Мотыльки

xlix

      В комнате давно уже было темно, но свет включать не хотелось. Мне казалось, что если я его включу, то всё вокруг начнет исчезать: покроется белой дымкой, растворится в ярком свете. Я подставляю ладонь к глазам, разблокировывая телефон, потому что яркость дисплея тоже может заставить всё испариться. Я несколько раз перелистываю список контактов, думаю о том, что мне придется удалить восемь имён. Я смотрю на контакт «Капитан». Думаю о том, придется ли мне удалять и его.       — Привет.       Снова этот сонный голос в трубке, снова этот голос, от которого у меня проходит мороз по коже.       — Почему ты не спишь? — спрашиваю я.       — Потому что ты меня разбудил, — отвечает Ханна, вздыхая.       Я так давно не слышал её голоса, что разучился воспринимать её слова.       — Я хотел спросить, почему ты не пришла на похороны Лори.       Сегодня я искал её в церкви, а затем на кладбище, но все, у кого я спрашивал, только грустно качали головами. Иногда мне казалось, что никто из этих людей никогда не знал Ханну Рой. Существовала ли она вообще? Существовала ли она с нами в одной Вселенной? Вряд ли. Наверное, я не существую в её собственной Вселенной, судя по тому, как холодно она мне отвечает.       Я встаю с кровати и закрываю окно, хлопая им. Ханна на той стороне хмыкает.       — Я уехала из города, — говорит она, выдержав паузу.       — Не правда.       Мне не стоило ей звонить и задавать вопрос, почему она не пришла на похороны своей лучшей подруги, просто потому что я знал ответ. Наверное, мне всего лишь хотелось себя помучить, хотелось, чтобы внутри снова что-то защипало, резко и противно, как если бы на сильные ожоги лили ледяную воду.       Я знал ответ. Ханна просто снова была у Майкла.       — Кажется, мы уже проходили через это, — отступает она, и её голос теряет былую смелость.       — Он не очнется больше, — говорю я, прислоняясь лбом к холодному стеклу.       — Лори тоже больше не очнется.       Её слова уже не приводят меня в ужас, потому что я хорошо осознаю, что это всего лишь её защитная реакция. Ей тоже больно, и она не знает, как с этим справиться, поэтому отрастила иглы, колючки, которые причиняют вред всем остальным, кроме неё самой.       — Врачи сказали, что у него есть шанс.       — Гребанная пуля задела его голову, Ханна. Она прошла насквозь рядом с его глазом.       Она молчит, но я слышу её тяжелое дыхание. Каждый раз, когда мы с ней раньше разговаривали по телефону, я представлял, что Ханна находится со мной в одной комнате, что я могу коснуться её, как касаюсь оконный рамы, и я мог чувствовать её дыхание на своей шее и превращать его в поцелуи. Теперь мне кажется, что она находится за тысячи километров от меня, и с каждой её паузой перед ответом она становится всё дальше и дальше, а я тяну к ней ладонь, чтобы она схватилась за неё, но Ханна не решается. Она не боится. Она просто не хочет.       — Сегодня он взял меня за руку, — сообщает Ханна, как будто мне до этого есть какое-то дело.       Мне нет дела до Майкла Ньютона. Я ненавижу его больше, чем кого-либо. Я выбрал ненавидеть именно его, потому что я не могу ненавидеть Нейтана, он ведь мертв. Как же я тогда могу испытывать какие-либо чувства к человеку, которого больше не существует?       — Я хочу увидеть тебя.       — Ты всё еще не в порядке.       Она была почти права. В последнюю нашу встречу ей пришлось ударить меня, чтобы я пришел в себя — я кричал и крушил свою комнату. Ханна сказала, чтобы я не пытался с ней связаться, пока не научусь вести себя, как нормальный человек. Но на моих глазах умерло восемь подростков, как после этого вообще возможно сохранить рассудок?       — Я в порядке, — вру я, потому что хочу увидеть её.       — Может быть, — медлит она. И ведь тоже мне врёт. — На следующей неделе начинаются занятия.       — Я не смогу ждать так долго.       — Может быть.       Ей так нравилось издеваться надо мной, потому что я успел поиздеваться над ней. А как же еще, ведь это я убил её друзей. Ведь это был я, а не Нейтан. Все так говорят.       — Думаешь, это я убил их?       Мне бы хотелось сейчас смотреть в её глаза, мне бы хотелось увидеть, как она сдается, потому что это было нужно нам обоим. Потому что Ханна не могла долго оставаться железной, потому что эта роль ей не принадлежала.       — Разве ты держал оружие?       Я оставляю отпечатки своих пальцев на стекле и смотрю на свое отражение — испуганный, загнанный в угол ребенок.       — Если стрелял не ты, то не ты и убивал.       Она не вешает трубку, потому что хочет услышать мою реакцию, но я отставляю телефон от уха, закрываю рот рукой, чтобы не обозвать её худшими словами из существующих.       — Увидимся в школе, Джастин.       На этот раз она отключается. Я продолжаю стоять у окна до самого рассвета и мечтаю о том, чтобы он был последним в моей жизни.

l

      — Неужели я должен за вас двигать ногами, инвалиды? — орет Леттерман, обмахиваясь блокнотом. — Айзек, обходи Зиберта справа, черт возьми, ты же видишь, что у него с бегом не все в порядке. Парень бегать не умеет! — его голос все громче и громче. — Если ты не научишься отдавать пас, Бибер, ты будешь стирать форму всей команде! Слышишь меня, Бибер? Я жду ответа!       Я убираю мокрую челку с глаз, оборачиваюсь к Леттерману, киваю, а затем продолжаю бежать, отнимая мяч у Ньютона. Я чувствую, как прилипают к моему телу и шорты и майка, слышу этот ужасный запах пота, игнорирую капли, стекающие по спине и ногам, из-за которых слезают гетры, испачканные в грязи и траве. Я пинаю мяч чуть дальше и выхожу на вратаря, бросая короткий взгляд назад и замечая хвост из трех игроков.       Я не жду никого из своей команды и бью по мячу со всей силы, что осталась в моем обезвоженном теле. Я не смотрю, куда летит мяч, потому что солнце ослепляет меня, но я знаю, что попал в цель, когда по моему плечу начинают бить ребята из команды, а Леттерман кричит:       — Вот так бы всегда, инвалиды! Жара влияет на вас хорошо!       — Вот ублюдок, — сплевывает Крис, останавливаясь рядом со мной. — Попробовал бы он поиграть, я бы посмотрел.       — Ага, как запекается его жир на солнышке, — подхватывает подошедший Милн. — Люблю стейки из свинины, а вы, ребята?       Мы заливаемся хохотом. Бен хлопает меня по плечу своей перчаткой и говорит:       — Предлагаю устроить забастовку. После того, как Эша унесли, я не хочу больше находиться на поле. Особенно, когда я почти не играю, а просто наблюдаю за вашей игрой в центре поля, — он делает вид, что зевает, а потом и вправду начинает зевать. — Ску-ко-та.       — Радуйся, что ты стоишь, — фыркает Крис, опираясь ладонями на свои колени. — А я думаю, что во мне вообще не осталось воды. Форма мокрая насквозь! Вот прикольно.       — Чего отдыхаете, девочки? — доносится до нас надоедливый голос. — Еще двадцать минут до конца отбора! Или вы уже поджарились?       — Смотри, чтобы мы не поджарили тебя, старый придурок, — Крис уносится в центр поля.       Я остаюсь на своем месте. Сначала долго смеюсь, а затем замечаю какого-то парня, пробравшегося на стадион. Он смотрит на поле, сделав из ладони козырек.       — Эй, Ньютон! — кричу я Майклу, пробегающему мимо.       Он тормозит, даже если игра продолжается, а Леттерман скоро порвёт свои связки и станет плеваться ими на недавно политый газон. Майкл бежит ко мне спиной назад, а затем скачет рядом на месте, создавая видимость занятости.       — Видишь парня на трибунах? — говорю ему я, кивая на красно-белые сиденья.       — Разве можно кого-то пускать на отбор? — он резко бросает на меня свой взгляд, такой грозный, будто это я притащил того придурка сюда, чтобы он мог посмеяться над тем, как тренер унижает нас.       — Мне не нравится, что он смотрит на нас.       — У тебя какие-то комплексы? — усмехается Майкл. — Боишься незнакомых парней?       — Если я скажу, что да, у меня комплексы, что это изменит? — я толкаю его плечом.       — Мое отношение к тебе это точно не поменяет, потому что я и так знаю, что ты неудачник.       Он успевает убежать с громким смехом, прежде чем я замахнусь на него рукой. Майкл оборачивается на пару секунд, чтобы прокричать: «пойди познакомься с ним, глядишь, найдешь друзей!» Я уже жалел, что Майкл был первым, с кем я познакомился в старшей школе, и хотя его задирания не значили ничего серьезного, иногда мне хотелось врезать ему изо всех сил. Преимущественно из-за того, что именно я мечтал быть капитаном нашей новой команды по футболу, а всем казалось, что Леттерман выберет Майкла.       — Мистер Леттерман, — подбегаю я к тренеру, похожему на моржа с такого близкого расстояния. — Могу ли я выйти в туалет?       — Что, недержание? — смотрит он на меня сверху вниз презрительно. Его густые серые брови давят на меня, что я делаюсь очень маленьким.       — Гонорея, — стараюсь съязвить я и сделать так, чтобы голос не казался писклявым.       — В пятнадцать лет?!       — Всякое в жизни случается, — пожимаю я плечами и все время оборачиваюсь на ребят, остановившихся играть.       — Уйди с моих глаз, — взмахивает он блокнотом, и я обхожу его трусцой, а затем ускоряюсь.       Я стараюсь бежать так, чтобы он не заметил меня, карабкающегося на трибуны, но он так занят унижением ребят, что ему было бы все равно, даже если бы я начал мочиться прямо на этом зеленом поле.       Я преодолел пять рядов большими шагами и оказался прямо рядом с худым, нескладным мальчишкой, у которого торчали темные волосы в разные стороны. Он жевал пачку арахиса и облизывал свои пальцы в соли. Не знаю, делал ли он вид, что не замечает меня, либо серьезно не замечал, будучи занятым тем, что происходит на поле, но я стоял около него около пяти секунд. Когда мне надоело это, я загородил ему солнце и прочистил горло:       — Привет.       Он поднял на меня голову и моргнул два раза. Выглядел он странновато, но мы все выглядим странновато в пятнадцать лет. Помню, что у него воротник рубашки был заляпан кетчупом или кровью или всем сразу.       — Привет, — спокойно ответил он.       — Это закрытый отбор, — важно сказал я, будто мы были не простой новонабранной командой школьников, а настоящими победителями Лиги Чемпионов 2009 года. — Ты не должен здесь находиться.       — Кажется, это Соединенные Штаты, и я могу находиться там, где захочу, пока работает закон о свободе, хах. Может, я тоже хочу попробоваться в команду.       — Не заметно.       Я нахмурился и поставил руки в боки. Он снова усмехнулся, вот так: «хах», словно был королем усмешек, и смотрел на меня, понимая, что выиграл эту битву.       — Ты прогуливаешь урок? — я решил пойти по другому пути. — Я могу тебя заложить.       Он снова взглянул на меня, а затем протянул ладонь:       — Нейтан Фарелл.       Его ладонь была в соли от арахиса, и я не решился её жать.       — Джастин. Так какой урок ты прогуливаешь?       Парень протер руки о штанины темно-синих джинс и снова протянул мне ладонь.       — Не видишь что ли, я пытаюсь подружиться.       И я все же протянул ему свою ладонь. Его была мокрой и скользкой, и соль на его пальцах всё же осталась.       — Я прогуливаю математику, но если ты кому-нибудь об этом скажешь, то тебе не поздоровится.       — Да пошел ты! — я вскинул руками и сбежал на три ряда вниз. — С чего это ты мне угрожаешь?       — Ты первый начал.       Он был прав, но мне не хотелось это признавать.       — Я помню тебя! — вдруг воскликнул я, тыча пальцем в его сторону. — Мы учились в одном классе четыре года назад.       — Вау, Бибер! — сказал он, будто очнулся ото сна. — А ты поднялся. Я-то думал, всё еще сопли о парту вытираешь, а ты вон…мячик катаешь по полю. Прогресс.       — Да пошел ты! — крикнул я еще раз.       Как бы там не было, Нейтан поднялся сам, спустился, обогнул меня, даже не задевая плечом, и скрылся внизу.       — Да пошел ты, Нейтан Фарелл, — плюнул я и побежал на поле.

li

      Я кидаю маленький резиновый мяч в стену, который должен спасать меня от стресса, и он возвращается прямо ко мне в ладонь, и я думаю о том, что это единственное, что сейчас получается идеально в моей жизни.       — Восемь жертв стрельбы в старшей школе были похоронены на местном кладбище, — я смотрю этот выпуск новостей в третий раз, потому что мне нельзя двигаться, пока мама обрабатывает мою руку. — Президент Барак Обама и губернатор штата Орегон уже выразили свои соболезнования…       Мама снимает повязку с моей руки, до этого она слишком долго делала мне массаж плеча. Я кидаю мяч в стену здоровой рукой прямо в такт голоса ведущей.       — …Прозвучала пожарная сигнализация, так что учитель сразу же вывел нас из класса, — Кэрри Волт смотрит с экрана плазменного телевизора прямо в мои глаза. — Мы около часа стояли возле школы, а когда хотели возвращаться внутрь, то двери были уже заперты. Кто-то позвонил в полицию. Выстрелов мы не слышали…       — …Когда моя одноклассница выбежала на улицу, мы будто сразу всё поняли. Началась настоящая паника, — рассказывает Рон Николсон, который украл мою роль Лаэрта. — Когда мы увидели тела наших друзей, мы начали кричать. Было страшно. Было действительно страшно…       — Мама! — взвизгиваю я, когда она случайно задевает рану, оставшуюся от пули. — Гребанный Рон Николсон считает, что ему было страшно!       Я даже не знаю, почему кричу — то ли от боли, то ли от раздражения. Я кидаю мяч в стену, и он прилетает обратно в мою ладонь.       — Не дергайся, — говорит моя мать, открывая тюбик мази.       — …Я знал его, — говорит Макс Далтон, все время оглядываясь по сторонам. — Он был моим другом до второго класса старшей школы. Я не верю, что он сделал это…       — Могу я переключить? — закатываю я глаза.       — Нет, я же слушаю. Это ведь новый выпуск!       — Зачем тебе это слушать? Хочешь послушать — спроси у меня. Я там был, — скриплю я зубами от злости. — Меня даже подстрелили. Или ты не заметила, хах?       Она мажет края раны мазью, которая жжет так, что у меня появляются слезы на глазах. Я сжимаю переносицу, и все проходит на некоторое время.       — …Первой жертвой стал Тимати Корнер — лучший друг ученика, который устроил стрельбу… — говорит в микрофон ведущая на фоне нашей закрытой школы.       — У нас в стране запретили законом произносить имя Нейтана?       Я снова кидаю мяч, но на этот раз слишком сильно, так что он, ударяясь, улетает куда-то назад, в прихожую. Я слышу шаги отца и то, как он кряхтит, нагибаясь. Видимо, подобрал мой мяч-антистресс, выводящий меня из себя.       — Ты не забыл принять таблетку, милый? — говорит мама, вытаскивая бинт из новенькой упаковки. — Антибиотики нужно принимать сразу после еды.       — …Несмотря на то, что школа не пострадала, уроки в ней всё же до сих пор приостановлены. Ученики временно переедут в одно из зданий средней школы, чтобы не отставать по программе. Во всем штате до сих пор продолжается траур.       — Всем так грустно, — фыркаю я, смотря в потолок, пока мама забинтовывает мое плечо и предплечье. — Знаете, чего хочется мне?       Отец опирается ладонями о спинку дивана и пару секунд треплет мои волосы.       — Мне хочется сдохнуть.       Мама, скорее всего специально, затягивает бинты слишком сильно, и я извиваюсь от боли. В этот раз мне не удалось сдержать слез, поэтому по щекам текут соленые реки. Я хватаюсь за лицо одной рукой, чтобы никто из родителей этого не видел. Я чувствую, как они оба озабоченно глядят на меня, но что я могу еще сделать?       — Прости меня, — говорит мама. — Я не хочу, чтобы ты с-д-ы-х-а-л.       — Хах? — всхлипываю я.       Отец сжимает мое здоровое плечо.       — Я бы действительно хотел услышать, что произошло тогда, Джастин, — сказал он тихо, словно просил меня рассказать ему тайну, от которой зависит жизнь человечества.       Я никому до этого не говорил, что видел, кроме полиции, но если бы в этом не было нужды, не говорил бы и им. Я бы предпочел унести с собой в могилу рассказ о том, что это из-за меня погибло восемь человек.       Я качаю головой, вытирая слезы и смотря на грязную повязку в крови и гное, лежащую на маленьком журнальном столике.       — Я еще не готов.       Они не заставляют меня, просто целуют по очереди в лоб и тихо уходят из гостиной. Я тупо пялюсь в экран телевизора через мутную пелену на глазах, которая называется слезами, на то, как меня выносят из школы на носилках без сознания. Я впервые вижу эти кадры, поэтому подлетаю к телевизору и падаю перед ним на колени. Съемка плохого качества, наверное, кто-то из учеников запечатлел этот ужасный момент. Я замечаю Ханну и Хью, сидящих на лестнице, укатанных в пледы, безэмоционально смотрящих вперед. Ханна даже не обернулась на меня. Ханна даже не дернулась.       Я нажимаю на своё больно плечо. Мне хочется, чтобы мне было еще больнее. Мне хочется сгореть из-за всех этих чувств.

lii

      Я снимаю ветровку, и сентябрьский ветер будто окутывает меня теплой пленкой. Я топаю ногой в такт музыки, которую включил Кристиан на своем айподе. Он положил его в бумажный стаканчик, чтобы мелодия звучала громче. Я смотрю за тем, как ученики выбираются на улицу, и машу Викки Клифорд, за вниманием которой охочусь уже целый год, но она всё еще меня игнорирует, зато мне машут близнецы — Сэм и Айзек, и мне становится не так неловко.       — Эй, педик! — какой-то парень из двенадцатого дает Кристиану подзатыльник, так что с моего друга слетают очки.       Я вскакиваю на скамейку и ору:       — А-ну повтори!       — Не надо повторять! — трет затылок Кристиан и надевает очки обратно на нос.       Я смотрю за тем, как за несколько столиков от нас этот же двенадцатиклассник толкает Дерека Симонса, самого странного парня в нашей школе, и тот, тряся руками в воздухе, слетает с лестницы.       — Урод, — шепчу я себе под нос.       — Не нужно лезть, а то и тебе перепадет.       — Если я когда-нибудь стану таким же старшеклассником, который над всеми издевается, то стукни меня хорошенько, — и сажусь обратно на место.       Я надеваю темные солнцезащитные очки, которые подарила мне Эмма на мой шестнадцатый день рождения полгода назад, и всё равно, что я в них почти ничего не вижу, зато выгляжу круто. Я складываю пальцы пистолетом и целюсь в Кристиана.       — Пуф… — шиплю я, резко дергая «пистолетом», а затем дую на свои пальцы.       Кристиан делает вид, что он ранен, и хватается за сердце. Он ерзает на месте, а потом кладет голову на столик, задевая пакет молока, так что тот разливается на землю.       — Идиот, — закатываю я глаза, наблюдая за тем, как капли стекают со стола на бетон. — Первый день тепла, когда мы смогли выйти на улицу во время ланча, а ты уже всё здесь испортил.       — Это ведь ты меня убил! — засмеялся он, глядя на перевернутую коробку.       Я снова складываю пальцы пистолетом и снова стреляю в него, на этот раз Кристиан мне отвечает таким же выстрелом. Наша игра продолжается до тех пор, пока у стола не встает Лори со сложенными на груди руками. Она прочищает горло, чтобы нас отвлечь, но мы и так её заметили, просто не хотели обращать на неё внимание.       Мы одновременно с Крисом поднимаем взгляд на нашу подругу и удивляемся, что стоит она не одна, и даже не с Эммой, а с какой-то темноволосой девчонкой, похожей на испуганного щенка. Она озирается по сторонам, вцепившись пальцами в ремешок своей сумки. Она смотрит куда угодно, но только не на меня и Кристиана. Я резко снял очки, потому что Лори всегда говорила, что я выгляжу в них как идиот.       — Это Ханна, — говорит она, переминаясь с одной ноги на другую. — Мне нужно, чтобы вы, балбесы, присмотрели за ней.       Ханна, стоя сзади Лори, усмехается, смотря на меня. И я это замечаю. Я улыбаюсь ей, но она сразу отводит взгляд.       — И что же такого с ней может случиться, если ты оставишь её без охраны? — Кристиан ставит локоть на стол и подбородок на свою ладонь, так что слова получаются у него мятые, прямо как его рубашка. — Её покусают?       — Я знаю Ханну еще со средней школы, она и сама может кого угодно покусать, но ей нужно провести экскурсию, а на меня повесили еще одного ученика, которого нужно подтянуть по истории, поэтому я никак не…       — Стой! — я вытягиваю ладонь вперед. — Что за ученик? Это значит, что ты перестанешь со мной заниматься?       — Нет, к сожалению, не перестану, — цокает она языком, когда я произношу тихое: «ауч!», будто меня задели её слова. — Его зовут Дэнис Свон. Между прочим, из-за того, что он тоже вступил в вашу команду, он начал отставать.       — Мать Тереза, — театрально вздохнул Кристиан, надув губы.       — Так вы проведёте Ханне экскурсию или нет? — нетерпеливо выкрикнула она.       — Знаешь, я, пожалуй, сама найду свои классы, — тихо произнесла Ханна.       — Ты умеешь говорить! — воскликнул я.       Она даже вздрогнула.       — О, Господи, вы оба — неандертальцы, — Лори развернулась на каблуках и ушла прочь, схватившись за голову.       Мы с Кристианом прыснули.       — Не волнуйся, сестрёнка, — произнес он, отдышавшись. — Мы не дадим тебя никому в обиду.       Я подвинулся, и Ханна осторожно села рядом со мной, будто боясь подставы. Кто же мог её так напугать? Мне было слишком интересно, поэтому до самого конца ланча я не сводил с неё взгляда, смеялся над каждой её шуткой, старался быть к ней добрее, чем мог быть к другим людям. Всё из-за того, что мне не хотелось, чтобы она боялась меня. И хотя Ханна всё еще была немного зажата, сидя с нами там, на улице у кафетерия, она уже не казалась такой напуганной и маленькой. Кристиан её явно очаровал словом «сестренка».       Это был первый день, когда я встретил Ханну Рой. Через месяц на вечеринке в честь Хеллоуина я впервые позволю себе подумать, что она мне нравится, но ничего больше. Ханна никогда мне не нравилась так, чтобы я терял от неё голову. По крайней мере, в первые годы старшей школы.

liii

      Кристиан лежит на траве на заднем дворе моего дома, подложив под голову свои руки. Рядом с ним лежат костыли. И он всё боится взглянуть мне в глаза и сказать о том, что его приняли в Пенсильванию. Его брат уже сообщил мне об этом, но я хотел услышать эту новость непосредственного от моего лучшего друга или от того, что осталось от моего лучшего друга. Кристиан не был похож на себя с того дня, как всё произошло, но я не думаю, что кто-либо был похож на прежнюю версию себя. Мы все, все, кто пострадал от произошедшего, должны были привыкнуть к новой своей версии, к новым внутренностям, которые нам будто вживили без нашего согласия и заставили с ними справляться, с нашей искалеченной душой и невнятными воспоминаниями.       Он лежал вот так уже полчаса, а я качался на скрипучей качели, которую отец построил около десяти лет назад, и массировал забинтованное предплечье. Не знаю, что именно заставило Кристиана внезапно заговорить, какой тайный знак, но он всё же это сделал.       — Ты ведь пойдешь завтра в школу?       Я посмотрел на свой дом с белыми стенами, и мне почему-то стало тоскливо. Как будто я не хотел покидать свой дом. Я и так не покидал его с того самого дня, как вернулся из больницы, и даже не думал, что мне придется когда-нибудь выбраться из этих стен и этого забора, которым окружен наш участок.       — Все-таки, осталось немного. Всего два месяца.       — Да, ты прав.       Кристиана и самого недавно выпустили из больницы, и он тоже носил повязку, только на ноге. Он был счастлив, относительно, от того, что Нейтан выстрелил прямо в его ногу, потому что теперь Крис не сможет играть в футбол (смог, если бы сильно захотел) и вернется к своему программированию.       — Ты пригласишь Ханну на выпускной? — спросил он, снимая очки.       — Мне кажется, она не очень хочет… — я случайно нажал не на ту точку в своем плече, и мою руку пронзили сотни ножей. — Она не очень заинтересована в наших…взаимоотношениях.       — Но вы ведь встречались, — Кристиан приподнимается на локтях, чтобы я смог увидеть его удивленный взгляд.       — Я знаю! Она редко отвечает на мои звонки, — я смотрю на недавно постриженный отцом газон и вспоминаю, как подстригал газон во дворе у Ханны, и как её мама была счастлива, и как потом она начала меня ненавидеть из-за одного пустяка. — Она всё время сидит с Майклом в этой дурацкой больнице. Боже, если бы я мог, я бы отключил его от этих чертовых аппаратов.       — Ты бы не смог, — ложится он обратно.       — Я об этом и говорю, — как-то унизительно вздыхаю я. — К черту выпускной.       — Я бы пригласил Джейдена.       Я проглатываю внезапно появившуюся в моем горле горечь. Мне становится одновременно неловко и очень тяжело, так что я не знаю, как себя вести, куда деть свой взгляд и свои руки. Я начинаю ковырять землю носком своего домашнего шлепанца.       Это был первый раз, когда мы с Кристианом заговорили о Джейдене, и, если так можно было выразиться, о том, что его больше нет. Мы до сих пор не говорили ни о Лоре, ни об Эмме, ни о ком из нашей футбольной команды и ребят, которых мы знали. Я одновременно ждал момента, когда мы сможем произнести их имена и отсрочивал это, потому что мне было слишком больно даже думать об этих именах, даже видеть их в списках погибших на экране телевизора или в Фейсбуке или в любом другом месте. Произносить их имена вслух было тяжелейшим испытанием.       Затем я почувствовал облегчение, когда Кристиан сказал о Джейдене. Я почувствовал, как мою грудь пронзает тупая боль, распространяющаяся по всему телу, как раковая опухоль, когда я понял, что Кристиан относился к Джейдену несколько иначе, чем я. Он был моим лучшим другом, но я вдруг на секунду представил, что Нейтан на моих глазах расстреливает Ханну, которую я люблю больше всего на свете, и вот я уже не чувствую облегчение, я чувствую, как сжимаюсь до размера молекул, как если бы меня сжимало под прессом. Мне стало даже тяжело дышать.       — Мы так никому и не признались, — продолжает он, и его голос спокойный и тихий, и я удивляюсь тому, как Кристиан его регулирует, как если бы у него была кнопка громкости.       — Вы признались мне.       — Только потому что ты нас застукал, — фыркает он, а потом улыбается.       Я тоже улыбаюсь, но моя улыбка больше похожа на оскал человека, у которого случился инсульт — перекошенная и страшная.       — Я скучаю по нему, — говорит он, и я вздрагиваю, когда голос Кристиана надламывается. — Я по всем им скучаю.       — Знаю, — отвечаю я.       — Нам нужно вернуться на занятия, — резко переводит он тему, снова переключаясь на свой спокойный голос, но я уже не могу остановить дрожь в своем теле; у меня не такой же кнопки, как и у Кристиана. — Это поможет нам отвлечься.       — Значит, Пенсильвания? — вдруг выпаливаю я.       Он подскакивает, но не встает, потому что нога у него всё еще болит.       — Стефан? — взвизгнул он и ударил кулаком по траве. — Когда он успел? — он не дожидается моего ответа. — Вот же сукин сын.       — Значит, она самая, — улыбаюсь я уголками губ.       — Лига Плюща, — он приподнимает одну бровь. — Как я и мечтал.       Ветер всё усиливается, а я перестаю раскачиваться, и мое плечо начинает ныть.       — Я буду подавать на днях документы в Королевский колледж, — я прислоняюсь головой к железной цепочке, на которой держатся качели.       — Два часа езды от моего до твоего университета, — веселеет Кристиан. — Всего два часа…       — Ты ведь уедешь сразу после вручения диплома?       Он кивает, а его волосы треплет ветер.       — Поговори с Ханной, Джастин.       Я отворачиваюсь и хмыкаю. Он серьезно просит меня об этом?       — Если бы Джейден был жив, я бы не отпускал его ни на секунду, ясно?       Мне становится стыдно. По моим плечам и голове начинают бить капли дождя.       Кристиан поднимается, берет костыли с травы и прыгает ко мне. Я встаю, чтобы обнять его, а дождь всё усиливается, и мне вдруг кажется, что я вижу Кристиана в последний раз, поэтому я обнимаю его сильнее. Плечо болит, как никогда, напоминая о том, что раны еще не затянулись. И вряд ли когда-нибудь затянутся до конца.