все как один тут убийцы, то в ралли участвует, то какие-то сногсшибательные проекты пишет. Живет, в общем, насыщенной жизнью – не уследишь. Представляешь, сидим мы в дыму и копоти, искрим, думаем, куда тебя занести могло и где мы еще не были, а тут стук в дверь. Швед открыл и дар речи потерял, когда опознал в трясущейся, грязнущей бродяжке свою красавицу-дочь с твоим паспортом в руках, эксклюзивным шарфом на немытой шее и истеричной скороговоркой о том, что тебя надо срочно, немедленно, спасать и выкупать у сутенера, у которого ты сейчас находишься, так как остался добровольно, чтобы ее отпустили. А когда до нее дошло, что ее отца тут не должно быть и шла она, как я понял, ко мне – драпанула так, что только пятки засверкали, еле отловили. Она же в свою работу информацию с его файла скачала, сперва просто посмотреть, чтобы аналог сделать на примере, а потом времени не было переделывать, закинула практически без правок, а там отчетность по Сингапурскому синдикату. Считай, база данных готовая. До нее это потом дошло, а до кого-то ушлого куда как быстрее. Так что вот… Папе сказать побоялась, подумала – выкрутится. Не выкрутилась. Я не знаю, как Швед перенес это… у него до сих пор нервный тик и руки трясутся. Дим, я не знаю, кто ты, что ты? Я не знаю, как так вышло, что в трудную минуту рядом со мной оказался ты, я не знаю, что мы сделали такого полезного, что, сбежав от меня, ты оказался рядом с ней. Я же не дурак, и Швед не дурак – она бы не выжила. Мы бы даже не знали, что ее больше нет, искали бы, ждали бы, надеялись. Димка. Я тебя чуть не убил, а ты нас всех, выходит, спас. Он уткнулся мне в волосы, тяжело выдохнул наболевшее: – Моя жизнь это такая ерунда по сравнению с тем, что ты сделал для меня. Я живу, потому что ты роскошно позволил себе не умереть, после того, как я тебя… Я закрыл ему рот ладонью. Он убрал мою руку. – …в противном случае мне оставалось только застрелиться. Знаешь, есть вещи, с которыми проще умереть, чем жить. – Подожди… Женька дочь Шведа?! Нифига себе… пирожки с котятами. «Значит, она не поехала к Пашке, искала меня, чтобы помочь… только потом, когда поняла, что не справится, рванула к нему…» – Она тебе не сказала? – Да я вообще к его брехне не прислушивался. В смысле – я был уверен, что это мальчик. Понимаешь, девочки такими просто не бывают: скелетик, обтянутый кожей, задохлик с вылезшими из орбит глазами, ты бы это видел... только Шведу не говори. Ее бы на обследование свозить, узнать, чем они ее кололи, да какие последствия и как лечить. Я в шоке. То-то мне показалось сегодня, что где-то я эти глаза уже наблюдал… У Шведа есть дочь! Швед отец задохлика! Я в постели с тобой!!! И… У нас опять проблемы из-за меня. Паш… – Нет у нас проблем! Только одна – ты мне на больное ребро лег, – хохотнул он, целуя меня в ухо. – Кушать хочешь? – Боже! Все как в старые добрые времена! Хочу! И кушать тоже. Только у меня голова кружится, и вообще… пошли и правда поедим, а то Женька будет думать, что геи и кролики это одно и то же, только трахаться могут. Она дочь Шведова… Мда. Моему отцу со мной просто нереально повезло. Я вылез из постели. Не успел опомниться, как оказался на руках. – У тебя же ребра! – У меня ты. Чувствую, что сорвал Джек-пот! До меня дошло. Я вцепился ему в волосы. – Как ты мог подумать?! Нет!!! Как ты посмел подумать?!! Что я… – на глаза навернулись слезы обиды, я шмыгнул носом. – Попрошу у Михалыча ствол и разрешение на него, и посмей только вякнуть что-нибудь против, не разобравшись! Будешь у меня на одни перевязки работать! Идиот!!! – Любимый! Я тебе сам все сделаю: и ствол, и разрешение, только не исчезай. Никогда больше не исчезай из моей жизни. – Может, в кровать вернемся? Разговор такой интересный намечается... – Перестань вить из меня веревки. Тебя откармливать надо. Жрать, я сказал! – Сатрап!!! – Любимый!!!