Мотыльки

xix

13 марта 11:13 утра

      Джастин не позволяет мне выйти вперёд, он держит руку за своей спиной и дергает пальцами, таким образом прося меня дать ему свою ладонь. Мы держимся за руки, и он закрывает меня своей спиной, так что когда он толкает дверь актового зала, я совсем не вижу, что происходит в коридоре, только замечаю, что свет выключен. Мне хочется спросить, почему такая темнота, но когда Джастин делает шаг вперёд, то под его кроссовкам хрустит стекло, и я понимаю, что это остатки разбитой лампы. Первые мысли о тех загадочных звуках — кто-то просто случайно разбил лампу, а может она взорвалась сама, и из-за этого звучала сигнализация. Ни Джастин, ни я не говорим ни слова, будто боимся нарушить эту по-странному мертвую тишину в коридоре нашей школы. Парень все ещё не даёт мне выйти, так что я прижимаюсь к его спине в проеме двери. Он оглядывается по сторонам, когда мы снова слышим хлопок — более громкий и четкий, словно теперь лампа взрывается над нашими головами. Джастин нагибается, а я за ним, хотя и не чувствую опасности, мне вообще все это начинает казаться сном, только вот почему-то я все никак не могу проснуться.       — Будто пробки взрываются, — говорит он, оглядываясь на меня и ожидая хоть какой-нибудь реакции на все происходящее.       Я молчу.       — Школу эвакуировали, — произносит он очевидное, но уже не ждёт моего ответа. — Эмма говорит, их заперли?       — Может, дверь просто заклинило…       И мы выходим в тихий, пустой коридор, в котором, в добавок ко всему, ещё и очень темно. Окон в этой части школы нет, только бесконечные ряды шкафчиков и пустынных классов.       До спортзала нам один этаж и коридор в соседнее здание, так что мы с Джастином быстрым шагом сбегаем по лестнице, и тишина заставляет нас сжиматься, оглядываться по сторонам. Почему-то тишина тогда для меня звучала страшнее самого громкого звука. Джастин это тоже чувствовал.

xx

6 февраля 2013

      Над головой звенит школьный звонок, и я от неожиданности вздрагиваю. Уроки давно закончились, коридоры пустуют, а я быстрым шагом направляюсь в кабинет миссис Прэтт, чтобы обсудить с ней Гамлета, постановка пьесы которого недавно пришла мне в голову. Я прохожу мимо актового зала, когда замечаю в конце коридора без окон Нейтана, прижимающего к себе рюкзак. Внутри меня начинается борьба: подойти ли к парню или оставить его одного?       Он явно был чем-то обеспокоен: красные глаза, тихие слова, быстро слетающие с дрожащих губ, вздрагивающие плечи, когда он слышит мои шаги совсем рядом. Я встаю напротив Нейтана, и он не сразу поднимает взгляд, а когда поднимает, то смотрит в потолок, словно боится взглянуть на меня.       — Тебе нужна помощь?       Нейтан словно очнулся от транса: вскочил на ноги, зрачки его забегали, пальцы он запустил в волосы, совсем забыв, что держит в руках рюкзак, так что тот с шумом падает на пол, и из него вываливаются две пустые банки из-под энергетика, какая-то картонная упаковка, тетради разлетаются по кафелю. Я наклоняюсь, чтобы помочь ему, беру в руки упаковку и хмурюсь.       — Пули? Зачем тебе?       Нейтан выхватывает из моих рук свои вещи:       — Не твоё дело.       Я фыркаю, хотя не хочу вступать в конфликт. Почему-то мне тогда было очень страшно.       — Удачи, фрик, — произнесла я, а затем сбежала вниз по лестнице, мимо кабинета мистера Эббота прямиком к миссис Прэтт.       Потерянный, напуганный, развалившийся Нейтан еще долго стоял перед моими глазами.       Иногда я думала о том, что творится в его голове. Мне было интересно, что снилось ему ночами, о чем он мечтал перед сном и мечтал ли. Мне было интересно, почему он так не похож на нас, и я никак не могла найти ответ на этот вопрос. Возможно, слишком плохо искала. Возможно, чужая жизнь волновала меня меньше всего. Что, если бы я была менее равнодушной? Что, если бы я в тот день помогла бы Нейтану собрать его чертовы тетради, привести его в порядок? Что, если бы я рассказала кому-нибудь о том, что было в его рюкзаке, если бы не подумала, что эти пули — ненастоящие?       Что, если бы?       Наша жизнь состоит из сплошных «если бы», и это уничтожает, заставляет сомневаться в своем будущем, задумываться над тем, почему ты стал таким, каким быть никогда не хотел или не стал тем, кем всегда быть мечтал. Что, если бы однажды я решила изменить свою жизнь к лучшему? Но я бы никогда не смогла — время мне неподвластно, происходящее мне неподвластно, судьбы и жизни окружающих меня людей — это не то, чем я могу управлять. Но что, если бы однажды я решила, что Нейтан Фарелл заслуживает внимания?       Я не могу вернуться назад, и всё, что я сделала, не исправят слезы, молитвы, пустые слова, сказанные куда-то в темноту. Мне стыдно, что я не попыталась изменить ход событий, что я не стала точкой отчета в жизни Нейтана, с которой он бы начал жить по-новому. Мне жаль, что я не смогла никого спасти, но была ли это моя вина? Стоит ли мне перенимать на себя то, что однажды на Нейтана свалилось небо, что обстоятельства сложились так, что он никогда не сможет стать тем, кем всегда мечтал быть? Стоит ли мне думать о том, что я была тем «если бы» в его истории, из-за которого он решил сделать то, что сделал? Еще одним «если бы» на его коротком жизненном пути. И если бы я однажды спросила у него, нужна ли ему помощь, изменило бы это его судьбу?

xxi

13 марта 11:16 утра

      Когда мы спускались по лестнице на первый этаж, я вдруг вспомнила, как однажды искала Эмму, которая поссорилась с нашим учителем математики, мистером Эбботом, выбежала из кабинета и исчезла в пустом коридоре, словно прошла через одну из стен. Я вышла за ней, извинившись у учителя, хотя ему было все равно: он был рассержен и потерян; я увидела Эмму, сбегающую к Треугольнику, через стеклянный коридор, соединяющий два корпуса нашей школы, и погналась за ней.       Она сидела на одной из лавочек и дрожащими пальцами открывала фиолетовую полупрозрачную косметичку, которую ей на Рождество подарила Лори вместе с кучей косметики, но сейчас в этом пенале не было ни помад, ни теней, лишь упаковки белых таблеток, которые Эмма высыпала себе на ладонь. Я остановилась на лестнице, наблюдая за тем, как моя лучшая подруга кладёт на язык три таблетки, открывает бутылку сока и делает несколько глотков. Она запрокидывает голову назад. Через пару минут её руки перестают дрожать, Эмма выдыхает, причесывается и причмокивает губами. Пока она меня не увидела, я успеваю убежать. Это был секрет Эммы — куча успокоительных таблеток. Это было что-то, что позволяло ей держаться на плаву, что удерживало её от совершения глупостей, что позволяло ей себя контролировать. Она расскажет мне об этом через несколько месяцев, когда у неё случится приступ эпилепсии в туалете кафетерия, и Эмма будет плакать, обнимая меня и извиняться, вроде бы это меня она губит своим увлечением.       Я вспомнила об этом, когда мы с Джастином шли по этому стеклянному коридору, откуда была видна лестница, ведущая в Треугольник. И больше ничего. Больше ничего.       Он тащил меня за собой за руку, его пальцы крепко сжимали мою ладонь, и через это прикосновение я чувствовала его страх, какое-то предостережение, которое зависло в его груди. Мне хотелось спросить, что его беспокоит, ведь это просто пустая эвакуированная школа, в стенах которой мы живём уже около четырёх лет, которая стала нашим домом, убежищем, в которое мы можем сбегать из своих собственных домов. Зачем бояться места, единственно безопасного? Мы заходим за поворот, где начинались кабинеты, и Джастин останавливается так резко, что я врезаюсь в его спину. Он вдруг поворачивается ко мне, прижимает мою голову к своей гуди, и его пальцы в моих волосах, его губы на моей макушке. Я чувствую, как Джастин дрожит, и ощущаю внезапно появившуюся в моем сердце тревогу, какую ощущала этим утром, когда чуть не попала под колёса машины Майкла Ньютона — ноги становятся ватными, а стук собственного сердца становится громче любого шума. Я не знаю, почему Джастин боится, я не знаю, должна ли я тоже бояться.       — Мы пройдём медленно, ясно? И ты не будешь смотреть по сторонам, ясно?       Несмотря на все это, голос у него довольно спокойный. Я киваю, потому что понимаю, что у меня не остаётся другого выхода.       Джастин все ещё прижимает меня к себе, его ладонь на моих глазах, моя голова — у его плеча, и мы проходим мимо нескольких открытых классов. Я смотрю себе под ноги, и на глаза мне попадаются красные капли. Краска из художественного класса? Затем Джастин направляет меня, иначе бы я споткнулась о чей-то кроссовок. Красный конверс, шнурки которого завязаны крепким узлом, который мог завязать лишь один человек, которого я знаю — Тимати Корнер. Я щипаю Джастина за бок, и он от неожиданности дергается, ослабив хватку. Тимати Корнер лежит на пороге класса информатики без одного кроссовка, а из его живота сочится красная краска. И чтобы я не кричала, Джастин зажимает мне рот, а я кусаю его пальцы, и мои слёзы текут по его ладони. Кровь Тима впиталась в его белоснежное поло. Он смотрит в потолок. Но я уверена, что перед его глазами лишь темнота.       Мне было одиннадцать, когда я впервые увидела, что такое смерть. Я читала о ней в книгах, о том, как иногда бывает страшно, о том, как некоторые встречают её, как старого друга. Я знала, что некоторые умирают как герои, например, мой любимый Гамлет. Но я никогда до конца не осознавала, как это случается.       Мы с моей мамой возвращались из торгового центра, и счастье, которое я чувствовала в тот момент, было безграничным — мы были в кино, мне купили много новой одежды, мама, наконец, обращала на меня внимание, и я не помню, чтобы что-то в тот момент волновало меня больше, чем её забота. Мы о чем-то разговаривали, вероятно, о чем-то глупом, о чем может говорить лишь родитель с его маленьким ребенком, когда наша машина подпрыгнула, а маме пришлось выворачивать руль, чтобы мы не вылетели в кювет, а я ударилась головой об окно, так что заплакала, но, скорее всего, от страха. Мама вытащила ключи из зажигания, перевела дух, а затем, посмотрев в зеркало заднего вида заметила чье-то тело, лежащее на дороге. Она запретила мне выходить, но я все равно оглянулась — дворняга лежала посреди дороги, истекая кровью, и я заплакала еще больше. Я не знала, как так получилось, я не знала, что именно произошло, но я не могла успокоиться: что-то тяжелое в груди, что не позволяет нормально дышать, как перегородка в легких, и они заполняются переживаниями, пока ты не выплачешь их все наружу. Мама вытащила из блестящего пакета новый плед, который мы только что купили, завернула в него собаку и оттащила её от дороги.       Я знаю, что это вышло случайно, знаю, что мама никогда бы намеренно не причинила никому вред, но в тот день она больше ни разу на меня не взглянула, будто боялась увидеть в моих глазах страх. Потому что я боялась её, потому что она казалась мне такой равнодушной. Она спросила: «почему ты плачешь?»       — Она ведь не двигалась, мам.       — Лучше бы ты плакала из-за своей шишки на лбу.       Я знаю, что ей было жаль, просто для неё смерть той собаки не стала чем-то невероятным, чем-то, что могло разбить ей сердце, как если бы я попала под колеса машины. Я знаю, что мама не винила себя так, как должна была, ведь это собака выбежала на дорогу, ведь это было совсем случайно. Скорее всего, ей даже не было больно. Но в тот день я успела понять, что смерть настигает тебя совсем неожиданно, как незваный гость, как твой личный враг.       Мама была равнодушна к смерти, но на меня она сильно подействовала. Наверное, я просто была слишком напугана случившимся. Возможно, тогда я просто ничего не поняла, мое детское сердце восприняло все слишком близко.       Но тринадцатого марта две тысячи тринадцатого года я смотрела на Тимати Корнера и плакала не от страха, во мне не было ни капли страха. Я плакала, потому что вспомнила, как он все время глядел на циферблат, как считал до чего-то секунды. Я подумала, что Тимати мог ждать свою смерть, мог чувствовать её, что-то неминуемое, что-то, от чего бы он никогда не смог сбежать. Чувствовал ли он? Знал ли он?       Его кровь окрасила серую плитку, засохла в трещинах между, засохла на его поло, сделав его твердым. Подошва моих ботинок была в его крови, мигом к ним прилипла.       Я смотрела на его безжизненное тело, и мне хотелось спрятать его, чтобы никто не нашел, как однажды поступила мама: просто завернуть его в теплый плед, сделать вид, что все в порядке, что все нормально, притвориться, что ничего никогда не случалось, что Тиму не было больно.       Я неплохо его знала: лучший друг Нейтана, активист, волонтер, создавший с Крисом центр помощи, парень, вызвавшийся распространить билеты на мою пьесу, затягивающий свои кроссовки очень туго, вечно улыбающийся, не заслуживающий ничего из того, что с ним произошло. Я вспоминала о нем лишь хорошее, потому что никогда не знала в нем ничего плохого. Он был просто еще одним человеком, проходящим мимо меня в коридоре, иногда здоровающийся, иногда улыбающийся. Он был просто еще одним «если бы» в моей жизни. Если бы тем утром я поинтересовалась, что его так беспокоит, погиб бы он?       Я знаю точно: я бы никогда не хотела, чтобы двенадцатикласснику Тимати Корнеру было больно.       Джастин отпускает меня, подходит к его телу и садится рядом на корточки. Он кладет ладонь на плечо Тима, будто хочет его разбудить, но второй рукой осторожно опускает его веки. Теперь точно темнота. И больше ничего.       — Нужно позвонить в полицию, — говорит Джастин, хлопая себя по карманам. — Я оставил телефон в актовом зале.       — Моя мама отобрала его сегодня, — задыхаюсь я от рыданий. — Эмма! Слышишь, нам нужно найти Эмму!       Происходит то, чего я опасалась больше всего. Джастин хватает меня за плечи и тихо-тихо говорит:       — Иди к выходу, зови на помощь. Тебе нужно уйти отсюда, ладно?       — Я не пойду одна.       Мыслить разумно я никогда не умела, но тогда поступила правильно. Еще одно «если бы». Если бы я его послушалась, тогда смогла бы я его спасти?       — Там и мои друзья, ладно?       Он говорит мне о том, что я не понимаю, что происходит, говорит о том, что Тимати мертв, что здесь случилось что-то ужасное, будто я не знаю этого, будто я не вижу, будто у меня по щекам не текут слезы, будто я не хочу выбраться из этих стен и больше никогда не возвращаться. Я тяну Джастина за собой. И я до сих пор не знаю, хорошо ли тогда поступила.       Мы летим по коридору, и наши шаги такие громкие, как взрывы, так что мне кажется, что над нашими головами взрываются бомбы, а ладонь Джастина мокрая и липкая, а мне хочется превратиться в маленькую, почти невидимую, точку, остаться никем и ничем, никогда больше не существовать. Мы бежим мимо учительской, и я вдруг представляю всех преподавателей, сидящих в кабинете за одним большим столом, только мертвых: их руки болтаются, из уголков их ртов текут струйки крови, голова откинута назад, как будто её пришивали несколько раз, как мягким игрушкам, только из их шей торчит не пух, а кости, вспухающие артерии. Джастин толкает дверь учительской, та ударяется со стуком о стену, а я зажмуриваюсь, потому что фантазия моя казалась мне очень реальной. Но ничего — пустой кабинет с брошенными на столах вещами; звук сигнализации застал всех врасплох.       Мы тащимся дальше, а под нашими ногами сорванные листовки, оповещающие о премьере нашей пьесы, и их на полу столько, что создаётся ощущение, словно их разбросали так специально, чтобы я увидела. Джастин наступает кроссовком на моё имя, напечатанное курсивом на флаере, и толкает дверь кабинета мистера Леттермана, который тоже пустует: на спинке стула висит спортивная куртка, на учительском столе — открытая папка с документами и синий свисток.       — Я найду ключ, — говорит Джастин. — Иди в спортзал.       Тогда он казался мне очень грубым, но сейчас я понимаю, что не справилась без него, что пропала бы, не давай он мне указаний. Тогда от непонятной обиды мне хотелось плакать, хотелось ударить его, сказать: «разве ты не понимаешь, что происходит? Разве не понимаешь, что мы должны держаться вместе?» Но я его все-таки послушалась, выбежала из кабинета, забежала за поворот и стала стучаться в огромные двери спортивного зала.       — Джастин? — послышалось с той стороны.       Голос Викки меня почему-то разозлил. Я представила её кудрявые уложенные волосы, её короткое платье, её тонкие запястья, её немного вздернутый вверх кончик носа. Мне хотелось не отвечать ей, хотелось бросить её там, за этими тяжелыми дверьми, но я не могла оставить с ней своих друзей.       — Это Ханна, — отвечаю я в тонкую щель между дверьми. — Джастин ищет ключи.       — Мы пробовали выломать дверь, — после некоторого шума до меня доносится голос Майкла.       И это меня немного успокаивает. Я буквально чувствую его через эту дверь, слышу его дыхание, знаю, что он прислоняется всем телом. Мне хочется, чтобы Майкл в этот момент был со мной на одной стороне, чтобы он спрятал меня от всего происходящего.       Я медленно выдыхаю, прикрываю глаза, слышу, как в кабинете учителя физкультуры что-то падает, и понимаю, что это Джастин что-то уронил.       — Сколько вас там? — спрашиваю я, подходя ближе, словно хочу пройти сквозь препятствие.       Я ощущаю дыхание Майкла через узкую щель между дверьми и вспоминаю его дыхание на моей шее, и мне стыдно об этом думать, но тепло Майкла — единственное, что я хотела бы сейчас чувствовать.       — Семнадцать, — отвечает парень и дергает за ручку. — Нас здесь семнадцать.       — Лори, Крис, Джейден, Эмма?       — Они здесь, — говорит он и после некоторой паузы добавляет: — Джейдену плохо. У него приступ.       Мое сердце гулко бьется о мои ребра. Я оборачиваюсь, заглядываю за угол и хочу поторопить Джастина, но он бежит мне навстречу, потный и очень злой.       — Леттерман ключи с собой забрал.       За дверью слышатся утомленные выдохи, несколько хлопков, словно топают ногами или стучат кулаками по стенам. Я смотрю на Джастина и пытаюсь поймать его взгляд, но он отстранен: явно задумался о том, что делать.       — Надо сказать им, — шепчу я, чтобы никто из ребят, запертых в зале, не услышал.       Но они слышат.       — Сказать о чем? — голос Кристиана заставляет меня теряться в пространстве.       Джастин трет глаза, его плечи опускаются, сам он становится каким-то маленьким, выжатым. Я и не могу представить, как ему тяжело сохранять спокойствие.       — Там тело Корнера, — он прислоняется лбом к двери, за которой уже не слышно ни одного звука. — Кто-то выстрелил в него. Прошу, звоните в полицию. Пожалуйста. Нам нужно спастись.       Кто-то начинает яростно ломиться в дверь, явно желая выломать её, но кроме шума и паники ничего не происходит. До нас с Джастином доносят обеспокоенные голоса с той стороны, топот ног, рычание: того, кто бился о дверь быстро от нее оттащили. Мы смотрим друг на друга с Бибером доли секунды, пока он не прижимается всем телом к проему. Он дергает за ручку с такой силой, что случайно отрывает её, матерится, откидывает в сторону. Он стучит по замку ногой, оглядывается в поиске чего-то, что могло бы ему помочь открыть чертову дверь, и находит — огнетушитель, висящий рядом с учительской.       — Майкл! — зовет Джастин. — Ньютон, слышишь меня?       — Вы что-то нашли?       — Огнетушитель, — Джастин не сводит глаз с красного баллона. — Я хочу сломать замок. Думаю, вам придется отойти немного от двери, если вдруг…слышишь меня, Майкл?       — Я слышу.       Я вижу в щелке между дверьми голубой глаз Ньютона.       — Мы вытащим вас, Майкл, ладно? Проще простого, хах?       Джастин просит меня отойти, разбивает локтем красный ящик с надписью «разбить молотком в экстренном случае», однако молотка рядом не оказывается, поэтому Джастину приходится действовать своими методами. Он немного морщится от боли, а я стою, не шевелясь, касаясь спиной холодных шкафчиков, и чувствую этот холод во всем своем теле. Почему-то лишь в ту секунду ко мне пришло осознание, что убийца Тимати Корнера может находиться слишком рядом, а из оружия у нас лишь этот огнетушитель. Из оружия у нас лишь собственный страх.       Джастин вытаскивает баллон из ящика, и осколки сыпятся на пол. Он сгибается под тяжестью огнетушителя, напрягается, сжимая зубы, и поднимает его на высоту груди.       — Майкл, — хрипит он. — Я готов.       — Понял тебя, брат, — отвечает Майкл, а по моему телу проходит дрожь.       Из-за двери слышатся шаги, голоса начинают постепенно утихать. Я представляю толпу испуганных учеников, застигнутых врасплох, плачущих от непонимания всей ситуации. Они сидят там, запертые в спортзале, как в ловушке, дожидаясь своей участи. Они не знали, что Тимати Корнер мертв. Они не видели того, что видели мы с Джастином, но мне по-прежнему кажется, что им там, внутри, намного хуже, чем нам. По-крайней мере, мы можем убежать. Но мы остаемся.       Джастин ставит одну ногу назад, замахивается и резко ударяет по месту, где должен быть замок. Грохот эхом разносится по коридорам. Я еще долго не смогу забыть этот шум.       — Подергай за ручку, Майкл, — просит он, опуская огнетушитель на пол, чтобы отдохнуть.       — Ничего. Давай еще. У тебя получится.       Джастин повторяет то, что сделал несколько секунд назад. И еще раз. И еще.       — Прочность этой ебанной двери можно сравнить с ебанным корпусом Титаника.       Джастин откатывает огнетушитель, и тот ударяется о стену.       — Кто-нибудь уже позвонил в полицию? — кричу я.       — Вещи в классах, — вдруг говорит Лори.       Я зажмуриваюсь. Джастин хватается за голову и садится на колени.       — Кто-то все очень хорошо продумал, — выдыхает он. — Ладно, я знаю, что мы сделаем. Надо было сделать так с самого начала.       Я вижу в нём борьбу, вижу, как он мечется от одной стены до другой, и мысли его — единственное, что может нас спасти, давят на его черепную коробку изнутри, так что Джастин практически начинает рычать. В конце концов, он останавливается, берет меня за руку и говорит:       — Я должен побежать за своим телефон, ты — к выходу из школы, поняла?       Пространство вокруг вдруг начало сужаться, паника подступила к горлу, перекрывая мое дыхание. Я держу Джастина за обе руки и хочу, чтобы он понял, как сильно я не хочу его отпускать. Чувство у меня такое, что пол готов провалиться под нами, и это, ели честно, было бы лучшим решением всей ситуации.       Он предлагал мне сбежать и оставить их здесь, восемнадцать человек, попавших в ловушку. Он предлагал мне сдаться, и я согласилась.       — Майкл, — Джастин снова прилип к двери. — Мы скоро вернемся. Только без паники.       — Только возвращайтесь, — прошептал Майкл. — Джею нужна помощь.       Его шепот, как тяжелый молот, разбивающий стены вокруг.       — Ханна, только не думай, — Джастин гладит большим пальцем мою ладонь. — Просто беги.       И мы одновременно срываемся с места, только он бежит к лестнице и на бегу перепрыгивает через несколько ступеней, а я поворачиваю к учительской, оттуда путь к нескольким классам, стеклянному коридору и выходу — всего ничего, всего пятнадцать метров, но я останавливаюсь. Я останавливаюсь у тела Тимати Корнера, наступая в лужу его крови. Я падаю рядом с ним на колени, и до последнего мне казалось, что это было лишь моим ведением. Я разрываюсь рыданиями, потому что в первый раз чувствую такую невероятную боль за другого человека. Хотя ему уже не было больно. Он уже совсем ничего не чувствовал.       — Прости меня.       У меня совсем не было времени, но я сама нуждалась в помощи, и мой главный враг, мой страх, подставил меня.       Я вытерла слезы и принялась совершать задуманное. Я принялась шарить по карманам Тимати, то и дело касаясь его холодной кожи. Я пыталась найти что-то, что поможет мне выжить.       У меня не было объяснения своему поступку. Я и сейчас вряд ли смогу рассказать о том, что ощущала в тот момент. В его рюкзаке я нашла перочинный ножик и прижала его к своей груди, будто это было каким-то знаком Свыше, если бы я верила в Бога. Но я продолжала плакать, и от этого было так тяжело вдруг подняться на ноги, потому что мои слезы были такие тяжелые, мой страх был таким тяжелым, что ноги отказывались работать.       Когда я все-таки поднялась, то услышала чьи-то шаги на лестнице. Джастин уже возвращался обратно, и когда его нога коснулась последней ступеньки, он застыл.        Сейчас я понимаю, как сильно подставила и его и своих друзей, понимаю, что если бы не остановилась на этом пути, мы бы могли спастись, только «если бы» — не то, что может меня оправдать.       — Оставь эту затею, Ханна, — слышу я за своей спиной, и меня пробивает озноб. Я буквально чувствую, как капли холодного пота стекают по моей спине. — Ты себе уже не поможешь.       В затылок мне упирается что-то холодное и железное, а голос Нейтана Фарелла становится единственным звуком, что я слышу. Огромные глаза Джастина, его ладони, выставленные вперед, его дрожащие от крика губы — единственное, что я вижу.       — Не смей двигаться, Лаэрт, иначе я убью твою принцессу.