Мотыльки

viii

13 марта 10:10 утра

      Я знала, что нам с Джастином предстоит разговор, но именно в тот момент мне не хотелось ему что-то объяснять — утро навалилось на меня тяжелым грузом, и все, чего я желала тогда — спокойствия, медленно тянущегося дня, чтобы Лори и Джейден рядом снова спорили, а затем смеялись до колик, но придя тогда в актовый зал, я знала, что меня ждет. Я знала, что Джастин начнет допрос, начнет делать вид, как он оскорблен, как ему обидно, что все ребята на парковке видели, что я приехала с «гребанным Майклом Ньютоном» и «все бы ничего, если бы ты предупредила меня, Ханна», потому что «в паре должно быть доверие», и эти бесконечные разговоры, обычно ни к чему не приводившие, уже мне надоели.       Я увидела его лежащим на сцене. Он курил, что, конечно, было запрещено в школе, но у Джастина было негласное правило: «не поймали — не вор». Я сложила руки на груди и демонстративно кашлянула. Он всполошился и хотел было затушить сигарету о сцену, когда увидел меня. Джастин облегченно выдохнул и улыбнулся.       — То объявление…       — Круто, правда? — садится он. — Я Криса попросил сделать.       — Не круто, — фыркнула я. — Все на меня пялились.       — Но на тебя всегда пялятся, поэтому в этом нет ничего сверхъестественного.       Спорить с ним — бессмысленно, обижаться — тоже. Я стою и жду, пока он начнет свою тираду, но вместо этого он просто спрашивает:       — Ты уже распределила роли? Я бы все-таки хотел сыграть Лаэрта.       — Ты опоздал.       Джастин так вздыхает, будто ему жаль, но я знаю, что не жаль, потому что ему плевать на эту пьесу, даже если он старается показать обратное. Джастину просто всегда плевать и заинтересованность в чем-то — лишь для галочки. Иногда мне казалось, что я тоже для галочки.       — Почему я здесь?       И его будто ударяют по голове:       — Точно! Я подготовил сюрприз для тебя, детка.       — Я говорила не называть меня «детка», — я смеюсь, прикрывая лицо.       Джастин выставляет палец вперед, таким образом веля мне помолчать или подождать или что он еще так мог выразить, достает телефон из рюкзака, валящегося на краю сцены, включает песню, расставляет ноги на ширину плеч и начинает петь ту самую песню, которую обожает моя мама, песню, которая обычно играет на распродажах в Волмарте или на каких-нибудь школьных танцах, куда особо приходить не хочется, но все приходят. Это «Все, что у меня есть», и Джастин подставляет кулак ко рту, делая вид, что это микрофон и поет, покачивая бедрами:       — Мои лучшие годы, это года, проведенные с тобой…       — Мы встречаемся всего два месяца! — я не могу прекратить смеяться, а он все не унимается.       — Я бы отдал все, что у меня есть… Отдал бы свою жизнь, свое сердце, свой дом.       — Что ты творишь, Бибер?       А он все качается, смотрит мне прямо в глаза, и голос его становится очень грустным:       — Я бы отдал все, что у меня есть…чтобы ты вернулась назад.       — Я и не уходила! — перекрикиваю я и чувствую, как к глазам подкатывают слезы то ли от смеха, то ли от невероятного счастья.       Он слезает со сцены, чуть ли не падая, и сжимает меня в своих объятиях. Я не могу дышать.       — Моя мама без ума от этой песни, — говорю я, хватаясь за его футболку. — Ты бы ее покорил.       — А тебя? — он зачем-то целует меня в макушку. — Тебя покорил?       — Я хочу дождаться, пока Майкл тоже мне что-нибудь споет, чтобы выбрать между вами.       — Ханна, выходи за меня.       Я отстраняюсь и наблюдаю за его довольной ухмылкой. Однажды я видела такую улыбку на его лице, когда он впервые в жизни обкурился. Миф о том, что в первый раз не торкает, с Джастином не прокатил, и он добрых полчаса хохотал, лежа на кровати Эммы, а затем долго плакал, когда его начало отпускать. Сейчас он явно был не накурен.       — Я просто не хочу тебя ни с кем делить.       — Во-первых, — теперь я выставляю палец вперед, и Джастин немного наклоняется, чтобы мой палец касался его кончика носа (я немного смеюсь). — Во-первых, я не твоя собственность, — если бы новоиспеченная феминистка Лори была здесь, она бы мной очень гордилась. — Во-вторых, тебе не нужно делать мне предложение, чтобы меня удержать.       — Мне было обидно, когда я увидел, как ты выходишь из его машины.       — Знаю, но он просто подвез меня, ладно?       Джастин продолжает напевать ту мелодию, а я качаю головой.       — Ты разве не помнишь её? — спрашивает он. — Не помнишь, с чем она связана?       — А она с чем-то связана?       — О, Ханна! — выкрикнул он, отстранившись, будто я сказала самую абсурдную вещь на свете.       Он так восклицал в нескольких случаях: когда хотел объяснить мне что-то невероятно примитивное, но то, о чем я по каким-то причинам не знала, вроде того, что Дарт Вейдер — отец Люка Скайуокера и Леи Органы (а я не смотрела ни один эпизод Звездных войн); когда расстраивался, что я о чем-то могла забыть, типа даты, когда он забил свой первый гол за нашу школьную команду. Сейчас я даже не могла предположить, забыла ли я эту песню или вовсе её не знала.       — Это же наш первый Хеллоуин вместе! — объясняет он, продолжая говорить тоненьким голосом. — Вечеринка у Сэма и Айзека, когда мы еще угадывали, кто из этих братьев-близнецов блюет.       — Угадывали? — я стараюсь не удивляться.       — Мы угадали, — гордо произносит Джастин. — Это Айзек блевал. Мы узнали его по родинке на щеке.       — Какой бред…       — Ты что, действительно не помнишь? Мы сидели в гостиной в обнимку, играла та песня, а Лори еще расплакалась, потому что была слишком пьяна и потому что ее пиво было очень теплым.       — Черт.       — Ты не помнишь! Ханна! — он легонько толкает меня в плечо, и мы начинаем драться, в шутку, конечно же.       Через минуту мы гоняемся друг за другом по сцене, хватаемся за тяжелый пыльный занавес, кидаемся друг в друга пластмассовыми яблоками, которые купила в каком-то магазине Алисия для нашей пьесы. Мы выдыхаемся, когда звенит третий звонок на урок, и понимаем, что не хотим никуда идти.       Мы лежим на сцене, щуримся от яркого света прожекторов, и ладонь Джастина — на моем животе, моя — на его шее, и мы медленно дышим и почему-то улыбаемся.       — Я вспомнила, — вдруг говорю я, смотря на него. — Я вспомнила, что в тот Хеллоуин влюбилась в тебя.

ix

31 октября 2011 года

      Это была первая вечеринка, на которую меня пригласили вместе с компанией моих новых друзей. За пару недель до нее Лори предложила дружить, и я, забыв учесть все плюсы и минусы, в ту же секунду согласилась. Она познакомила меня с ребятами, и ко мне, конечно, относились сначала с каким-то пренебрежением и недоверием, но, постепенно, когда мы стали гулять вместе, они растаяли: Эмма обнимала меня при каждой встречи, Джейден всегда делился какой-то своей едой, хотя почти со мной не разговаривал, Джастин мило улыбался на каждую мою шутку (иногда очень громко смеялся), Кристиан называл меня «сестренкой», а Лори… Лори, наверное, просто была рада, что она может командовать еще одним солдатиком в своей армии.       Мы пришли на Хеллоуин в костюмах персонажей «Клуба „Завтрак“», потому что на днях все вместе смотрели этот фильм дома у Кристиана, и, несмотря на то, что мы с Эммой и Джейденом уснули на двадцать шестой минуте, мы согласились, что прийти в таких костюмах будет прикольно. Именно «прикольно». Это любимое слово Криса, которым он нас всех заразил.       Я была одета как Эллисон Рейнольдс: пуховик Джастина, растрепанные волосы, темный макияж и недовольное лицо, которое все время меня просила строить Лори. Она же была Клэр Стендиш, «Принцессой» в розовом платье, в котором в тот день окоченела и прокляла всё на свете. Джастин был «Спортсменом», Эндрю Кларком, этому никто не противился. Особенно я, потому что, как сообщила Лори, в одной из сцен фильма персонаж Джастина предлагает моему персонажу встречаться, и мне казалось это самым идеальным обстоятельством, которое только может произойти на вечеринке по случаю Хеллоуина. Кристиан был Брайаном Ральфом Джонсоном, «Умником», весь вечер он проходил в темных очках, то и дело натыкаясь на разные предметы вроде столов, целующихся парочек и косяков дверей. Эмма решила быть «Преступником», Джоном Бендером, чуть не подравшись за эту роль с Джейденом; она нацепила на себя старую папину клетчатую рубашку и завила волосы, чтобы они стали короче, а еще она нарисовала карандашом для бровей себе усы, хотя у персонажа усов не было, просто Эмме так нравилось. Джейден, оставшись без своего героя «Клуба», пришел в спортивном бомбере, уложил свою непослушную кудрявую челку и сказал, что он выбрал костюм Джастина. Я помню, как тот возмутился: «я не выгляжу так напыщенно», а Крис засмеялся: «вообще-то, выглядишь…давай, Джейден, надуй губы, можешь даже сделать вид, что ты лучший футболист школы…хотя стой, ты ведь не в костюм меня нарядился».       В тот вечер я не выпила ни капли алкоголя, потому что хотела запомнить этот праздник надолго; со мной не пил и Джейден, о чем я узнала только спустя целый год. Людей было не много, в основном были лишь знакомые лица, а ещё около десятка ребят из другой школы, поэтому атмосфера казалась довольно приятной, по крайней мере до того момента, пока Кристиан не подрался с каким-то парнем, пристающим к Лори. Она, конечно, потом была вне себя от счастья, все говорила, что раз Кристиан за неё заступился, значит, любит. Вразумить её было сложно.       Все время мы провели в гостиной, болтая с одноклассниками, играя в какие-то настольные игры, а когда все уже изрядно напились, просто подпевали знакомой музыке. Я не так себе представляла первую вечеринку в своей жизни, но Лори потом успокоила: «это были обычные посиделки, не волнуйся, однажды ты сойдёшь с ума от того, какие вечеринки умеем закатывать мы!».       Тот момент, о котором говорил Джастин, не запомнился мне песней, но тем, как мы сидели в обнимку на диване, и он говорил что-то про начало футбольного сезона, а потом взглянул на меня и спросил:       — Тебе это неинтересно, так ведь?       Я была смущена и не знала, что ответить, но он просто улыбнулся:       — Не бойся сказать мне, что я придурок. Мы можем поговорить о чем-то, о чем хочешь ты.       — Мне нравится эта песня, — вдруг сказала я.       — Мне кажется, что во мне что-то меняется прямо в эту секунду, — произнес он после минуты молчания.             В коридоре что-то разбили, а затем волна смеха прокатилась по дому, не задевая нас с Джастином. Я спросила, что он имеет в виду, и тот снова улыбнулся.       — Не знаю, — пожимает он плечами. — Просто кажется, что с этих пор все будет по-другому.       — Ты просто напился.       — Да ладно тебе, Ханна, ты что, не умеешь быть романтичной?       — Научи, — сщурилась я.       Джастин засмеялся, повернулся ко мне, взял мои ладони в свои и поднес их к губам. Он что-то прошептал, и я чувствовала его дыхание. Он сказал:       — Теперь мой голос в твоих руках.       — И что мне с этим делать? — я была так поражена, что не могла двинуться.       — Возможно, когда-нибудь я даже отдам тебе свое сердце.       — Это ты называешь романтикой? — усмехаюсь я.       Он садится обратно, но больше не обнимает меня. Я прижимаю ладони к своим губам, и Джастин это замечает:       — Ты чудо, Ханна Рой.       — Я знаю, Джастин Бибер.       Лори, сидящая на полу, вдруг расплакалась, причитая: «пиво теплое…мне все надоело…я так больше не могу», и тушь потекла по её щекам и капала прямо на её розовое платье. Подруга упала в объятия только что подоспевшей Эмме, Кристиан ворвался в гостиную с криком: «кто хочет поиграть в игру „угадай, кто из близнецов блюет“?». Джейден, которого мы вдруг обнаружили в углу гостиной, недовольно произнес: «я чувствую, как деградирую со скоростью света». Мы, конечно, засмеялись. Прежде, чем Джастин погнался за Крисом, он перелез через спинку дивана и прошептал: «всё, что у меня есть, Ханна».

x

13 марта 10:37 утра

      — Что ты тогда прошептал мне в ладони? — привстала я.       Джастин, все еще лежащий на полу и смотрящий в потолок, долго молчал, а потом вдруг рассмеялся, и его смех наполнил зал. Я смотрела на него с нескрываемым удивлением, и почему-то в тот момент мне захотелось крепко-крепко обнять его.       — Я не помню, — говорит он. — Честно, не помню! Возможно, это был просто набор звуков.       — Неужели?! — в шутку возмутилась я и хлопнула его по ноге. — А притворился чертовым Ромео!       — Я не помню, — скрючился он, чтобы я больше не била его. — Но ведь мой план сработал, раз ты влюбилась в меня. Сработал ведь?       Мне не хотелось признаваться, но, думаю, все было видно на моем лице. Джастин коснулся пальцами моего локтя.       — А что насчет твоего сердца? — спросила я. — Ты мне его отдал?       Он задумался, а потом кивнул. Я предчувствовала его возглас: «О, Ханна!», потому что опять забыла о таком важном событии.       — Помнишь день, когда кто-то избил Дерека Симонса?       — Конечно!       На протяжении целого года мы с ребятами гадали, что случилось с этим парнем на самом деле, потому что сразу после произошедшего он забрал свои документы и перешел в другую школу, некоторые говорили, что вообще уехал из города. В тот день его нашли в луже собственной крови в мужском туалете без сознания, и все обвинения повесили на Джастина, хотя мы с друзьями прекрасно знали, что это не мог быть он, просто чувствовали, что не мог наш Джастин кого-то так сильно покалечить. Тогда он еще не был так обозлен на Нейтана или на других ребят, что ему не нравились; он никогда ни с кем не дрался, никогда ни на кого не кричал. Это был май две тысячи двенадцатого года. После того момента в Джастине что-то сломалось.       — Это был я, — грустно улыбается он, а затем переворачивается на бок, чтобы я не видела его лица. — Я вышел в туалет на уроке и увидел Дерека, рисующего план нашей школы. Я подошел к нему и спросил, что он делает, но Дерек огрызнулся, только я успел заметить, что он вырисовывал все запасные входы и выходы из здания. Я ударил его по щеке и наступил ботинком на его грудь, я спросил: «что это за хрень, Симонс?». Мы тогда были в одиннадцатом классе, и я часто замечал, как старшие ребята издеваются над Дереком, как я издеваюсь на Нейтаном сейчас, возможно, это повлияло на меня. Он выкрикнул: «тебя я взорву первым, урод!». Я не знал его лично, никогда с ним не разговаривал, но я не увидел в его глазах ничего, кроме злости, адресованной именно мне, будто это я толкал его в коридорах каждый божий день. Я спросил: «ты готовишь нападение?». Он заплакал в ту же секунду, а я избил его, — голос Джастина дрогнул. — Я не знаю, зачем, почему, откуда во мне это взялось, но я просто бил его ногами и…ничего не чувствовал. Я все понял лишь тогда, когда меня увели с уроков полицейские, когда я заметил на носках кроссовок капли крови. Я будто очнулся ото сна, — он замолчал, отдышался. — Ты помнишь, что сказала, когда увидела, как меня тащат к машине полиции практически за волосы, потому что я отбивался?       Я молчу, помню, но хочу, чтобы он произнес это сам. Я чувствую, как щеки мои горят, как внутри все сжимается в комок. Мне становится нестерпимо обидно.       — Ты крикнула: «оставьте его!», ты крикнула: «вы делаете ему больно». Мне не было больно, Ханна, — я слышу, что он улыбается. — Правда, не было, и самое глупое, что во всем ведь был я виноват, а ты не знала этого. Вы все это время думали, что я не виноват.       — Но ты ведь спас всех.       — Не смей меня оправдывать, — резко сел он. — Не смей, потому что я не заслуживаю этих оправданий. Что, если он просто блефовал? Что, если он просто был таким чокнутым, что придумал это в своей голове? Откуда у такого гика взрывчатка, Ханна? Он был самым отстающим в нашей школе, его поэтому не любили. Его не любили, потому что…       — Потому что он был не таким крутым, как те старшеклассники, понимаю! Именно поэтому вы так же обращаетесь с бедным Нейтаном…       — Я знаю! — выкрикивает он и вскакивает на ноги. — Знаю, что я придурок и вообще…но ты ведь и в тот момент просила не делать мне больно. Ты ведь попросишь это в следующий раз?       Я не знаю, что ему ответить, смотрю на него снизу вверх и чувствую себя больше, чем просто подавлено. Лори называет это состояние «раздавлена грузовиком». Но мне в миллиард раз хуже.       — Потому что я сделаю это ради тебя, — Джастин пытается поймать мой взгляд, но я смотрю на зал с пустыми сиденьями. — И я не просто попрошу. Я убью каждого, кто сделает тебе больно.       Мне смешно.       — Хватит, Ромео.       Обстановка больше не кажется такой напряженной. Джастин усмехается:       — Я серьезно. Я могу убить Майкла Ньютона, если ты попросишь.       — Оставь ты его!       Я смотрю на пустые сидения и вспоминаю день, когда Майкл пригласил меня в кино. В зале мы были только вдвоем. Это было до того, как мы с Джастином начали встречаться, это был конец декабря две тысячи двенадцатого года, и я согласилась на предложение Майкла, потому что тогда парни уехали куда-то за город вместе со своими родителями, Эмма слегла с температурой, Лори, как обычно, отказывалась куда-то выходить без нашей компании, а мне не хотелось сидеть с мамой дома.       Майкл был очень милым в тот день, заплатил за билет, за какую-то еду и напитки, но никто из нас не ожидал, что мы окажемся в зале наедине. Мы поцеловались на середине фильма, и это был короткий поцелуй, будто нам обоим было стыдно за то, что мы делаем. Я все это время думала лишь о Джастине, и, скорее всего, Майкл это чувствовал. Мы вышли из торгового центра, попрощались и пошли в разные стороны, затем настали зимние каникулы, и мы оба больше никогда не поднимали эту тему, никогда не оставались вдвоем наедине, разве что этим утром в его машине. Каждый раз, когда я смотрю на пустые сиденья, я вспоминаю тот поцелуй, и мое тело покрывается мурашками. Только я не могу понять, почему. Мне кажется, что мне до сих пор противно. Но противно ли моему телу?       От этих мыслей меня отвлекает смс от Джейдена, пришедшая на лежащий рядом телефон Джастина. Я не спешу её читать, смотрю на своего растрепанного бойфренда, ходящего туда-сюда между рядами, и мне остается только догадываться, о чем он думает. Джейден Фонт: Кристиан сказал, что ты опять прогуливаешь уроки. С каких пор?

вы: с тех самых, как ты начал их НЕ прогуливать (Ханна)

Джейден Фонт: Так ты сейчас вместе с главным хулиганом нашей школы? А я-то думаю, куда ты пропала. Мистер Эббот тут тоже весь извелся. И Эмма сказала, что вы в ссоре. Это так?

вы: она просто перестала со мной разговаривать, а еще с Джастином и Кристианом. Разве ты не заметил?

Джейден Фонт: все, что я заметил за это время это то, как меняется Лори. Она заболела? У нее что, рак? Только так я могу найти объяснения тому, что она хочет стать лучше.       Я смеюсь, и Джастин спрашивает, почему, сидя на одном из последних рядов. Нам приходится кричать, чтобы услышать друг друга.

xi

за день до

      Домашка, домашка, домашка; бесконечные листы с размазанными буквами, с черными цифрами, с мыслями каких-то людей, которые ты должен запомнить и сделать своими мыслями, будто это вообще имеет смысл. Лори заставляет меня читать вслух то, что мне никогда не понадобится в жизни, и, в конце концов, я просто кидаю эти бумажки ей в лицо и резко встаю с ее кровати, так что открытый лак для ногтей проливается на покрывало, но Лори не психует. Она просто медленно-медленно вздыхает, ставит бутылек на тумбочку и машет ладонями, чтобы лак на ногтях засох. Я стою напротив подруги, обняв себя руками, и жду, пока на меня обрушится шквал оскорблений, однако этого не происходит; Лори просто моргает и ждет, пока это я что-нибудь скажу. И я говорю:       — Мне просто надоело это учить. Я не вижу смысла!       — Зато ты знаешь бесполезного "Гамлета" наизусть, — пожимает она плечами, и ее спокойствие меня пугает.       — "Гамлет" не бесполезный! — топаю я ногой. — Ты! Возьми свои слова обратно сейчас же, — Лори по-доброму усмехается. — Я просто очень нервничаю.       — Ну, режиссер, — она все еще машет руками, как мотылек. — Твоя ненависть к теоремам вполне ясна, так же, как и ясна ненависть нашего математика к увлеченности Алисии твоей пьесой.       — Ладно, — тяну я. — Мне ничего не понятно.       Лори утомленно вздыхает.       — Я имею ввиду, что услышала разговор мистера Эббота и Алисии. Он говорил ей, что она слишком много времени уделяет разным стишкам.       Я хотела возмутиться: «это не просто стишки!», но Лори не дала мне вставить ни слова.       — Я слышала, как они ссорились прямо в кабинете, что не очень-то практично, потому что, ну, знаешь, ходят всякие ученики по школе и могут невзначай прильнуть ухом к двери.       Я смеюсь.       — Поэтому, ваша с математикой любовь не взаимна, не переживай. И если хочешь, можем завтра не идти, — она, наконец, поднимается и берет заляпанное лаком одеяло в руки.       — У меня всего четыре паршивых урока, а в 11 будет какое-то собрание, но не думаю, что очень важное. И я должна помочь миссис Прэтт с листовками, так что…       — Я поняла! — она выставляет руки вперед. — Я поняла, что ты трусишь. Впервые в жизни Лори Джонсон предложила прогулять тупые уроки, так сразу же Ханна Рой решила обломать весь кайф.       — Ты не первый раз предлагаешь прогулять, — улыбаюсь я, но Лори не дает мне быть правой.       — Мама начала водить меня на тренинги.       — Очередные?       У Лори была странная, но в хорошем смысле странная, мама, которая ела витаминные салаты, обожала свою фигуру и пышные светлые волосы, водила кабриолет, заставляла дочь заниматься йогой, а мужа — ходить в спортзал. У Лори Джонсон была настолько клишированная и нормальная семья, что невольно мне приходилось им завидовать. Конечно, моя подруга часто жаловалась на свою мать, которая иногда была чересчур спокойной и равнодушной, потому что «нервы не восстанавливаются» и «когда ты хмуришься и плачешь, дочка, морщины появляются». Поэтому Лори просто нуждалась в драме и скандалах, срывалась на всех в школе, командовала мной и Эммой, не со зла, конечно, Лори, на самом деле, была очень чутким и эмоциональным человеком, просто ей нужен был адреналин. Ей нужно было что-то, чтобы почувствовать себя живой. Например, власть, громкий смех, не взаимная любовь к своему лучшему другу, слезы из-за теплого пива, слезы из-за всего, что может ее раздражать. Плакать она могла только рядом со мной или Эммой, не переносила, когда ее жалеют, но любила, когда её гладят по голове. Это, объясняла она, напоминает ей детство, когда мозг её матери был не настолько забит здоровым образом жизни. И вся суть состояла в том, что Лори не хотела быть здоровой, она хотела быть счастливой. Только жаль, что она так и не могла действительно понять, что такое счастье. У неё оно было совершенно другое.       — Знаешь, кружки по уходу за собой и йога — сущие пустяки по сравнению с тем, где я была в это воскресенье.       — В церкви? — шучу я, но Лори не оценивает.       — Я верю в бога, Рой, поэтому… — она зажимает пальцами мои губы. — Она привела меня на лекцию о бодипозитиве.       Я молчу, потому что она все еще закрывает мне рот.       — И мне понравилось, Ханна! — она будто ждала, пока я спрошу её мнения обо всем этом, но не дождалась, потому что сжимала, блин, мои губы. — Я теперь фем-френдли.       — Ты похожа на одну из тех девушек из передачи «Беременна в шестнадцать», когда они с появлением ребенка вдруг осознают всю истину.       — Я, конечно, не все осознала, — она оставляет ванну, наполненную водой, и тащит меня обратно в комнату. — Но я просто поняла, что я сука.       — Ох, Иисус, — я так поражена, что падаю на её кровать.       — Нет, не Иисус, а Лори Джонсон, — она гордо улыбается. — Перед тобой новая Лори Джонсон, которая больше не будет такой злой, которая будет относиться ко всем с вниманием и пониманием.       Я хохочу, однако не хочу обидеть Лори. Ей, кажется, действительно все равно. Она ложится рядом со мной и крепко обнимает одной рукой.       — Всё теперь будет по-новому.       — А как же…власть над школой и все такое?       — Мы что, гангстеры какие-то? Ты не в девяностых живешь и не в Бронксе, — хмыкает она. — Мы все еще остаемся самыми крутыми в школе, просто больше не нужны жертвы.       — Скажи это Кортни.       — Ты скажи, — сопротивляется Лори. — Она ведь твоя бывшая лучшая подруга.       — Ты все еще хитрая сука, Джонсон, — смеюсь я. — Предстоит многому научиться.       — Тебе тоже.       И мы долго-долго лежим в объятиях друг друга.

xii

13 марта 10:55 утра

Джейден Фонт: Я надеюсь, вы не забыли о собрании на следующем уроке

вы: не забыли, но все еще не понимаем, что за собрание

Джейден Фонт: Наш класс и два выпускных класса

вы: бесполезно и неинтересно

Джейден Фонт: Как и математика мистера Эббота, которую ты прогуливаешь       — Джейден напомнил мне о собрании, — кричу я Джастину.       — Давай не пойдем, — кричит он в ответ.       — Будем отсиживаться тут весь день?       — А почему нет?       В конце концов, ему надоедает срывать голос, и он садится в первый ряд. Я сажусь рядом.       — Я отдала роль Лаэрта Рону Николсону из моего класса, — говорю я.       — Неожиданно неприятно, — вскидывает он бровь и обнимает меня одной рукой за плечи. — Но думаю, что я могу тебя простить.       — Давай больше ничего не скрывать друг от друга, ладно?       — Особенно какие-либо отношения с Майклом Ньютоном.       — Да у тебя с ним отношений больше, чем у меня с ним. Вы даже в одной раздевалке переодеваетесь.       — А еще в одной душевой моемся, ты права, — мы смеемся. — Мир?       Я целую его в щеку. Где-то там звенит звонок с урока, и я хочу предложить Джастину двинуться на собрание, но решаю еще немного потянуть момент. Сейчас я уже не знаю, было ли это глупостью или тем, что спасло нас.       Мы многое обсудили в то утро, сидя в пустом актовом зале, и если бы я знала, что случится всего через несколько минут, я бы никогда не отпускала Джастина. Я бы заставила его сидеть смирно. Я бы сказала ему…       В одиннадцать часов пять минут звенит длинный звонок, что может означать только одно: эвакуация. Джастин говорит: «какие-то придурки опять сорвали кран сигнализации». Я спрашиваю: «может, стоит пойти?»       В одиннадцать часов десять минут Джастин получает сообщение от Эммы:

нас заперли в спортзале

      В одиннадцать часов одиннадцать минут мы с Джастином вскакиваем на ноги, а наши сердца гулко ударяются о наши ребра. Мне кажется, что-то, что я слышу — чьи-то слишком громкие хлопки в ладоши или звук того, как лопаются воздушные шары, которыми увешен вход в школу в честь победы нашей команды по футболу. Но мы были слишком далеки от входа в школу. Мы были слишком далеко для того, чтобы услышать, как кто-то хлопает в ладоши за дверью. Когда шум снова повторился, я перестала дышать. И слова Джастина остались шрамами на моем сердце:       — Похоже на стрельбу… — он медлит, а потом улыбается. — Глупости. Шучу. Кто-то просто что-то разбил.