А что, если?..

      Время шло своим чередом. Апрель должен был закончиться через три дня, и Катерина впервые была благодарна учителям за обширные учебные нагрузки, так как пасхальные каникулы помогли ей понять — Долохова стало слишком много в ее жизни, а теперь она могла смело уклоняться от предлагаемых ей предложений о совместном времяпрепровождении, закапываясь в книги и сидя в библиотеке.       Она призналась себе — окружение книжных стеллажей и толстых фолиантов действовало на нее умиротворяюще. Хотя спастись от дурмстранговца все равно не получалось — он завел манеру составлять ей компанию в библиотеке, мотивируя это тем, что только здесь он избавлен от шепотков за спиной и может посидеть в тишине, да еще и в компании приятного человека. Пуффендуйке оставалось только смириться, хотя то, как он молча наблюдал за ней, пока она корпела над гранитом науки, невероятно раздражало. Но и прогонять она его не прогоняла — он всегда мог подсказать какой-нибудь непонятный момент, особенно, если это касалось трансфигурации.       Иногда они меняли библиотеку на Выручай-Комнату, но и там мало что изменялось, разве что обстановка становилась чуть более… другой. Они и в этот вечер должны были там встретиться, но все пошло не по плану. Григорий отловил ее после последнего урока и жестом поманил за собой.       Он явно нервничал — на лице, не смотря на улыбку, виднелись следы легкой бледности, а пальцы рук постоянно сжимались и разжимались — Катерина успела запомнить, что этот жест всегда появлялся у дурмстранговца, когда тот был во взвинченном состоянии.       — Мне нужна твоя помощь, Поттер, — сообщил он, дождавшись, пока она возьмет его под руку. — Это срочно.       — Да… — девушка недоуменно повела плечами, слегка ошарашенная таким поворотом событий. — В чем?       Невдалеке показалась стайка студенток Слизерина, курса с третьего. Парень заключил Катерину в объятия, и, чтобы никто не слышал, тихо прошептал ей на ухо:       — Мне нужно быть сегодня вечером в Хогсмиде, так, чтобы об этом никто не знал. Мне нужна твоя мантия-невидимка, Кэт. Если надо, я принесу Обет, что верну ее в целости, и…       — Я поняла, — Катерина едва сдерживалась, чтобы не зардеться как маков цвет. Но сказать ничего больше не успела — ее поцеловали. Шедшие мимо гриффиндорцы захихикали, но она предпочла не обращать на них внимания — ее больше занимала мысль о том, что ей начали нравиться такие вот представления на публику, и что будь они почаще, она бы не возражала, и что, если верить книжкам по психологии, именно так начинается зависимость. И вот последний пункт ее совершенно не устраивал.       — Значит, я могу на тебя рассчитывать?       Все это походило на один большой, совершенно неправдоподобный фарс. Это не она. Катерина Поттер никогда ни от кого не зависела, и от поцелуев ни с кем не зависела, а любовь старательно обходила стороной, посвящая себя квиддичу, который… которого не так уж чтобы и не хватало, если честно. С этим треклятым Турниром ей было совершенно не до полетов. Настолько не до полетов, что она даже и не вспоминала про них.       — Можешь. Пойдем, разделаемся с этим прямо сейчас.       — Да, — разжимать объятия, он, однако, совершенно не спешил. — Ты когда-нибудь сходила с ума, Кэт?       Сходила ли…       Девушка нахмурилась, вспоминая всю свою недолгую жизнь. Она часто теряла голову под наплывом эмоций. Под влиянием гнева, страха, боли, ярости… Хотя ярость, впрочем, можно считать синонимом гнева. А вот сходила ли она с ума?       — Нет, не сходила.       — А я, кажется, схожу, — на лице его проскользнула мимолетная тень горечи. — Но если не сейчас, то когда?       Он наконец-то отстранился, и теперь просто стоял, с задумчивым видом постукивая пальцами по кроваво-красной мантии. Катерине стало не по себе.       — Что-то случилось?       — Нет, наверное. Я потом тебе все расскажу, но пока что просто одолжи мне, пожалуйста, мантию. А хотя… нет, спасибо.       И ушел, оставив собеседницу задавать себе вопрос о том, что это вообще такое было?

***

      Аберфорт Дамблдор, владелец трактира «Кабанья голова», привык к странным посетителям. Поэтому, когда высокий мужчина, полностью закутанный в черный балахон, попросил сдать комнату на втором этаже, да еще и заплатил двенадцать галеонов, он исполнил его просьбу, даже не подумав о том, чтобы проверить личность, спросив только:       — Как мне вас записать, сэр?       — Я иностранец, сэр,— незнакомец явно стремился оставить как можно меньше зацепок о своей личности. — Возможно меня будут искать. Юноша, который был выбран чемпионом. Отправьте его сразу ко мне, пожалуйста.       — Хорошо, — только и кивнул трактирщик, протягивая постояльцу ключ от комнаты.       Иностранец не ошибся — один из чемпионов действительно вскоре появился, закутанный в такую же черную мантию, обманчиво-расслабленный (на такие вещи у брата директора Хогвартса давно уже был наметан глаз), незаметно сжимающий палочку в рукаве мантии.       — Не желаете ли пройти в комнату на втором этаже, юноша? Вас ждут.       Чемпион выдавил из себя благодарную улыбку, и начал осторожно подниматься по лестнице.       — Седьмая! — крикнул ему вслед Аберфорт, и вернулся к своим стаканам.       Дела постояльцев его решительно не касались. Ни коим образом.

***

      Полумрак лестницы шевелил противными склизкими щупальцами, словно пытался отговорить от этой авантюры, на которую он планировал пойти. В коридоре второго этажа царила темнота, вызвавшую на лбу легкую испарину. Сердце колотилось так, словно планировало пробить грудную клетку на сквозь, и выбраться на свободу.       — Люмос!       Карауливший в темноте спрут отступил, спрятавшись в тени, и грозя оттуда своими конечностями.       Дверь в седьмую комнату была приоткрыта, пропуская наружу небольшую полоску света. Все-таки одолженная у Катерины мантия-невидимка заманчиво теплела в кармане.       Хотелось просто надеть ее и уйти. Потому что он понятия не имел, зачем он вообще сюда пришел. Хотя, если вдуматься, имел. Слабую надежду на то, что если этот человек, от которого родила его мать, скажет, что его пытали, околдовали, и именно поэтому он стал тем, о ком писали в газетах, то он сможет уговорить его к ней вернуться, и, может быть, она оттает, и будет счастлива, а у него будет, пусть и запозданием, нормальная семья. Верилось в это, конечно слабо, но ведь надежда всегда умирает последний, даже если ведущее чувство — страх и отвращение, вызванное прочтением газетной статьи, еще тогда, в Блэк-Мэноре. В конце концов, не тот отец, кто поработал осеменителем, и он имел полное право развернуться и уйти, учитывая, что ему хотелось это сделать…       Только вот дедушка бы не одобрил, сбеги он в последнее мгновение с поля боя.       Григорий сердито тряхнул головой, и зашел в комнату.       Пахло затхлостью. Потрескивание камина нервировало, во рту пересохло, а взгляд был прикован к стоящей у окна фигуре в черном дорожном плаще.       Человек медленно повернулся, и скинул капюшон.       Пару минут они разглядывали друг друга, после чего мужчина постарше довольно хмыкнул.       — Значит, газетчики не наврали.       — Как видишь, — парень вызывающе прищурился. — Скажешь, что ты не знал?       — Не знал, — Антонин пожал плечами и уселся в кресло. — Я никогда не поддерживал отношений с Еленой… ну, твоей матерью, после того, как оставил ее. Мы были знакомы всего три дня, и мной тогда двигали совершенно другие дела, чем писать письма едва знакомой девчонке, — тут он улыбнулся. — У тебя ее глаза.       — А что тобой двигало? И какого черта ты заявился в мою жизнь почти восемнадцать лет спустя, да еще и… — дурмстранговец схватился за голову. — Просто… зачем? — он недовольно поморщился, уловив нотки мольбы в собственном голосе. — Почему?       — Пожалуй… — Пожиратель прикрыл глаза, и потеребил рукав, чувствуя себя не совсем в своей тарелке. Тем не менее, тон его приобрел ностальгический оттенок. — Стоит начать сначала. Это был Лондон, куда я приехал, скрываясь от правосудия предавшей меня страны. Мой хозяин нашел меня случайно, за границей, и предложил мне защиту. Он знал, что сторонников Гриндевальда ищут, и даже то, что на момент его повержения мне было всего семнадцать, никого из красных не волновало, но Повелитель предложил мне силу, власть, и защиту. То самое, к чему каждый должен в своей жизни стремиться.       — Предавшей тебя страны?! Да ты просто…       — Россия всегда предавала своих лучших сынов! — Антонин повысил голос, стараясь донести до сознания внезапно нарисовавшегося отпрыска то, что считал истиной. — Так было, так есть, и так будет! Что есть красные, как не предательство? Мы, аристократы, давали ей все, но нет, паршивым грязнокровкам было мало!       — Не смей так говорить про мою родину! — юноша вскочил на ноги. — Эти зажравшиеся буржуи были сами во всем виноваты! Надо было думать о народе, а не о том, как бы набить себе карманы еще большим количеством денег! Большевики же несли справедливость в истерзанную тираном страну! — он слегка отдышался, взял себя в руки, и вернулся к царапнувшему слух слову. — Почему ты сказал «мы», говоря об аристократах?       — Если ты способен рассуждать логически, то ты поймешь.       Мужчина начинал чувствовать некоторую раздраженность. В его семье отец был центром всего, и они с братом (который, собака такая, переметнулся к красным, позабыв все, чему его учили) всегда считали его самым главным авторитетом, и никогда не смели ему перечить, даже если это шло вразрез с их собственными вкусами и убеждениями. Правда, напомнил он себе, стоит учесть, что мальчик может быть шокирован, к тому же, Лена наверняка обрабатывала ему мозги, стараясь вытравить отцовский аристократизм, ведь она была убежденной коммунисткой. А его сын, судя по поведению, манере глядеть, двигаться, и даже некоторым жестам, по характеру едва ли не полная ее копия.       Антонин встретил ее случайно, эту смешливую девчонку с пшеничными волосами, и, несмотря на то, что поступил так, как хотел поступить, ее синие глазищи так и остались в его памяти на всю жизнь. Любить он ее не любил, но в глубине души признавал — те три дня, проведенные вместе с ней, навсегда останутся самыми светлыми в его жизни. И теперь ее частица всегда будет с ним.       Он не сомневался — стоит ему раскрыть мальчишке глаза на его происхождение, как гены старинного аристократического рода России заговорят в нем, и он с радостью останется вместе с ним, как только закончит школу. Станет последователем Лорда, а там у них будет еще много времени, чтобы наверстать те пропущенные года.       Любой ребенок мечтает об отце, тем более если это парень. Материнское общество всегда в тягость сыновьям и губительно для них. Так было в их семье, так было в тех семьях, с которыми он был знаком, и он не сомневался — его сын будет рад ему. Ведь он тот, кто подарил ему жизнь, пусть и через тело другого человека.       — Я не хочу понимать. Я хочу знать, почему ты оставил маму!       — Потому что твоя мать не могла дать мне то, к чему я стремился. Сила, власть, покровительство. А она была всего лишь рядовым коммисаром из Коммиссариата Уголовного Контроля, посланная в командировку за отличную службу, — Пожиратель усмехнулся. — Самое забавное было, то, что ее послали туда, потому что получили сведения о моем местонахождении, хотя, по иронии судьбы, человек, который передал ей документы, приехал на несколько дней позже, чем должен был, не знаю уж, что его задержало. Я ушел вечером третьего дня, пока она спала. Она выполнила функцию, которую я на нее возложил, пока ждал Хозяина. Остальное меня совершенно не волновало. Меня учили, что главное в жизни — это сила и власть. В остальном я никогда не видел никакого смысла. К тому же, даже если я и позвал бы ее с собой, то зачем бы она была мне нужна? Свобода — главная мужская ценность. Ты ведь, наверняка, и сам это прекрасно понимаешь.       Дурмстранговец слушал его молча, с непроницаемым выражением лица. Потом он подошел к окну, за которым уже сгустилась тьма.       — Значит, ты никогда не любил маму? — Антонину показалось, что его сын подводит для себя какие-то итоги.       — Нет, — он не видел смысла отрицать это. — Хотя не могу не признать — она была мне симпатична. Красивая, озорная, обаятельная… — он позволил себе поддаться легкому приступу ностальгии. — Страстная, чего уж греха таить.       — И к этому своему… ты сам ушел?       — Да.       — И он не пытал тебя, не давал тебе никаких зелий, не околдовывал?       — Ты задаешь странные вопросы, но… да, я уверен. Миром правит сила, мальчик мой, и мы должны идти за ней, если хотим выжить. На самом деле, будь сила у большевиков, я бы пошел за ними, ибо мне без разницы, за кем идти. Но у них силы не было. Только жажда уничтожения.       — И ты никогда не жалел?       — Нет. Я нашел того, кто действительно владеет силой, и согласен с моими жизненными принципами. Хотя, мои брат и сестра осудили меня. Олег пошел к большевикам, Ульяна осталась в стороне от войны, работала медсестрой в госпитале, тоже за большевиков. Я один оправдал надежды отца, удалившись к Гриндевальду. Жаль, что он пал так быстро. Хотя, оно и к лучшему, ведь Хозяин устраивает меня гораздо больше. Думаю, он и тебя будет рад видеть под своими знаменами. Конечно, благородная кровь Долоховых разбавлена паршивой магглятиной, но я разговаривал с ним об этом, и он готов закрыть на это глаза. Он даже самолично предложил помочь тебе с подбором подходящей невесты, дабы продолжить наш благородный род, а это большая честь, и…       — А меня ты спросить не думал?       Антонин ошарашенно замолчал. Этот разговор уже дважды пошел не так, как он планировал, но он все еще надеялся…       — Ты врываешься в мою жизнь на пороге восемнадцатилетия, до этого ни разу себя не явив, даже не зная о моем существовании, и ты еще пытаешься решать за меня, как мне дальше жить? Серьезно? Нельзя так просто взять, и проявиться восемнадцать лет спустя, с ходу оскорбив все, что мне дорого, и после этого полагать, что я стану к тебе прислушиваться!       — Это говорят иллюзии, в которые тебя загнали, но не ты, — Антонин призвал на помощь все свое терпение. — Шок, я понимаю. Я дам тебе время подумать над предложением Лорда, дабы ты мог взвешенно дать мне положительный ответ. Я очень в тебе разочаруюсь, если ты решишь иначе.       Дурмстранговец молча подошел к двери. Он все еще был титанически спокоен, но мужчине казалось, что в комнате только что лопнула какая-то струна, и теперь ее отзвуки низким гудящим звуком нарушают устоявшуюся тишину.       — Мама до сих пор хранит дело с твоей фамилией в одном из ящиков стола, — голос молодого человека был титанически спокоен, словно речь шла о фантиках для конфет. — Я был еще маленький совсем, когда случайно залез куда не следовало лазить. Мне кажется, что если бы ты захотел к ней вернуться…       — Аристократы никогда не связывают себя узами с плебеями.       Он ждал от своего отпрыска хоть какой-то реакции, но ее не последовало. Парень просто молча взялся за ручку двери, и ушел, не удостоив его даже капелькой своего внимания.       Антонин удовлетворенно кивнул. Да. Определенно материнский характер. И глаза материнские. Характер можно поправить, вылепив из него то, что удовлетворило бы Темного Лорда. А вот глаз для периодических приступов ностальгии, пожалуй, будет вполне достаточно.