Мотыльки

xliii

3 августа 2010

      Кортни скачет по кухне, залитой солнцем. На желтых стенах зависли солнечные зайчики и наблюдают за сонной суетой. Кортни именно такая. Сонно-возбужденная. Она хочет приготовить для меня идеальный завтрак. У неё это получается. Кортни всегда была очень старательной, для неё главное — результат, а не то, что между. Именно поэтому кухонный стол заляпан случайно разбитыми яйцами, мукой и сливочным маслом. Ни меня, ни Кортни это не волнует, потому что слишком весело действовать не по сценарию и смеяться с того, что наши носы и щеки измазаны ванильным кремом. Наши ночевки всегда состояли из готовки, фильмов, сладостей и мечтах о старшей школе. Мы с Кортни хотели быть самыми лучшими: новый стиль, новые прически, тонны макияжа, взрывной характер.       — Я подам заявку в студенческий совет, — говорила она, наливая в блендер молоко. — Буду президентом школы, а это точно означает популярность.       Я нарезаю бананы, и кусочки скользят по деревянной дощечке. Кортни завязывает свои длинные волосы в высокий хвост и трёт маленькую горбинку на носу, стряхивая с неё муку.       — Ты станешь редактором школьной газеты, тут без вариантов.       — Мне не интересна школьная газета, — хмурюсь я, высыпая нарезанные кругляшками бананы в блендер. — Я хочу быть режиссером.       — Это глупо.       — Я всегда любила это, ты ведь знаешь.       — Знаю, но это всё равно глупо. Представляешь, как сложно стать режиссером?       — Не сложнее, чем быть президентом, — отворачиваюсь я.       Кортни пожимает плечами и, чтобы избежать спора, включает блендер. Он шумит и трясётся, и все внутри превращается в единую массу, и я думаю о том, как прекрасны, но нереальны наши мечты. Все-таки, моим главным страхом было стать этой массой, толпой школьников, безразлично шатающихся по коридорам, как зомби. Я смотрела на Кортни, которая закусила свою тонкую нижнюю губу и следила за тем, как быстро крутится этот ураган в блендере. Кортни никогда не была таким же ураганом, она была простой массой.       Через шесть месяцев, пятого февраля две тысячи одиннадцатого года, Лори Джонсон захлопнула мой шкафчик прямо перед моим носом и протянула мне розовый буклет, оповещающий о приближающемся Дне Святого Валентина. Я взглянула на девочку исподлобья, а Лори все стояла передо мной, топала ногой и улыбалась.       — Что это? — спросила я.       — Нам нужен режиссёр, — уверенно произнесла она. — Мы с группой по танцам хотим поставить танец.       — А что должна сделать я?       — Всё, что нужно!       Она развернулась, взмахнув волосами, и стремительно двинулась к своему классу, подергивая бёдрами в пышной юбке.       Когда я, радостная и поражённая произошедшем, рассказала эту новость Кортни, она не повела и бровью.       — Эти девочки — наш пропуск в популярность в старшей школе, — шептала я ей на уроке истории. — Нам повезло!       — Они позвали только тебя.       — Ты ведь все ещё можешь попробовать подать заявку в танцевальную группу.       — Правда? — и в ее глазах сразу загорелась та искорка, хорошо мне знакомая. Искорка стремления и ожидания победы. Такой была Кортни до одного момента.       Десятого февраля тринадцатилетняя Кортни ворвалась в мой дом в слезах и в грязи, а её новая цветастая юбка была вся в маленьких дырках, как решето. Она около часа извивалась на полу моей комнаты, как змея, в истерике, а когда у неё на это не осталось сил, она сказала:       — Это всё Джонсон.       — Что она сделала?       — Она опозорила меня перед всей командой девочек! — кричала она на меня, будто это я виновата.       Возможно, была отчасти, ведь это я предложила ей принять участие в танцах, ведь это я хотела, чтобы Кортни почувствовала себя необычной, настоящей.       На следующий день я подошла к Лори в школьном кафетерии, поставила ладони на стол и грозно спросила:       — За что вы так с Кортни?       — Мы-то ничего не сделали, а вот она испортила нам костюмы.       Лори была явно готова к этому вопросу, потому что в ту же секунду она достала из большого пакета четыре розовых пышных платья, изрезанные и порванные. Я вспомнила вчерашний наряд Кортни, в котором она прибежала ко мне домой.       — Она прокралась в наш класс, испортила реквизит и нашу одежду. До тех пор, пока ты будешь общаться с этой чокнутой, к нам не подходи, Рой, — выплюнула она и отвернулась, а все сидящие за столом девочки, как по команде, опустили головы.       Я была поражена тем, что произошло, потому что Кортни, моя лучшая подруга Кортни Сойер, никогда никого не обижала. Она хотела и мечтала быть полезной, строила планы о будущем, как о красивой сказке, заразительно смеялась и всегда уступала, лишь бы окружающим было хорошо, даже если ей — плохо. Я не могла поверить, что Кортни могла намеренно испортить вещи девочек-танцовщиц, но у меня не было оснований не верить Лори, ведь она предоставила мне доказательства.       На четырнадцатое февраля я спросила у Кортни, что произошло по-настоящему, попросила рассказать правду, какой бы ужасной она не была, но Кортни сказала единственную фразу:       — Я не собираюсь тебя делить.       Она обманула меня, прикинувшись жертвой.       Я так и не участвовала в постановке танца Лори и её группы, но они особо не держали на меня обиды, иногда даже здоровались в коридорах. Последний год средней школы был годом тишины. С Кортни я почти не общалась. Мы сидели вместе на всех уроках, поэтому нам приходилось перекидываться парой фраз. Я и сама не знала, почему так злюсь на нее. Мне просто не хотелось врать, что все в порядке, поэтому я молчала. Кортни тоже молчала.       Но на неё, кроме моего молчания, обрушился шквал ненависти со стороны Лори, Эммы и Викки. Они не давали ей прохода в школе: толкали, клеили на спину записки с неприятным содержанием, даже на химии как-то подпалили волосы, за что все трое были отстранены от уроков на две недели. Кортни пыталась со мной заговорить каждый раз, когда её снова и снова поливали грязью. В мае она стояла у порога моего дома и плакала:       — Я не хотела, чтобы ты страдала из-за этого.       — Я и не страдаю, — говорила я безэмоционально, смотря за её спину.       Через три дома от нашего стоял грузовик с мебелью. Из него вышел парень невысокого роста со светлыми волосами. Он оглядывался по сторонам.       — Я же не знала, как для тебя это важно.       — Ты прекрасно знала! — не выдержала я, но тут же прикусила губу. — Я мечтала снять это видео.       — Ты мечтала дружить с ними.       — А разве это было бы плохо? — парень из грузовика приближался к моему дому. — Мы обе могли с ними дружить, но ты всё испортила. Только ты виновата в том, что тебе сейчас плохо, Кортни.       — Ты действительно так считаешь? — она обняла себя и хныкала.       — Это ты испортила их чертову одежду, Кортни Сойер!       Мой новый сосед тут же развернулся, испугавшись, и не решился знакомиться, а Кортни вздрогнула, шморгнула носом и спросила:       — Я сделала это ради тебя, Ханна.       — Не оправдывайся. Ты просто одержима мной и нашей дружбой. Только мне не нужно этого.       Кортни убежала, и я следила за тем, как она спотыкается на ровной дороге, а тот сосед, наблюдавший за нашей драмой, так никогда и не подошел к крыльцу моего дома. Если бы Майкл тогда всё же решился, изменил бы он что-нибудь? Он стал тем самым «если» в истории Кортни.       Но я стояла на своем крыльце в необычайно солнечный день и смотрела вслед своему единственному другу, медленно и навсегда исчезающему из моей жизни. Майкл Ньютон, только переехавший на нашу улицу, стоял посреди дороги и почему-то долго на меня смотрел.       Я не знаю, почему так и не смогла простить Кортни за её детский проступок, не знаю, почему то, что обо мне могли подумать другие, могло изменить нашу с ней дружбу. Но я никогда об этом не жалела. Я всегда считала, что Кортни была сама виновата. Но я никому не говорила о том, что произошло на самом деле. Я боялась сказать Джастину, что бросила Кортни после такой глупости. Я боялась, что если продолжу с ней общаться, то тоже стану изгоем. Но главное, что если бы я хотя бы немного препятствовала этому, если бы я помогла ей постоять за себя, то о той оплошности забыли бы очень быстро. Но Лори это подпитывало. Она любила руководствоваться детскими обидами, чтобы оправдывать свои издевательства. Она знала, что я оставила Кортни ради нее. Она была этим восхищена.       Наверно еще и поэтому я никак не могла найти себе место в их компании, потому что попала в неё неправильно, потому что я всегда была плохим другом, предателем. Потому что Лори дружила со мной не из-за меня, не из-за того, какой чудесной я могла быть, а потому что однажды я позволила ей подумать, что она — мой кумир, что я готова ради неё на всё. Я позволила Лори приобрести себя в её коллекцию друзей. Я всегда себя именно так и ощущала.

xliv

6 марта 2013

      — Я думаю, что вашей пьесе нужна реклама, — Лори внезапно появляется у столика с кучей учебников в руках.       — Избитый Нейтан — лучшая реклама из всех, что могла быть, — Джейден жует свой ланч, который принес из дома.       Лори смотрит на его зеленую коробочку, полную кусочков варенной курицы и идеально нарезанных бананов. Джейден в то же время достает из рюкзака пакет яблок.       — Ты не умрешь от голода? — садится она рядом со мной.       — У меня католический пост, — он приподнимает челку, а на его лбу красуется пепельный крест.       — Жутко, — говорит Лори и забирает у него коробку, чтобы понюхать курицу. — Отстой.       — Тебе бы это тоже не помешало, — он отбирает у неё свой ланч и накалывает на вилку серое мясо. — Ну…знаешь, очиститься от своей наглости и самоуверенности, воздержаться от оскорблений…       Лори закатила глаза и сделала вид, что она его не слышит. Мы с Джейденом одновременно усмехнулись, когда она резко начала говорить со мной:       — Будем честными, никто не знает о твоей масштабной пьесе, Ханна.       — На прослушивание пришло около сотни человек, — отступаю я.       — Да, но в нашей школе — тысяча триста учеников, и если все они придут на спектакль, ты получишь очень много денег с продажи билетов.       — Алчность — грех. — жует Джейден.       — Просто подумай, как бы было круто, если бы твои старания оценило так много людей.       — В чем подвох, Лори? — щурюсь я. — С чего такой интерес к тому, что я делаю?       — Я всегда этим интересовалась, — улыбается она.       И была полностью права.       — Прочти что-нибудь.       Я начала, но она резко перебила меня:       — Чтобы слышали все.       Джейден с характерным звуком надкусил яблоко.       — Я тоже чувствую подвох, — сказал он.       — А, так вот чем пахнет! Подвохом, — начала язвить Лори. — Я-то думала, это твоя тупая курица.       — Почему сразу тупая?!       — Ладно, — улыбнулась я. — Я сделаю это.       Я тогда действительно почувствовала невероятный прилив энергии, умоляющий взгляд Лори сопутствовал этому. Я знала, что она верит в меня, всегда ведь верила. Знала, что мне станет лучше, если я прямо сейчас вскочу и прочту пару строчек. Знала, что после всего, что произошло на днях, мне просто необходимо было привести свой разум в порядок.       И я делаю это.       Я становлюсь ботинками на стол, поправляю юбку, чувствую, как Джейден тянет меня за ногу, пытаясь опустить на пол. А я стою, возвышаясь над всеми, не чувствую себя больше крошечной или просто наблюдателем за этой жизнью, а чувствую, что я — режиссер, я управляю камерами и я управляю текстом. Я управляю собой.       Через пару секунд в кафетерии воцаряется тишина, и все останавливаются. Перешептывания нарастают, и если я не начну говорить прямо сейчас, они захватят меня в свой вихрь, из которого я уже никогда не смогу выбраться.       Я приставляю руки ко рту.       — Все кончено, Гораций*. — я произношу это так громко и четко, что смолкают даже самые слышные смешки. — А вы, немые зрители финала,       Ах, если б только время я имел, —       Но смерть — тупой конвойный и не любит,       Чтоб медлили, — я столько бы сказал…        Да пусть и так, все кончено, Гораций.       Ты жив. Расскажешь правду обо мне        Непосвященным.       Я оглядываюсь и понимаю, что все взгляды направлены на меня. Вокруг ничего не понимающие подростки, тупо моргающие, остановившиеся с подносами посреди кафетерия или поднявшие головы от своих учебников и коробок с ланчем. Они все смотрят на меня.        Да пусть и так, все кончено, Гораций. — я боюсь останавливаться. —       Ты жив. Расскажешь правду обо мне        Непосвященным.       Я опускаю голову, и мне кажется, что я могу сгореть от стыда. Осознание глупости ситуации пришло ко мне слишком поздно. Однако я не слышу смеха. Я слышу лишь голос Гарри Питтерсона с другого конца кафетерия:       — Этого не будет.       Я не датчанин — римлянин скорей.       Здесь яд остался.       Я смотрю на него, хватающего со стола застывших двенадцатиклассниц банку Фанты. Он идет медленным шагом ко мне через толпу наблюдающих. Мне хочется смеяться от счастья.       — Если ты мужчина,       Дай кубок мне. Отдай его. — я тяну руки к Гарри. — Каким        Бесславием покроюсь я в потомстве,       Пока не знает истины никто!       Нет, если ты мне друг, то ты на время       Поступишься блаженством. Подыши       Еще трудами мира и поведай       Всем про жизнь мою.       Вдруг нарастает шум, и краем глаза я вижу Алисию и Рона Николсона, отбивающих ритм по столам. Кто-то начинает топать ногами.       — Что за пальба вдали? — выкрикиваю я и медлю.       Никто не знает следующей реплики, и мне ничего не остается, чтобы просто продолжить:       — Гораций, я кончаюсь.        Джейден давится яблоком.       — Сила яда       Глушит меня. Уже меня в живых       Из Англии известья не застанут.       Предсказываю: выбор ваш падет       На Фортинбраса. За него мой голос.       Скажи ему, как все произошло.       И что к чему. Дальше — тишина.       Я распласталась на столе. Я умерла.       —  Разбилось сердце редкостное. Спи       Спокойным сном под ангельское пенье! — и Гарри тоже затихает.       Я смотрю в высокий потолок, на яркие лампы, меня ослепляющие. Я думаю о том, не задралась ли моя юбка. Думаю о том, что мотыльки всегда тянутся к свету. Я думаю о том, что бы сказал Джастин, увидев меня такой? Я думаю о том, что останется лишь тишина — и больше ничего.       Еще секунду в кафетерии царит безмолвие, а затем кто-то начинает смеяться, кто-то хлопать, и скоро все помещение захватывает хаос — хлопки, голоса. Я лежу на столе и думаю о том, что каждое слово, произнесенное мной и моими друзьями, отпечаталось на моем сердце, и когда я буду умирать, я хочу, чтобы мое сердце достали из моей груди. Хочу, чтобы все почувствовали то же, что я когда-то ощущала.       — Когда я умру, Лори, оставь себе мое сердце.       — Ты переигрываешь, — Джейден помог мне спуститься со стола.       — Тринадцатого апреля пьеса «Гамлет», режиссером которой является Ханна Рой, будет показана в нашем актовом зале, — перебивает шум Мийа по школьному радио. Я догадываюсь, что это её подговорила Алисия — никто, кроме нас двоих, еще не знал даты. — Прослушивания заканчиваются завтра. Билеты в продаже также с завтрашнего дня. Спасибо.       Я улыбаюсь, смотря на Лори.       — Чем теперь пахнет, Джейден? — гримасничает она.       — Триумфом, — смеется парень, делясь с ней своим ланчем.       — Вы оба доигрались. Я ухожу к Эмме, — скалится она.       И действительно уходит за столик Эммы, только зашедшей в кафетерий. Она снова обедает в одиночестве, потому что не переносит мою компанию. Я смотрю на этих блондинок искоса, потому что не хочу, чтобы они заметили мой пристальный взгляд. Эмма выглядит как обычно: улыбается, смеется, здоровается с каждым знакомым, проходящим мимо. Мне интересно, что поменялось внутри неё. Сможет ли она когда-нибудь мне об этом рассказать?       — Если скучаешь, просто подойди к ней, — Джей садится ближе.       — Это не так просто.       Он хмыкает, будто хочет меня унизить. Так пренебрежительно. А затем быстро опускает взгляд в свой учебник.       — Она ненавидит меня, хотя я спасла её.       — Нет, ты чуть не убила Нейтана руками двух тупоголовых футболистов.       — Он приставал к ней! — злюсь я, потому что мой друг не принимает мою сторону.       — А она ему отвечала взаимностью. Видишь, всё просто.       Я опешила, откинулась на спинку стула и начала быстро моргать, будто пытаясь убрать друга из своего поля зрения, если бы такая функция существовала в нашей вселенной.       — Ты стала очень смелой, Ханна, — говорит он. — Чего только стоит твоё выступление.       Мои плечи опускаются.       — Почему никому не нравится сильная я? Джастин тоже это во мне ненавидит.       — Когда ты пришла в нашу компанию, ты была не такой.       — Может, я всегда такой была, а в начале просто притворялась.       Джейден улыбается и касается моего локтя.       — Надеюсь, что «настоящая ты» себя не погубит.       — Тогда я погублю кого-нибудь другого.       Эмма и Лори через пять столиков от нашего заливаются смехом. У Эммы даже сок, который она только что пила, полился из носа. Лори приставила к её лицу кучу салфеток и продолжила смеяться, как сумасшедшая.       — Это нечестно, — мой голос становится все тише, и я никак не могу это контролировать.       — О чем ты?       — Я никогда не встану между ними, — я киваю на блондинок. — Я никогда не стану их лучшей подругой.       — Вот, опять вернулась «мутная Ханна», которая не уверена в себе и только и делает, что ноет.       — Спасибо, Джей.       — Найди себя, вот что. — встаёт он на ноги.       — Ты сам себя-то нашёл, советчик? Будто это так легко!       — Не-а, — качает он головой. — Но я не плачу. Видишь? — он бы взмахнул руками, если бы не держал поднос. — Видишь, мне совсем не больно.       И я клянусь, что услышала, как ломается его голос, будто он готов заплакать. Я клянусь, что он был на грани этого.       Я не пошла за Джейденом через кафетерий, не стала спрашивать, какой он настоящий. Вместо этого я осталась сидеть за опустевшим столиком в центре зала, за которым каждый ланч раньше собиралась наша шумная компания, и продолжила следить за своими подругами.       Когда я собиралась уходить, то заметила забытый Джеем учебник химии и недоеденный пудинг Лори, и в который раз пожалела, что стала сильнее. Но я ведь пообещала себе. Пообещала, что больше не буду бояться. Я больше не буду сожалеть.

xlv

7 марта 2013

      — Нам нужно музыкальное сопровождение, — я бью ластиком карандаша по блокноту с пустыми страницами и оглядываю актовый зал.       Передо мной на двух стульях сидят Гарри и Алисия, часто спорящие о чем-то шепотом, у сцены стоит Рон, на сцене — Мийа, которые только что закончили читать свои роли и остались помочь с распределением других.       — Можем попросить Стейси Луман, — предлагает Алисия, не отрываясь от своих бесчисленных тетрадок с какими-то записями.       — О, нет, она чокнутая, — качает головой Гарри.       — В прошлом году её убрали из городского оркестра, так она решила отомстить и пробралась ночью в их репетиционную и подожгла барабаны, — Мийа, которую только что отобрали на роль Офелии, болтает ногами, сидя на краю сцены.       — Это слухи, — с середины зала кричит Джейден, пытающийся поспать, распластавшись на одном из рядов. — Она сожгла вывеску, а не барабаны.       — В любом случае, — Алисия оторвалась от записей. — Она — единственная, кого мы знаем, кто может нам помочь.       — Её парень, Коди, с которым мы ходим на химию, играет на фортепиано, — признался Рон Николсон, новоиспеченный Лаэрт.       — У нас не так много времени на прослушивание для музыкантов, — я тру виски.       — Все из-за чертовых соревнований по футболу, — бурчит Алисия и протирает очки о футболку Гарри, сидящего рядом и не обращающего на происходящее никакого внимания. — Почему директору важнее спорт, чем наш драмкружок?       — Потому что вы бесперспективные, — голос Джейдена зависает над рядами.       — Ауч! — недовольно выкрикиваю я.       — Шучу, вас просто не спонсирует богатый отец Бибера.       — Значит, — я смотрю на Рона. — Поговори с Коди и Стейси, идёт?       Он кивает.       — С костюмами поможет моя мама, — говорит Мийа. — Декорации оставим художникам.       — Есть кто-нибудь из знакомых? — я оглядываю ребят.       — Кэрри Волт и Викки Клифорд, — снова кричит мой лучший друг.       — Викки? — удивляюсь я, оборачиваясь назад на Джея.       — А ты не видела картин, что висят на стенах ее дома? — Алисия снимает очки. Гарри их примеряет на себя. — Вообще, ее занятия по рисованию были секретом. Она этого стеснялась.       — Очень странно, — произносит Мийа.       Мы немного молчим.       — А кто будет Гамлетом? — разрушает тишину Гарри.       — Это сложно, — я разглядываю список имён, который мне только что протянула Алисия, но не думаю, что кто-либо из этих ребят может подойти. — Как насчёт Хью?       — Наркомана? — удивляется Гарри.       — Он не принимает, — подаёт голос Джейден. — Он только продаёт.       — Мне казалось, ты спал, — усмехается Питтерсон.       За спинками сидений Джейдена не видно, но хорошо слышно, как он хохочет.       — Он не согласится, — качает головой Рон.       — Он и не читал его никогда, — поджимает губы Алисия.       — Тогда… Кристиан? Что, если я предложу ему?       Ребята пожимают плечами.       — Во-первых, — Джейден садится, так что мы теперь можем видеть его недовольное лицо. — Во-первых, он точно наркоман, а во-вторых, спортсменам нельзя участвовать в постановках.       — Что за правило? — я повернулась к нему всем корпусом.       Он пожимает плечами.       — В общем, — я разворачиваюсь обратно. — Если никто не против, то я предложу участвовать Крису, как только он вернётся с соревнований.       — Я против! — вопит Джейден, а мне хочется его придушить.       — Прости, друг, — я снова начинаю стучать ластиком по блокноту. — Но ты не можешь принимать решение. Ты даже не участвуешь в пьесе.       — Тогда дай мне роль, — он в ту же секунду оказывается рядом со мной, облокачивается руками на мой стол и пожирает меня глазами. — Остались роли?       — Горацио? — щурюсь я.       — Мне хоть лошадь какую-нибудь.       — Я против! — поднимает руку Гарри.       Джейден разворачивается к нему на пятках.       — Я против, потому что ты не имеешь понятия, что такое «Гамлет».       — А ты имеешь? — фыркает кучерявый. — А Кристиан имеет?       — Горацио уже занят, — вставляет Алисия только сейчас из-за со своей замедлительной реакции.       — Да пошли вы.       И Джейден уходит сам.

xlvi

14 сентября 2012

      — Миссис Прэтт! Подождите!       Я бегу за учительницей по коридору и удивляюсь, почему она на каблуках ходит быстрее, чем я бегаю в ботинках. Когда она оборачивается, услышав мой голос, то ярко улыбается. Мне кажется, что её улыбка — лучшее за сегодняшний день. Мы отходим в сторону, чтобы не мешать идущим мимо ученикам; Макс Далтон машет мне рукой, проходя мимо, а Хью шлёт воздушный поцелуй. За ними идет Майкл Ньютон и салютует мне. Все пытаются меня отвлечь, но я сжимаю кулаки:       — Почему именно «Гамлет»?       Я показываю ей свою программу по литературе на этот учебный год, и она внимательно вчитывается, будто не сама писала эти слова.       — Я бы хотела поставить свою работу.       — В выпускном классе, может быть, — немного грустно говорит она.       — В выпускном? Может быть?!       Она переступает с ноги на ногу и томно вздыхает. У меня появляется ощущение, что она устала от меня.       — У тебя есть что-то, что ты могла бы прямо сейчас представить своему миру?       — Но мы же говорим только о школьном спектакле.       — Представь, что наша школа — целый мир. Это ведь действительно так. Огромное количество совершенно разных людей, у каждого свои проблемы, у каждого свои цели и мечты. Есть ли у тебя что-то, что могло бы их отвлечь на некоторое время? Что могло бы их вдохновить?       Я задумалась. Но учительнице не нужен был мой ответ. Она даже не стала ждать моих оправданий.       — Вот видишь, — говорит она. — А у Шекспира есть это самое «что-то», и оно называется «Гамлет». Пока ты не готова, Ханна, я не смогу тебе дать шанс. Понимаешь, мир чертовски сложный и жестокий, он не любит, когда идет что-то не так. Я не хочу, чтобы какой-то маленький провал заставил тебя отказаться от мечты всей твоей жизни. Ведь режиссировать — твоя мечта?       Я осторожно киваю и улыбаюсь. За плечом миссис Прэтт остановились Джастин и Бен Милн в своих вратарских перчатках, они корчат мне рожицы.       — Я горжусь тобой, Ханна. У тебя обязательно получится выжить и пройти через сложности к своей цели, но сейчас попробуй срежиссировать всем давно известную пьесу. Поговорим о твоем собственном и особенном через год, договорились?       — Договорились, — я почувствовала себя даже немного лучше. — Но почему именно «Гамлет»?       — Подросткам будет интересно услышать про предательства и сумасшествие. В конце концов, именно так живет наш сегодняшний мир.       Она оставила меня стоять в этом коридоре одну, пока меня не подвинула какая-то девятиклассница от ее шкафчика, пока Эмма, заметившая меня, не подбежала, распахнув объятия. Предательства и сумасшествие, значит? С таким же успехом я могла бы поставить мюзикл о своей собственной жизни в старшей школе.

xlvii

8 марта 2013

      Лори облизывает чупа-чупс со вкусом кока-колы и переписывается с Кристианом в их личном чате. Мы с ней, плюс Джейден, сидим в Треугольнике. Помимо нас, на соседней лавочке, Кэрри Волт, президент ученического совета, составляет расписание внеклассных занятий, в которое усердно пытается внести репетиции спектакля. Она удрученно поднимает на меня взгляд каждый раз, когда я говорю, что неплохо было бы, если бы репетиций было по четыре в неделю.       — Я думаю, Кристиан не согласится, — Лори с характерным звуком высовывает изо рта чупа-чупс.       Джейден отрывается от учебника и усмехается.       — Вряд ли Лиге Плюща нужны школьные Гамлеты.       — Зато тупоголовые футболисты нужны, — вставляет Джейден «между прочим».       — Они уже определились с университетами?       — Кристиан точно едет в Пенсильванию. Друг его отца работает там преподавателем, — отвечает Джейден, подчеркивая маркером строчки.       — «Право без морали бесполезно», — шепчет себе под нос Кэрри довольно известный девиз.       Лори смотрит на меня, вздыхает и делает вид, что ей слишком скучно, чтобы находиться здесь, и у неё дергается глаз, от чего я начинаю смеяться, а Джейден недовольно цокает и откидывается на спинку скамейки. Лори стучит тетрадкой мне по голове.       — А что насчет Джастина? — спрашивает она.       — А что насчет Джастина? — отдышалась я.       — Куда он будет поступать?       Они втроем уставились на меня, хотя, казалось бы, какая разница Кэрри Волт, но она тоже не сводит взгляда с моего лица. Я оторопела.       — Я буду поступать в Западную Вирджинию, — заполнила неловкую тишину Лори.       — Это так далеко отсюда! — удивляюсь я. — Мы совсем не сможем видеться, — и вцепляюсь в Лори мертвой хваткой.       Она трясет рукой, чтобы смахнуть меня, как надоедливую мошку.       — Я уже подала документы, — Ло задирает нос. — Ответ придет в конце марта.       — Мне все равно, куда поступать, лишь бы уехать из Орегона, — Джейден смотрит в ярко-голубое небо. — Из тупого города с тупой сухой погодой и тупыми людьми.       Лори вздыхает и встает с лавочки. Она поправляет свою гофрированную юбку и кожаную куртку, которая задралась из-за того, что я слишком сильно обнимала подругу.       — Какое будущее ждет тебя, Ханна? — спросила Лори, подходя к лестнице.       Я почти не видела её лица из-за слепящего мне в глаза солнца, по лицу даже потекли слезы — так сильно лучи прожигали сетчатку глаза. Лори держалась за поручень своими длинными белыми пальцами. У Лори была очень белая кожа. Я смотрела на свою подругу, и мне хотелось проглотить все слова. Мне хотелось навсегда замолчать.       Если бы я и хотела куда-то уехать, моя мама бы меня не отпустила. Она не хотела оставаться одна. Она не хотела снова быть брошенной, поэтому разделяла эту учесть со мной.       — Бьюсь об заклад, Ханна уже рассматривает Нью-Йоркскую академию кино, — вставила Кэрри.       Я перекидываю на нее взгляд и облегченно выдыхаю.       — Да, — отвечаю я с улыбкой. — Да, рассматриваю.       Лори будет уже далеко, когда настанет моя очередь выбирать университет. И мне не придется встречаться с её сердитым взглядом.       Но я не знала, кем являюсь на самом деле. Как же я тогда могла выбирать, кем хочу быть в будущем?       У моих друзей оно было. Джастин и Кристиан получили бы спортивную стипендию, поступили бы в Лигу Плюща без проблем и с помощью своих влиятельных отцов; Лори уехала бы в Вирджинию и стала бы хорошим учёным-исследователем; Эмма бы точно уехала в Калифорнию, потому что любила солнце, она и сама была солнечной; Джейден бы выбрал медицинский колледж в Миссури, в двух тысячах километров от места, в котором мы находились тогда, в двух тысячах километров от нашего Треугольника. Они знали, в чем будет состоять смысл их будущего.       Только оно никогда так и не наступило.       Мечтал ли Нейтан о том, в какой университет поступит? Разглядывал ли разноцветные глянцевые буклеты учебных заведений, скучал ли на лекциях в дни открытых дверей? Думал ли Нейтан о своем будущем или решил для себя всё заранее? Я точно знаю: он был обречен. Он сделал обреченными всех других.       Первые дни марта пролетели слишком быстро. Я не успела ни с кем попрощаться. И перед моими глазами все еще стоит картина: заполненный учениками коридор, «дорога почета» наших футболистов, ярко улыбающийся Джастин, смотрящий только на меня — и этот взгляд говорил о слишком многом. Он говорил: «я люблю тебя» и «я никогда не позволю никому причинить тебе боль». Я помню шум и смех, и всё такое разноцветное, всё такое громкое. Мне хочется закрыть уши. Мне хочется, чтобы смех не превращался в звук стрельбы. Мне хочется, чтобы улыбка Джастина не становилась оскалом боли. Мне хочется, чтобы смерти никогда не существовало.

xlviii

13 марта 12:16

      Однажды Эмма спросила у меня, верю ли я в бессмертие и посоветовала все-таки поверить, потому что «нельзя просто так исчезнуть», потому что «ты оставляешь след на всем, к чему прикасаешься». Я пошутила: «ты об отпечатках пальцев?». Она не оценила.       — Сэлинджер однажды сказал: «На моих руках — шрамы от прикосновений к некоторым людям». Ты остаешься отпечатком на каждом, кто знал тебя, на каждом, кого знала ты.       — Причем здесь бессмертие?       — Потому что ты жива до тех пор, пока тебя помнят.       Вот, в чем заключалась бесконечная жизнь по мнению Эммы. Она считала, что твоя жизнь зависит от других людей, умер ты или нет. Пока воспоминания о тебе существуют, витают в морозном воздухе, пока ты снишься людям тяжелыми ночами, пока о тебе говорят за завтраком или за ужином в тусклом свете или плачут, когда видят твое фото, ты будешь жить. Я тогда подумала: если сказать своим детям, чтобы они передавали твои фотографии или твои записи или что угодно, что напоминало бы о тебе, своим детям, а те своим, а те — десяткам поколений, означало бы это, что твоя жизнь бы странствовала через время и события? Это означало бы, что ты был бессмертен.       Когда я вспоминаю о нашем разговоре, я не могу перестать плакать, потому что, к сожалению, это не действует. Потому что все, кого ты знаешь, умирают. Все, о ком ты когда-либо слышал, кого когда-либо видел мельком или о ком слышал на какой-нибудь ужасно скучной вечеринке, умрут. И их нельзя будет вернуть упоминанием или молитвой или страшным сном. Они исчезнут, потому что ты больше никогда не сможешь их коснуться. Твои шрамы исчезнут тоже.       Я постоянно скучала по Эмме, если быть честной. Я скучала по её мыслям и по её шуткам, по тому, как она постоянно улыбалась. Ей нравилось просто кинуть на меня взгляд, чтобы я заметила его, и улыбнуться мне.       Я предала Эмму. Я не имею права жалеть об этом, потому что я была виновата в нашей ссоре, потому что я позволила Джастину избить Нейтана. Потому что я не остановила его. Потому что я была слишком слабой, чтобы противостоять буре. Эмма правильно сделала, что обиделась на меня. Но каждый день с четвертого по тринадцатое марта я искала её глазами в коридоре или в кафетерии или в классе и надеялась, что она посмотрит на меня и улыбнется. Я надеялась, что она тоже меня искала. Но мы потеряли друг друга четвертого марта и никогда уже друг к другу не вернулись обратно.       Когда я наконец попала домой после бесконечных больниц и разговоров с полицией, я схватила телефон, лежащий на диване, который оставила в холодное пасмурное утро тринадцатого марта и обнаружила, что Эмма звонила мне в семь утра, во время моей ссоры с мамой, звонила мне в одиннадцать утра, когда оказалась запертой в спортзале. Я подвела Эмму. Я никогда не смогу об этом забыть.       Я постоянно вспоминаю дни, когда мне не хотелось вставать с кровати, потому что я не чувствовала, что у меня есть для этого какой-либо смысл. Дни, когда на меня злилась Лори, когда Джастин не обращал внимания на мои попытки с ним сблизиться. Дни, когда мои подруги вдруг забывали обо мне и не звали на ночевки или не отвечали на бесконечные сообщения. Дни, когда моим друзьям было некогда — подготовка к экзаменам, ссоры с родителями, отношения. Иногда я просто не вписывалась в их жизни, в плотный график суеты. Были дни, когда я могла плакать целыми днями без причины, и мама Лори позже назовёт это тревожным расстройством, и я буду пить таблетки и витамины, и мне станет лучше, пока не наступит день, когда мои лучшие друзья погибнут в собственной школе. Были дни, когда я была готова умереть. Но тринадцатого марта две тысячи тринадцатого года я впервые почувствовала, что жизнь — что-то большее, чем друзья, школа, учеба, мечты и планы. Жизнь — совокупность событий, которые никто не вправе менять, но на которые мы с легкостью можем влиять. Когда я пыталась открыть замок на огромной школьной двери, который, конечно же, повесил Нейтан, я не думала ни о чем, кроме боли в руках и ногах. Ни о жизни, ни о смерти, только об этой боли.       Я никак не могла справиться с замком, и на помощь мне пришёл огнетушитель, висящий на стене. Только мне пришлось разбивать локтем стекло ящика, в котором лежало моё спасение. Моя рука была в крови. Я делала всё то же, что делал Джастин некоторое время назад. У меня появились силы. Я била замок огнетушителем, он раскалывался на части и падал на блестящий пол. Около десяти секунд я смотрела на лежащую змейку из цепей и хныкала, стирая и стирая с щёк свои слёзы. Мне казалось, что я протру их насквозь.       Я открыла дверь, солнечный свет ударил мне в глаза, легкие начали пропитываться свежим воздухом, вой сирен меня оглушил. Я надеялась, что перестану слышать навсегда, чтобы в моей голове не появлялся каждую секунду крик Майкла или шум выстрелов или плачь Джастина или голос диспетчера, бесконечно повторяющий: «это 9-1-1».       Тринадцатого марта в 12:27 чьи-то руки потянули меня вперед, чьи-то голоса попытались докричаться до меня. Позже мне скажут, что я повторяла лишь одно, находясь будто в странном тумане, сводящем меня с ума:       — Мне больно. Мне больно. Мне больно.       Я хорошо помню, что было потом. Полицейские, команда спасателей и пожарных, врачи окружили школу, забрались внутрь через дверь, которую сломала я, и их крики стучали эхом по железным шкафчикам и отполированному кафелю. Кэрри Волт бегала вокруг и просила всех успокоиться, как истинный президент ученического совета, а наш директор раздавал всем бутылки воды.       Последний выстрел прозвучал в 12:51. А затем начали выносить тела.       Первым несли Майкла Ньютона — в 13:13. Я точно помню, что он был в сознании, его лицо было в крови, белые волосы слиплись и стали бордовыми. Я всё пыталась поймать его взгляд, пока капитана несли к машине скорой помощи, но глаза его были устремлены в пустоту — как будто для Майкла больше ничего не существовало.       Вторым, кому удалось выбраться, был Хью. Абсолютно целый, плачущий навзрыд, Хью, который в ту же секунду сел рядом со мной на ступеньки крыльца, нагретые внезапно вышедшим солнцем. На его плечи тоже положили одеяло, будто оно могло впитать в себя наш страх или боль или звуки выстрелов. Его старшая сестра держала нас за руки и обещала, что моя мама скоро приедет. Я нигде её не видела. Меня ослепляло солнце.       Затем вышел Эштон Брукс, и его родители набросились на него с воплями и целовали всё его лицо, как если бы хотели его съесть. А он отмахивался от них, и в итоге упал на газон рядом с дорогой и долго-долго не вставал. Его волосы были серыми от пыли. Позже я узнала, что это была не пыль. Это была седина.       Трясущуюся Викки вынесли спасатели, и её белоснежная блузка была заляпана каплями крови, а её лицо впервые не выражало никаких эмоций. С другой стороны от спасателей шел Макс Далтон, засунув руки в карманы. Мне стало интересно, видел ли он труп Тимати Корнера в коридоре, своего бывшего лучшего друга? Что он почувствовал, увидев врывающегося в спортзал Нейтана с полным рюкзаком оружия и пуль? Они когда-то не чаяли друг в друге души.       Хромавшему Кристиану помогал полицейский. Я никак не могла вглядеться в лицо друга — я не узнала его без очков. Его губы были плотно сжаты, и мне кажется, что он в тот момент ни о чем не думал. Его футболка и штаны были в крови, но сам он, казалось, был цел — только немного растрепаны волосы и грустный-грустный взгляд с подкатывающими к глазам слезами. Его родители, который были уже разведены, от которых он однажды сбежал из дома, и его брат сидели с ним в машине скорой. Его мама протирала его лицо ватным тампоном, не позволив сделать это врачу, а он сидел, сгорбившись, и что-то тихо бормотал. Он так меня и не заметил.       Джастина вынесли на носилках. Глаза его были плотно закрыты. В тот же момент на колени рядом со мной, Хью и его сестрой упала моя мама и она поцеловала мой лоб и оставила на нем теплый след, и я обняла маму так крепко, что ей стало тяжело дышать. Она прошептала:       — Мне так жаль, милая.       Мне казалось, что другие слова были бы совсем ненужными.       Тимати Корнера вынесли следом за Джастином, и под белой тканью виднелись его ноги — одна в красном конверсе, другая — босая.       — Он знал, что это случится, — прошептала я на ухо Хью, а он только сжал моё плечо.       Пять человек были укрыты чистой белой тканью, похожей на простыню, шестеро — в полиэтиленовых пакетах, когда их выносили из школы. Мама Лори долго кричала. Тайсон Хоул носился туда-сюда от одной кареты скорой помощи к другой, а когда не нашел Мийи ни среди пострадавших, ни среди остальных учеников, которые были эвакуированы незадолго до стрельбы, то он тут же сел в свою машину и уехал. Мы никогда больше ничего не слышали о Тайсоне. Потом Хью шутил, что он, как истинный джентльмен, удавился в гараже своего отца, но эти шутки были грустные и не смешные. Мы не смеялись над ними, но всегда размышляли: мог ли Хью быть правым? Мама Джейдена, держа маленькую иконку в руках, говорила с полицейским и горько плакала, пока отец Джейдена стоял рядом с машиной скорой помощи и о чем-то договаривался. Он был бледный-бледный и казался очень старым. Родители Эммы сидели в полицейской машине. Я не видела их лиц, не слышала их голосов. Они исчезли так же бесследно, как и сама Эмма. Мистер Эббот долго расспрашивал всех об Алисии, а потом говорил с её родителями и обнимал её отца. И я усмехнулась: слухи, которые распускала Лори, были абсолютной правдой.       Ещё я помню родителей близнецов, плачущих и сидящих на несколько ступенек ниже от нас, маму Бена Милна, обнимающую мою маму, потому что они слишком долго были лучшими подругами, потому что мы с Беном выросли вместе, потому что нам не суждено идти с ним дальше. Родители Гарри Питтерсона вглядывались в лицо каждого проходящего мимо ученика, а когда не нашли его в толпе, бросались к каждой машине. Они нашли его в скорой — истекающего кровью. Помню дядю Дэниса Свона, кричащего на мистера Леттермана, и подошедшую к ним Викки.       — Они все-таки встречались, — улыбнулся Хью.       — Да какая уже разница.       Помню, что Эштон Брукс не отпускал безжизненно свисающую вниз руку Ричарда Зиберта, и почему-то в ту секунду я почувствовала себя очень уязвимой.       Было много телевидения. Моя мама накричала на репортера, чтобы он не подходил к нам с Хью, и эти акулы стали снимать других детей, тех, которых не было внутри, которые не знали, что происходило за этими высокими толстыми стенами. Что они могли говорить? Что им было жаль? Нам тоже было жаль. И что бы это изменило?       Было много крика и слёз, и каждый пытался выбраться из этого хаоса, из этой воронки страха, тянущей на дно всё сильнее. Я держала за руку Хью и вспоминала, как так же держала Джейдена, когда мы сидели с ним всего месяц назад на крыльце в День Святого Валентина. Я смотрю на опухшие лица родителей, которых я до этого не видела и не знала, и понимаю, что это — мама Гарри Питтерсона, потому что у них одинаковый овал лица, а у его папы такие же темные волнистые волосы, а мне сразу становится стыдно — потому что Гарри не должен был попадать в нашу компанию, как и Алисия, родителям которой пришлось вызвать такси, потому что они были не в состоянии вести машину. Ни Алисия, ни Гарри не были виноваты в своей смерти, потому что они никогда не делали никому ничего плохого. Наша беготня в актовом зале, мой диалог из «Гамлета» с Гарри, наши шутки с Алисией и её красивая улыбка и всё, что нас связывало — исчезло только потому, что они стали похожими на нас — на ужасно грубых и глупых подростков. Мне бы хотелось сейчас взять Алисию за руку или обнять Гарри и извиниться перед ними, но я даже не видела их лиц. Их тела так быстро унесли. Как будто ничего больше не имело значения.       Я держала за руку Хью, а мои слёзы смывали с меня всю мою печаль. До тех пор, пока их совсем не осталось.       Когда кареты скорой помощи начали разъезжаться, и машина с Майклом и Джастином (их точно положили в одну), скрылась с воем сирен вдалеке, я выдохнула. Ученики постепенно расходились, дрожащие и рыдающие так громко, что тряслись стены настрадавшейся школы, а Хью крепко меня обнял и закурил косяк, и лужайка пустела, а голоса полицейских становились всё увереннее. Я поднялась со ступенек. Я увидела Кортни Сойер, идущую мне навстречу.       — Подожди меня, мам, — сказала я своей матери, попросившей у Хью затянутся косяком совсем немного.       Я дождалась, пока Кортни поднимется ко мне, чтобы мы стояли на одном уровне, дождалась, пока она посмотрит мне в глаза и скажет, что она должна была меня предупредить, потому что Нейтан её предупредил.       — Он сказал, чтобы я не появлялась в школе. Корнеру он сказал то же самое.       Я заправила растрепавшиеся локоны светлых волос Кортни за её ухо, и она вздрогнула. Мы взялись за руки. Мы вошли в школу.       Внутри все было оцеплено желтыми лентами, было темно — свет всё еще не работал, и мы шли всё глубже и глубже, как будто это была уже не наша школа, а старое, заброшенное здание с привидениями из легенд. Мы стали призраками собственных историй, думалось мне. И мы шли дальше.       Нас остановили на полпути:       — Разворачивайтесь, — грозно прошипел полицейский, держась за пояс руками.       — Здесь лежало тело Тимати, — сказала я Кортни, а она кивнула, поджав губы.       Мы развернулись и, решив обмануть всех, обогнули школу и пошли к Треугольнику. Я взглянула на выцарапанные записи, нарисованные нестирающимися маркерами грубые слова, на смешные рисунки на высоких стенах и заулыбалась.       «Лори — ведьма», писал кто-то, а ниже почерком Лори: «а ты тогда зелёный гоблин».       — Вперед — Львы! — прочла Кортни, указывая на самую крупную запись.       — Это нарисовал Айзек.       Я вспомнила теплый апрельский день, время после ланча, когда вся команда по футболу и мы с Лори, Джейденом, Эммой и Хью втиснулись в Треугольник и стали писать и рисовать гадости на этих стенах, курить и громко смеяться. Было тепло, впереди были каникулы. Мы чувствовали себя по-особенному свободно. Ричард кричал какие-то забавности или уже сто раз рассказанные истории, а Дэнис засовывал в его рот по сигарете, чтобы тот замолчал, и все смеялись. Для меня сейчас эти картинки перед глазами двигаются в замедленном действии, как если бы кто-то снимал про нас фильм. Фильм с необычайно грустным концом, в котором никто из главных героев не выживет. В итоге окажется, что никто из них никогда не был живым. Как сказал Нейтан:       «Давно мертвым людям нельзя ничем помочь».       Я встала на одну из лавочек, потянулась через колючие кусты, в которых совсем недавно искала честь Кортни, и указала на запись, которую сделала сама в начале сентября, после того, как миссис Прэтт дала мне «Гамлета».       — Любил ли Гамлет Офелию? — нахмурилась Кортни, читая.       Под моим вопросом были простые ответы: «да», «нет», «всем плевать», «Гамлет — гей». Но только сейчас я заметила ответ: «он был сумасшедшим, но он её всё-таки любил».       — Это написал Джастин, — улыбнулась я. — Своим кривым почерком левши.       Кортни тоже улыбнулась. Мы почему-то одновременно резко подняли головы вверх на два маленьких окошка мужской и женской раздевалок. Мне показалось, что я увижу лицо Нейтана, и я была готова допрыгнуть до того места, была готова ударить его, выцарапать ему глаза. Я была готова сделать всё, чтобы он никогда не смотрел на меня тогда, третьего марта, когда мы стояли с Майклом, и он курил, а я совсем не хотела с ним разговаривать. Я бы отдала свою жизнь, чтобы еще раз взглянуть в глаза Майкла. Я бы отдала жизнь, чтобы не позволить Нейтану сделать то, что он сделал.       Но его не оказалось в одном из окошек.       — Где он? — будто удивилась я.       — Кто? — нахмурилась Кортни.       — Нейтан.       — Он убил себя.       Вот так просто. Он убил себя.       — Я не видела, чтобы выносили его тело.       — Скорее всего, оно до сих пор в школе. Поэтому нас не пустил полицейский.       Я согласилась, спустилась вниз с лавочки и крепко обняла Кортни. Я давно не чувствовала запаха её еле слышных резких духов, давно не чувствовала её колючих худых плеч. Я так давно не обнимала её, что мне стало невероятно стыдно.       — Прости меня за всё, Кортни.       Она заплакала, но ничего не сказала.       Мы простояли до тех пор, пока нас не нашел один из полицейских и очень вежливо не выгнал с территории школы, в которую мы больше никогда не вернемся. Я успела взглядом окинуть наш Треугольник, заполненный не рассеивающимся сигаретным дымом, заляпанный жвачками и плевками, засохшими на бетонной земле. Я остановилась на секунду на ступеньках, держась за холодный поручень, как совсем недавно на этом месте стояла Лори Джонсон, а солнце освещало ее сзади, и она бросала тень на одну из лавочек, на которой совсем недавно сидела напуганная я. Я смотрела на пустое место сбора наших старшеклассников, и моя тень ложилась на бетон, и мне точно так же хотелось лечь и никогда больше не подняться. Я сжала поручень в том же месте, что и Лори тогда, и представила, что смотрю на саму себя, как смотрела Лори. И мне стало противно.       — Какое будущее ждет тебя, Ханна? — спросила я пустоту, как Лори спросила меня.       В ответ — тишина. На моем месте действительно — пустота. Ничего не изменилось. Я подвела мою Ло.       В ту секунду я решила, что мое будущее будет таким, о каком бы я хотела похвастаться Лори, чтобы она ахнула от удивления. Мне хотелось превзойти её, мне хотелось стать лучше, чем она когда-либо была и чем она бы когда-нибудь стала. Мне хотелось, чтобы Лори могла бы мне позавидовать и никогда больше не смотрела на меня укоризненно, будто ей за меня стыдно.       Я отпустила поручень. Я никогда не взгляну больше на Лори. Я никогда не почувствую её рядом с собой.       Когда мы шли с Кортни к главному входу школы через улицу, я увидела в прозрачных стеклах наш кафетерий и улыбнулась, заметив кучерявую голову Джейдена, показывающуюся из-за учебника по биологии. Мне, конечно, почудилось, но мне бы очень хотелось, чтобы это оказалось реальностью. Я представила, как он поворачивается ко мне, улыбается белоснежной улыбкой и машет своей маленькой ладонью: «Ханна, а-ну иди сюда, не смей меня игнорировать!» И я бы побежала к нему в кафетерий, и он бы жевал свои яблоки, потому что у него пост, хотя он верит в какого-то своего Бога, необычайно доброго и смешного, а не навязанного. Почему Бог не был добр к Джейдену? Разве Джейден был к нему когда-нибудь зол? Я вдруг почувствовала голову своего друга на своем плече и его пальцы, обхватывающие мою лодыжку, чтобы я слезла со стола и не читала «Гамлета», потому что это странно, потому что я странная. Я вспомнила, как Кристиан рассказывал мне про фантомные боли — когда человек теряет какую-то свою конечность, руку или ногу, он может чувствовать боль на том месте, где теперь пустота. Кристиан говорил, что эти ощущения мешают жить. Мне они никогда не будут мешать. Если прикосновения Джейдена станут приносить мне невыносимую боль, я никогда не откажусь от них. Потому что я никогда больше не смогу обнять его по-настоящему, в этой жизни.       Мы прошли и мимо стеклянного коридора, соединяющего два корпуса нашей школы, через который мы бежали с Джастином, через окна которого все еще видны пятна крови от тела Тимати Корнера и распахнутые двери спортзала, и мы прошли через парковку, где всё еще стояла черная Мазерати моего парня и серебряный Хаммер Майкла. Джастин как-то шутил:       — Зачем тебе такая большая машина, Ньютон, если ты такой маленький?       — Чтобы у меня была стопроцентная возможность тебя на ней задавить, Бибер.       Мы вернулись к главному входу. Первого марта мы с Кристианом ждали здесь Джастина, чтобы поздравить его с днем рождения. Кристиан курил и крепко сжимал мое плечо пальцами. Он долго смотрел в прозрачно-голубое небо первого весеннего дня и улыбался.       — Прикольно, — произнес он тогда. — С приходом весны я всегда странно себя чувствую.       — Что ты имеешь ввиду?       — Ощущение, что именно с этого дня мы станем лучше, чем мы когда-то были, — он смотрит на меня сверху вниз. Кристиан — необычайно высокого роста. — Как будто всё меняется. И я больше не буду таким, как прежде.       — Ты боишься этого?       — О… — протянул он, затянувшись сигаретой. — Я очень этого жду.       Десять дней назад я с футбольного поля видела, как Нейтан останавливается прямо у этого входа с огромным черным рюкзаком. Мог ли он прятать большую часть оружия в школе?       Над дверью висит надпись с разноцветными буквами: «Поздравляем Львов с победой!» и куча шариков, половина из которых была лопнута. Их вешали Мийа и Кэрри, а Хью, внезапно появившийся в нужном месте и в нужное время, стал руководить процессом и всё время говорил, что надпись висит слишком криво. Мы с Лори пропустили урок из-за того, что смеялись над происходящим.       — Вы дружили с ним? — спрашиваю я у Кортни, имея ввиду Нейтана.       Я смотрю на распахнутые двери. Мне кажется, что я вижу его тень, стоящую в проеме. Чем ближе мы подходим, тем отчетливее я вижу его лицо — перекошенное гримасой злости, с дрожащими уголками губ, зависшими в улыбке, с его черными большими глазами. Я больше не боюсь Нейтана. Не потому, что он мертв, а потому что на смену страху пришла ненависть. И она сильнее всех чувств.       — Он просто хотел, чтобы мы держались вместе. Ему было так легче.       — А тебе?       Она пожимает плечами.       — Мне было все равно, есть он или нет. Теперь его точно нет, и мне вдруг стало тяжело.       — Я рада, что его больше нет, — шепчу я. — Но мне кажется, что меня теперь нет тоже.       — Ханна! — моя мама сигналит мне из машины.       И снова вокруг воцаряется такая тишина, забирающаяся под наши кофты, заставляющая ежиться на месте. Некоторое время назад в моих ушах стоял невероятный шум, а сейчас всё вокруг исчезло — стало пусто, и на плечи вдруг обрушилось синее небо. Мне бы хотелось, чтобы оно тоже исчезло, это высокое небо. Но, на самом деле, кроме него ничего не осталось. Кроме этого прозрачно-голубого неба ничего никогда и не было, и я теперь понимаю, о чем говорил Кристиан. Это чувство застревает в моем горле — чувство, что я никогда уже не стану прежней.       — Я знаю, Кортни, что я была ужасным человеком всё это время, но прости меня. Я не знаю, что будет дальше, но я не вынесу, если ты будешь злиться на меня.       — Все в порядке, Ханна.       Она снова меня крепко обнимает. Я путаюсь в её длинных волосах.       — Мы обе всё испортили, — вздыхает она, переминаясь с ноги на ногу. — Уже поздно что-то исправлять, верно? В любом случае, если тебе что-нибудь понадобится, я буду готова помочь. Увидимся, хах?       Меня будто ударило молнией от того, как она произнесла этот смешок. В точности, как Джастин. Словно она долго училась подражать этому смешному звуку. Я посмотрела в её глаза в последний раз и сказала бы ей еще о многом, если бы не моя нетерпеливая мама, если бы не полицейские, приближающиеся к выходу из школы. Я оборачиваюсь на последнюю машину скорой помощи, предназначенную для Нейтана. Я не дожидаюсь момента, когда его вынесут на носилках, но вижу тени врачей, взявших на себя эту ответственность, и быстро убегаю. Кортни остается еще на некоторое время, хотя её родители ждут в машине рядом с нашей.       Я смотрю на опустевшую школу, на капли крови, тянущиеся от дверей по бетонным ступенькам через плиточную тропинку на газоне до самой дороги. Я смотрю на пустые окна без света, на выключенные мигалки скорой помощи, на Кортни, остающуюся до самого конца. Мне хочется крикнуть, что время вышло. Мне хочется сказать, чтобы она больше никогда не оставалась одна. Мне хочется сказать, что всё будет в порядке.       Я чувствую, как мама берет мою ладонь в свою.       «Что будет дальше?», думаю я, когда в зеркале заднего вида уже не видно ни одного корпуса моей школы.

Дальше будет тишина.