watch this space /LOVE/

      Джиук проснулся, чувствуя себя словно заново родившимся, проклятия и крики принца колыбелью убаюкали его прошлой ночью, и он спустился на обед, слегка улыбаясь. К его удивлению, однако, вместо радушного приветствия слуги встретили его тем, что пытались привести в порядок обеденную. Нахмурившись, он поймал первую попавшуюся служанку за локоть и дёрнул её на себя. Та всполошилась и тут же рассыпалась в извинениях, но затем вмешалась другая. Она была более спокойна, хотя румянец на её щеках вполне мог появиться от недовольства или испуга.       — Ваше Высочество, — сказала она с лёгкой учтивостью. — Я прошу прощения за беспорядок.       Бросив обеспокоенный взгляд куда-то в сторону, она продолжила:       — Принц Минсок был… — она поморщилась, пытаясь подобрать слово, — неспокоен.       Минсок, подумал он, чувствуя, как его резко охватило раздражение. Чёртов принц Минсок.       — Где он? — спросил он, не повышая голоса, несмотря на то что внутри него всё клокотало.       — Герцог Чонин забрал его ненадолго в гостиную, — ответили ему, но Джиук уже направился прочь из обеденной в гостиную. Он услышал крики принца ещё до того, как увидел его — ты не понимаешь, Чонин, я нужен ему, — и, едва появившись в его поле зрения, принц набросился на него. Его щёки пылали от злости, он сжал руки в кулаки так, что побелели костяшки, и, кажется, его всего трясло.       — Почему мне не позволено покинуть замок? — спросил он. — Я думал, что стал свободным человеком, раз уж вы освободили меня.       Его лицо перекосило в тот момент, когда он произнёс «освободили», и Джиук улыбнулся несмотря на пульсирующую головную боль.       — Это для вашей же безопасности, принц, — сказал Джиук, взмахом положив руку на сердце с притворной услужливостью. — Война стучится к нам в двери.       Минсок улыбнулся на это — выражение его лица сочилось такой злобой, что Джиук был почти что напуган. Ненависть смотрелась неуместно на его лице, она превращала его прекрасные черты в нечто могущественное, нечто пугающее. Похоже, принц нахватался кое-чего от Лухана. Джиук едва заметно фыркнул при мысли о своём друге детства и потряс головой, будто бы отгоняя воспоминания.       Принц, похоже, углядел в этом пренебрежение и уже собирался снова расцарапать Джиуку лицо, когда герцог прервал их, нерешительно опустив руку ему на плечо.       Джиуку было интересно, что же такого есть в этом сердитом котёнке, что вынуждает могущественных мужей выглядеть заискивающими дураками.

***

      Джиук был весьма удивлён, когда этим вечером принц спустился на ужин с таким важным видом, будто бы всё здесь принадлежит ему, а герцог следовал за ним с тем глупым и жалким видом, который, как искренне надеялся Джиук, он больше никогда не увидит. Он с достоинством сел и приступил к трапезе. Он ел изысканно и аккуратно, не поднимая глаз.       За столом также сидели пять кузенов Хан Джиука, которые временами бросали на Минсока взгляды. Как только послышался первый ехидный комментарий, Джиук спрятался за маской безразличия, хотя ему до жути хотелось увидеть, как принц будет сломлен.       — Ох, братец, он такой красивый! — сказала Джимин, и её накрашенные красным губы изогнулись в обманчиво сладкой улыбке. Её место было рядом с Минсоком, и она пальцами провела по выбившимся прядкам у виска; улыбка её стала только шире, когда принц прервал свою трапезу и замер.       Джихун только фыркнул, сказав:       — Просто ты слишком долго была в окружении одной только мужской армии, сестра, вот и всё, — и отпил вина.       Уши Минсока покраснели, ведь, каким бы безучастным он ни хотел казаться, сердце его гулко заходилось в груди от неловкости и злости.       Герцог, похоже, собирался что-то сказать, но Джиук постучал ножом по бокалу вина и мягко сказал:       — Достаточно.       Его кузены замолчали, хотя и не перестали поглядывать на Минсока, и Джиук наблюдал маленькие красные ушки Минсока на протяжении всего ужина.

***

      После того как разум Минсока достаточно прояснился, чтобы он мог размышлять, не желая разнести всё вокруг, он стал разрабатывать план. Когда он попытался прикинуться послушным и покинуть замок вместе с Чонином, сказав, что он готов отправиться в поместье к Чонину, Джиук, слегка улыбнувшись, вновь настоял, что это ради их же безопасности. Тогда Минсок едва не ударил его.       Чонин весь день был в дурном расположении духа, а Минсок задыхался.       Ему нужно было придумать, как сделать так, чтобы Чонин в безопасности добрался до своего поместья, а самому уже отправиться к Лухану. Он знал, что Джиук не будет против, если Чонин уедет один, но проблема была в том, чтобы заставить уехать Чонина. Герцог и шагу отсюда не сделает без руки Минсока в своей.       И вот, Минсок разрабатывал план.       И тот никак не приходил ему в голову, пока он не обнаружил, что один из кузенов Джиука не отрывал от него взгляда.

***

      Хан Джихёк был очень похож на Хан Джиука, но двигался и говорил он по-другому. Он был мягче, медлительнее, и Минсок уже после одного совместного ужина мог сказать, что он был самым слабым среди всех кузенов, был тем, кто удостаивается лишь брошенных вскользь фраз и улыбок. Но всё же он оставался Ханом, и Минсок знал, что не следует доверять дружелюбному лицу, излучающему тепло, просто потому, что оно таково в это мгновение, только на этот раз.       Он видел, как Джихёк ругал слуг, слышал, как он обсуждал с военачальниками стратегии — искусные, но жестокие. Он видел на себе его взгляд, такой, словно он не желал ничего сильнее Минсока, привязанного к его кровати и навсегда отданного ему во власть.       Потому что при всей своей кротости и добродушной улыбке он по-прежнему оставался Ханом.

***

      Целая неделя ушла у него на то, чтобы убедить Чонина вернуться домой, ему пришлось назвать множество причин, которые закономерно вызвали у герцога чувство вины. Он говорил ему, что его семья, наверное, скучает по нему. Говорил подумать о своей сестре, своих родителях – о том, как они нуждаются в заботе сейчас, когда война уже не за горами. Он говорил Чонину, что будет избегать неприятностей и останется в замке Джиука, будет держать язык за зубами и смиренно переждёт войну.       Причины и ложь. Потому что если семья Чонина и скучала и нуждалась в нём, не поэтому Минсоку было нужно, чтобы тот уехал. И он отнюдь не собирался отсиживаться, пока идёт война, словно трусливый маленький мальчик. Он собирался прекратить войну.       Джиук насторожился, когда Чонин сказал, что собирается домой, он наблюдал за Минсоком, словно знал, что тот стоит за этим, но позволил герцогу уехать. Чонин крепко обнял Минсока, слабо улыбнулся ему, и с губ его сорвалось я люблю тебя.       Минсок, однако, не стал цепляться за это. Он понимал, что для каждого любовь значит своё. Чонин ещё найдёт своё счастье, Минсок же слишком занят беспокойством о принцах и рыцарях.

***

      Война, похоже, застопорилась, и, как бы ни пытался, Минсок не мог узнать чего-то толкового от своего окружения. Он попал в замкнутый круг: просыпаясь от кошмаров, где из сердца Лухана торчал кинжал или же Исин лежал в крови совершенно один, он обедал с Джиуком и его жуткими кузенами, затем уединялся выделенной ему комнате с очередной книгой, которую он без стеснения унёс из библиотеки под самым носом Джиука, а позднее также спускался на ужин. Он засыпал, изрядно поворочавшись в постели, а затем всё повторялось.       Это изматывало.       По идее, война должна была начаться всего через несколько дней после его похищения, но до сих пор не было ничего, что ознаменовало бы её ход. Джиук выглядел спокойным и уравновешенным, а все полководцы и кузены периодически собирались для обсуждений, будто бы та действительно уже стучалась в дверь. Минсок не видел, чтобы кто-то вообще покидал замок с тех самых пор, как уехал Чонин, и ему казалось, что вскоре он вовсе сойдёт с ума.       Дошло до того, что он был рад даже вниманию Джиука, и не важно, как жестоко тот вёл себя.       Наличие свободного времени способствовало активному самокопанию, и он думал о Лухане в то время, когда только повстречал его. Он спрашивал себя, могло ли произойти так, что заключение заставило бы его полюбить Джиука как-то иначе, просто чтобы добиться внимания, привязанности или ещё чего-то от другого человека. Но он быстро забыл об этом. Он был не настолько глуп, чтобы позволить подобному случиться, и у него были воспоминания о Лухане, которые засели у него в голове достаточно прочно, чтобы любое такое беспокойство казалось глупостью.       Там, у Лухана, у него был Исин. Его постоянный источник утешения, а его чувства к Лухану были всё же случайными, нежели форсированными обстоятельствами. Они зародились по его собственной воле и были взращены его же руками.       Здесь же, без Исина и Лухана, с Джиуком, самым сильным его беспокойством было не убить кого-то, просто чтобы снова их увидеть.

***

      Через несколько дней после отъезда Чонина Минсоку по чистой случайности удалось оказаться в библиотеке наедине с Джихёком, и план появился сам по себе. Он просматривал книги о династиях, что имели корни столетия назад, и, услышав глухой стук позади себя, обернулся, непроизвольно сделав глубокий вздох.       Хан Джихёк выглядел в точности как его брат, когда улыбался, такой же обаятельный и спокойный.       — Прошу прощения. Я лишь пришёл взять несколько сборников стихотворений. Мои сёстры любят послушать, как я читаю вслух, прежде чем отойти ко сну, — вдруг стал объяснять он и, когда Минсок просто моргнул в ответ, улыбнулся.       — Вы не особо настроены на разговор, да?       Слова Джихёка вернули Минсока к реальности, его сердце пропустило удар, и он изо всех сил попытался вести себя застенчиво. Потому как смущение, стыд, неуверенность наталкивают таких людей, как Джихёк, на мысли о том, что им позволено кое-что ещё.       — Я вдалеке от дома, в месте, где у меня нет друзей, — проговорил он мягко, робко опустив взгляд. — У меня нет повода вести беседы.       С губ Джихёка сорвался смешок, и Минсок на секунду подумал, что тот похож на змею. Ядовитую змею с красивой кожей и юрким языком.       — Боюсь, отсутствие должного гостеприимства — это наша вина, — сказал он и пошёл вперёд, сложив руки за спиной. — Мы с кузенами никогда не были особенно общительны, но, полагаю, обстоятельства также не способствуют ситуации. Я слышал, что у Лухана у вас всё же был друг. Мне безмерно жаль, что мы не смогли спасти и его.       Тело Минсока едва не дрожало от желания ударить его. Исина не надо спасать. Минсока не надо было спасать. Джиук навешал им лапши на уши, а возможно, и они тоже всё знали. Возможно, им просто нравилось играть в эту нелепую игру. Минсок бы не удивился такому раскладу.       Взгляд Джихёка метнулся к губам Минсока и потяжелел, когда тот намеренно стал кусать их, чтобы выразить нервозность.       — Не волнуйтесь, — успокоил его Джихёк, — я лично удостоверюсь, чтобы ваш друг остался цел, если вы так того желаете.       Пустые обещания, думал Минсок. Он тяжело моргнул, стараясь одарить того благодарным взглядом. Кажется, его догадки о неуместном, но таком сильном комплексе героя были абсолютно верны, потому как мужчина окинул его голодным взглядом, скользнув от глаз Минсока к его губам, затем по рукам и к воротнику.       Сейчас он носил свою старую одежду, которую Чонин привёз из его дома и от которой он чувствовал себя одновременно счастье и грусть. Эта одежда принадлежала другому, беззаботному Минсоку.       Сегодня он был в практически белоснежной рубашке с кружевным воротничком, который почти что соблазнительно приоткрывал его ключицы. Он надел узкие брюки с высокой талией, в которых казался ещё тоньше. Штаны были заправлены в начищенные сапоги, и весь наряд довершала тонкая ленточка под воротничком.       Он помнил, как шил всё это, помнил своих швей, и никогда ему в голову не приходило, что ему придётся воспользоваться этим, чтобы соблазнить какого-то ужасного человека, чтобы наконец суметь оказаться дома. В своём новом доме. В своём настоящем доме.       — Пожалуйста, — он сделал умоляющий вид, — я сделаю что угодно.       Улыбка Джихёка стала шире и темнее. Он протянул руку и пальцами провёл по воротнику Минсока, наклоняя голову и спрашивая:       — Что угодно?       Минсок застыл на месте, хотя именно на это он надеялся, старался именно для этого.       Когда Джихёк наклонился для поцелуя, он закрыл глаза и представил другого.

***

      Он плакал. Что-то внутри него сломалось под грубыми руками Джихёка и его тёплыми губами, и он плакал, пока, казалось, не выплакал всё тело. Джихёк бы взял его прямо там, у стены библиотеки, если бы он не вёл себя неуверенно и робко, стыдливо опуская голову. Сердце билось у него в горле до тех самых пор, пока он не покинул библиотеку.       Наконец его слёзы кончились и высохли, и всё стало на свои места. Он заставит Джиука пожалеть о том, что тот забрал его, пожалеть о том, что тот использовал Чонина, чтобы начать войну, пожалеть о том, что тот втянул Лухана в войну. Обо всём. Он будет тянуть из Джиука мольбу о прощении за мольбой и не остановится, пока Джиук не заплачет — не сломается.       В конце концов, Ким Минсок всё же мог быть львом.