Мотыльки

lxv

      Я бегу на сторону противника, оставляя позади себя двух центральных полузщитников, а в моих ушах свистит ветер, и я пасую мяч Брюсу. У меня пара секунд, чтобы обежать Эдварда Подольски и подобраться к его штрафной. Я вижу, что Брюс ищет открытого игрока, и на помощь ему приходит Рэнди Бенсон. Я толкаю плечом подбежавшего ко мне Эдварда и кричу:       — Бенсон, пас!       Мяч пролетает между ног Эдварда, и до ворот мне остается всего восемь метров. Я слышу крик Леттермана, недовольного тем, что я никому не отдаю пас, но мне некогда думать, поэтому я просто бью по воротам, оставив между мной и вратарем пять метров. Не моя вина, что Дуглас Эванс, просидевший все три года на скамейке, не выбежал из своих ворот, чтобы предотвратить гол. Брюс хватается за мои плечи, а Эштон с нашей половины кричит что-то, от чего некоторые ребята заливаются смехом.       Я смотрю в голубое небо, вытираю пот, ручьем льющийся с моего лба, и слышу голос Леттермана, который становится всё громче и громче. Я отскакиваю на два метра, чтобы тренер не убил меня своим блокнотом.       — Что ты творишь? — орет он, пытаясь пнуть меня по ногам.       — Нарушение правил, тренер, нарушение! — орет Брюс, давясь смехом. — Бибер, бей штрафной!       Я бегу через всё поле к воротам своей команды, а Леттерман гонится за мной. Я оборачиваюсь, и ветер несильно бьет меня по лицу, и я смеюсь, так что мне становится тяжело набирать скорость. Эштон хватает меня за запястье, а я на такой бешеной скорости валюсь на траву. Ребята вокруг улюлюкают и хлопают в ладоши. Я срываю пару коротеньких травинок с газона и растираю их между пальцев. Надо мной — высокое голубое небо, подо мной — нагретая солнцем трава, рядом — смех товарищей по команде. Я чувствую, как радость наполняет моё тело с ног до головы. До тех пор, пока Леттерман не загораживает мне своим упитанным туловищем солнце. Он протягивает мне руку.       — Ты лучший бегун в команде, — говорит тренер, поднимая меня. — Но самый тупой. Таких тупых капитанов ещё надо поискать.       — Простите, — я провожу рукой по волосам, смахивая с них капли пота. — Я знаю, что должен был отдать пас, но я ведь забил.       — Это командная игра, Бибер, — выдыхает Леттерман, обмахиваясь своим блокнотом с хрустящими полями. — Если бы это была не тренировка, а настоящая игра, — он оборачивается к ребятам, столпившимся вокруг, и повышает голос, — Если бы это была настоящая игра, с настоящими профессионалами, ты бы не забил.       — Он бы забил, тренер, — вступается Эдвард, с которым я до этого разговаривал за три года всего раз пять в раздевалке после тренировки. — Он же наш кэп.       — Он ваш билет в Тартарары, — устало говорит Леттерман, а потом дает мне щелбан. — Не смей такое вытворить при агентах.       — Так точно, сэр.       — Все свободны! — и он свистит в свой свисток. — Бибер, помоги мне убрать инвентарь.       Я всё смотрю в это небо, почему-то оно ещё никогда не казалось мне таким далеким. Я медленно перевожу взгляд на трибуны, когда попадаю в их тень.       — Эш! — зову я приятеля, идущего впереди меня. — Тебе не кажутся эти трибуны сегодня слишком пустыми?       Он останавливается, делает из ладони козырек и оглядывает красные сиденья.       — Впервые никто не пришел смотреть на нашу тренировку.       — Так они же всегда закрытые, — присоединяется к нам Брюс.       — Ребята всё равно находили путь, чтобы пробраться сюда, — Эштон двигается с места.       Я смотрю на самый верхний ряд. Вместо Нейтана там пустота. Тяжелая, противная пустота.       — Помоги с инвентарем! — кричит Леттерман, отрывая меня от своих мыслей.       Я собираю расставленные по периметру оранжевые конусы в большой мешок и волочу его за собой по траве; тренер в это время собирает кинутые на газон скакалки. Мы встречаемся с ним в центре поля. Солнце сжигает кожу.       — Я хотел поговорить с тобой, — говорит Леттерман. — О серьезных вещах.       Я выпрямляюсь, хвост мешка скользит в моих ладонях, потому что они вспотели. Леттерман крутит в руках свисток.       — Эти ребята из второго состава не так много играли в большой футбол. У них мало опыта.       Леттерман протягивает мне сумку-переноску для мячей. Мы оставляем мешок с конусами, скакалками и веревочными лестницами у выхода с поля и идем к ближайшим воротам.       — Ты, Эштон и Брюс — всё, что осталось от старой команды; от команды, которая громила всех на своём пути. Ты ведь осознаешь, как сложно вам будет играть с Орлами в полуфинале через две недели? — он достает два мяча из сетки и кидает их мне, попадая прямо в сумку. — Последние две игры — это не просто развлечение для молодежной команды, это настоящая борьба, от которой зависит твоё будущее. Ты ведь собираешься стать профессиональным футболистом?       — Да, сэр, — киваю я.       — Как собирались Айзек и Сэм, и Бен.       — Я понимаю, сэр, — я опускаю взгляд на свои бутсы, испачканные в грязи и траве.       — Вы с Кристианом — таланты; жаль, что он не любит футбол, а мог бы сделать карьеру, — он пинает еще один мяч, и я беру его в руки. — Я и сам не могу свыкнуться с мыслью, что все наши ребята… — тренер хватается пальцами за сетку и качает её из стороны в сторону. — Я даже не знаю, как правильно сейчас выставить схему, потому что 5-4-1 подходила вам больше всего. Особенно мне нравилось, как вы разыгрывали мяч с Майклом и Ричардом, а затем отдавали пас Кристиану. Никто не мог повторить этой связки! Никто не мог играть ей так же хорошо, как это делали вы.       Мы пересекаем целое поле к другим воротам. С моих коленей слезают гетры. Из школы слышится уже третий звонок.       — Во втором составе есть таланты, — теперь тренер держит сумку. — Например, Эдвард или Рэнди. Я хочу собрать их и вас с Эштоном, чтобы тренировать именно эту связку.       — Было бы неплохо, — я кручу мяч в руках; я смотрю на целое поле из ворот так, как смотрел на него Бен Милн.       — Но знаешь, что самое главное? Не связки или схемы, а то, как вы будете настроены. Я хочу, чтобы ты был идеальным капитаном, Джастин, — Леттерман улыбается. — Ради Майкла. Ради близнецов. Ради наших ребят, которые так страшно погибли.       Я долго смотрю на тренера, пытаясь увидеть в нем хоть каплю страха или сомнения, но он полностью уверен во мне, в выборе, который сделал, во всём, чего мы так долго и упорно достигали. Он улыбается мне, похожий на моржа, и протягивает свою мясистую ладонь. Я жму её. Я перевожу взгляд на трибуны.       По моей спине проходит холод, и мне хочется кричать от ужаса. Проходит некоторое время, прежде чем я осознаю, что на самом последнем ряду не может быть никакого Нейтана, это просто кто-то другой. На последнем ряду не может быть Нейтана. Он выстрелил себе в голову, он поднес дуло пистолета прямо ко рту.       Я окликаю тренера, тащащего за собой сумку с мячами через целое поле. Он оборачивается ко мне, а потом глядит на трибуны.       — Кристиан! — орет он человеку, сидящему на последнем ряду. — Вот это ты забрался на своих костылях! Может, в футбол тоже сможешь играть?       Я хватаюсь за штангу ворот. Ноги мои становятся ватными, руки слабеют. Кристиан машет мне ладонью. Я не могу перестать трястись от страха.

lxiv

      Мы с Кристианом толкаемся плечами с какими-то незнакомыми нам парнями, явно не из нашей школы, чтобы пройти вглубь чьего-то дома, какого-то двенадцатиклассника, капитана школьной команды по футболу. С тех пор, как нас приняли во второй состав, нас стали звать на все вечеринки, но эта была первой, на которой мы появились. Мы жутко боялись; у Кристиана даже тряслись пальцы, и в тот день он специально надел линзы, чтобы казаться круче; Кристиан не знал, что при любых обстоятельствах был бы крутым. Играл какой-то рэп, бил по ушным перепонкам, и мне всё время почему-то хотелось горбить свою спину, чтобы слиться с толпой, стать невидимым. Кристиан же шел, немного пританцовывая, то и дело цепляя чьи-то взгляды. Кто-то протянул нам пиво, и мы осушили стаканчики за один глоток. Мы встали тогда в середине гостиной, мой друг взглянул на меня, вскинув бровь, а я сказал:       — Давай свалим.       — Мы только пришли, бро! — воскликнул он, обнимая меня за плечи. — Найдем еще пива.       И мы пошли его искать, непонятно зачем, ведь оно было просто повсюду. Но мы двинулись куда-то в центр дома и набрели на черно-белую кухне со скользким кафелем. На ней мы наткнулись на Лори Джонсон, сидевшую на тумбе, качающую ногами в воздухе. Помню, что на носке её колготок у большого пальца была дырка. Лори сразу увидела меня и подозвала к себе, и мы с Кристианом, скользя, подплыли к ней.       — Крис, это Лори, — представил я её. — Она — мой репетитор по математике.       — Прикольно! — Кристиан пожал ей ладонь.       Она влюбилась в него в ту же секунду, это сразу было видно. Лори в то время казалась мне очень серьезной, сосредоточенной на учебе, и её никогда нельзя было подловить на какой-то шалости. Она действительно была пай-девочкой, которую все учителя ставили в пример всем другим девочкам. Я всегда думал, что именно та вечеринка в ней что-то изменила, именно любовь к Кристиану в ней что-то изменила.       — Почему ты тут одна? — спросил я, открывая бутылку пива, которое мне никогда не нравилось.       — Потому что у меня нет друзей, Бибер, — сказала она, улыбаясь.       Лори тогда постоянно улыбалась, заправляла ещё короткие светлые локоны за уши. Она очень смущалась при виде меня каждый раз, когда я приходил на занятия, а при виде Кристиана — так вообще.       — Мы можем быть твоими amigos! — воскликнул Крис; он постоянно кричал в тот вечер от переизбытка радости.       — Кем? — засмеялась Лори.       — Это испанский, — объяснил я, оглядываясь на ребят, заходящих на кухню. — Кристиан наполовину испанец.       — Вот как.       — Я предложил тебе быть нашим другом, — повторил он, крутясь под музыку. — Будешь нашим другом?       — Как по-испански будет: «я согласна»?       — Estoy de acuerdo, вот как, — исправился он, вытирая пену с губ. — Ты согласна. Это прикольно.       — Прости, Лори, это его первая вечеринка, — оправдываюсь я. — И он может быть нестерпимо глупым при виде красивой девчонки.       Она снова смеется. Она все ещё постоянно поправляет свои волосы. На её ногтях блестит розовый лак.       — Ему простительно. Нам тоже простительно. Это первый год старшей школы.       — Не сиди тут одна, ладно? — я положил руку ей на плечо. — Нам нужно найти наших ребят.       — Я буду в порядке, — она немного расстроилась, поняв, к чему я веду.       Мы с Кристианом направились искать ребят из команды по футболу, которые к этому времени обблевали практически весь задний двор и дорогущий диван в патио. А когда мы вернулись через час на кухню, Лори была все еще там, хотя утверждала, что тоже уходила веселиться. Мы втроем долго сидели на кухонном столе, поджав ноги, ели засохшие чипсы и разговаривали уставшими голосами, заплетающимися языками. Через какое-то время кто-то включил ту самую песню Рамоунс, которая стала значимой для всей нашей компании немного позже. Кристиан и Лори начали тогда танцевать, а я почувствовал себя слишком пьяным и слишком лишним, поэтому незаметно ушел. Мой вестибулярный аппарат издевался надо мной и не позволял идти нормально, поэтому как только я вышел в гостиную, я споткнулся о напольную лампу и полетел прямо лицом в ковер.       — Господи Иисусе, — прошептал я, лежа на полу.       — Это уж точно, — произнес рядом знакомый голос.       Я поднял глаза. Надо мной стояли Майкл и Хью. Они помогли мне подняться и посадили меня на диван. Я просидел с ними до утра, ожидая, пока Лори и Кристиан натанцуются. Я уснул, прижавшись к Майклу, вдыхая запах косяка, который раскуривал Хью рядом.       Так и началась жизнь в старшей школе, наша дружба с Лори и мой первый алкогольный опыт.

lxv

      Лори сжалась на пассажирском сиденье рядом со мной, её всю трясет от плача и холода, но она всё еще пытается притворяться, что всё нормально. От её длинных волос пахнет костром, а её куртка и её пальцы в крови, кровь под ногтями и на её щеке, и Лори трет ладони, чтобы стереть её, но ничего не получается.       — Что мне теперь делать, Джастин? — она не смотрит на меня. — Сойер скажет родителям, а те скажут полиции, тогда меня исключат из школы и…и… — она задыхается от рыданий.       Я крепко держу руль двумя руками, хотя мы никуда не едем. Мы сидим в моей темной машине, а там, снаружи всё еще горит костер, все еще гремит музыка, все еще обсуждают, что только что произошло.       — …Моя жизнь разрушена…       — Прекрати! — злюсь я и бьюсь спиной о спинку сиденья. — Ты ведь сама только что её разрушила. Зачем ты избила эту Кортни?       Лори всё же смотрит на меня, а я — на её потекшую тушь, на её красные глаза и дрожащие губы. Я беру ее ладонь в свою и осторожно целую её тыльную сторону.       — Ты можешь рассказать мне. Можешь ведь?       — Из-за Ханны, — вздыхает Лори, вытирая глаза. — Я просто защищаю Ханну.       — От чего? — я чувствую, как по спине катятся холодные капли пота.       — Ты знал, что Кортни — лесбиянка?       — Ты издеваешься? — хмыкаю я, отворачиваясь.       — Я серьезно! — нервно выдала она. — Я клянусь!       — И как ты защищаешь Ханну?       — Ты ведь знаешь, что это Кортни украла твои записки из шкафчика Ханны? — Лори наклоняется вперед. — Знаешь, что она пустила про тебя слух? А всё потому, что она влюблена в твою девушку.       — Какой ещё слух? — как-то потерянно отвечаю я.       Я вообще в тот момент готов был потерять сознание: голова сильно кружилась, в конечностях появилась странная слабость. Лори внимательно следила за моей реакцией.       — Про ваши отношения с Рой.       — Наши с Ханной отношения — тайна!       — О, прекрати, все о них знают, — Лори взмахнула рукой. — Это не самая смешная часть, Бибер. Слух заключается в том, что вы поспорили с Майклом, что переспите с пятьюдесятью девушками до выпускного.       И я действительно засмеялся.       — Кто-то видел, как вы с Викки целовались на Рождество, это еще больше внимания привлекло.       — Ты врешь, — тяну я.       — Кто-то видел, как Майкл и Ханна целовались через пару дней после Рождества в кинотеатре. Весь наш класс взбесился.       — Ты врешь мне! — я стучу по рулю. — Не смей мне лгать, Джонсон.       — Зачем мне это надо? — она трясет кулаком в воздухе. — На моих руках кровь гребанной Кортни Сойер, и я не собираюсь тебе сейчас рассказывать сказки. Есть у вас спор с Майклом или нет?       — Конечно, нет! — раздраженно кидаю я.       Мне кажется, что подо мной исчезает опора, и я падаю куда-то вниз.       — В любом случае, об этом узнала миссис Прэтт, а та рассказала матери Ханны. Во всём виновата Кортни.       — Убей её, — тихо и с ненавистью произнес я. — И Нейтана заодно.       — Нейтан по твоей части, — улыбнулась Лори, ища что-то в бардачке.       — Убьем их обоих.       Я закрыл ладонями глаза.       — Ханна действительно целовалась с Майклом?       — Вы тогда еще не встречались, — Лори нашла сухие салфетки.       Она плюнула на одну и стала оттирать кровь с пальцев.       — Можно убить и Майкла.       — И всю эту гребанную школу, — залилась Лори смехом.       Она сложила пальцы пистолетом, полностью открыла окно машины и стала «стрелять» по ребятам, танцующим у костра на этой заброшенной парковке.       — Одного за одним… — шептала она. — Всех до единого.

lxvi

      Я смотрел на свет, горящий в окнах, топтался на месте от холода, засунув одну руку в карман куртки, а другой стуча в дверь дома Ханны. Никто мне очень долго не открывал, поэтому я перелез через забор на задний двор и начал стучать во вторую дверь, стеклянную, наполовину занавешенную тюлем; я видел через него маму Ханны, смешивающую что-то в миске. В доме играла музыка. В доме горел свет. В этот дом меня не хотели пускать.       Я стукнулся лбом о стекло, и только тогда мать Ханны обратила на меня внимание. Точнее, думаю, заметила она меня давно, просто не хотела открывать. В эту секунду, когда я коснулся лбом двери, она её распахнула со словами:       — Не лапай стекло!       — Lo siento, — грустно произнес я, но постарался улыбнуться.       — Ты ещё и грубить вздумал.       — Это я извинился на испанском.       Она недовольно цокнула языком и поставила руки на пояс. Миссис Рой глядела на меня с какой-то нетерпимостью, будто я чертовски бесил её одним своим видом. Она даже топала ногой.       — Я пришел спросить, почему Ханны сегодня не было в школе.       Миссис Рой обернулась на писк духовки за своей спиной, прошептала себе что-то под нос и уступила мне дорогу. Я колебался всего пару секунд и всё же зашёл внутрь в теплое помещение, в котором пахло выпечкой и лимонным кремом. Миссис Рой в это время уже доставала из духовки коржи, а когда поставила их на стол и сняла рукавицы, то снова на меня посмотрела. В этот раз как-то спокойней, со смирением.       — Ханна целый день занята со своей пьесой.       — Я думал, сценарий уже готов.       — Она решила его немного переделать, — миссис Рой салфеткой промакивает лоб. — Сейчас она в больнице у Майкла.       Это меня подкосило. Миссис Рой прекрасно знала, куда надо давить, она и следила за моей реакцией.       — Она не отвечает на мои звонки. Я переживал.       Она кивнула, поджав губы, а потом снова начала размешивать крем. Я молчал. Музыка, казалось, стала играть громче.       — Пока вы меня не выгнали…я бы хотел извиниться.       Я должен был сделать это давно, еще до начала всего, еще до того самого дня, потому что сейчас я потерял уже слишком много времени. Мне просто не хватало смелости.       Миссис Рой отвлеклась, уже не с таким усердием перемешивала крем.       — Я не идеальный, — мои зубы стучали друг о друга; из открытой двери дует ветер. — Наверное, я ужасная пара для Ханны, потому что она заслуживает лучшего, и я понимаю это, но я не могу её оставить. И она не может оставить меня.       — Ну, конечно…       — Слухи, которые вы слышали, всего лишь слухи. Не было никакого спора между мной и Майклом. Я всегда хотел быть лишь с Ханной.       Миссис Рой прикрыла глаза.       — После всего, что произошло…       Она подняла лопатку и выставила её перед собой, заставив меня замолчать. Я замолчал. В мягком свете кухонных ламп мне было не так страшно, как было там, снаружи, в полной темноте апрельской ночи. Мы стояли с миссис Рой друг напротив друга, по разные стороны широкой барной стойки с мраморной столешницей, заляпанной тестом. Я разглядывал их кухню, но только не миссис Рой. Я стеснялся встретиться своим взглядом с её уставшим.       — Я злюсь на тебя за то, что ты подверг мою дочь опасности. Она не должна была встречаться с тобой. Если бы не ты, она бы не оказалась в то время именно в том месте, понимаешь? Она бы не была в шаге от смерти, если бы не ты.       Я кивнул. Я действительно понимал.       — Если ты любишь Ханну, хватит подвергать её жизнь опасности.       — Больше нет никакой опасности, миссис Рой, — нахмурился я и сжал в кулак ключ от своей машины.       — Ты — главная угроза для неё, Джастин.       Наши взгляды встретились. Мне казалось, что я стою не в теплой кухне, а в зале суда, где мне вот-вот должны зачитать смертный приговор.       — И дело даже не в тех слухах, которые распустила Кортни, — она обводит глазами кухню. — Дело в тебе самом.       Меня ведут по длинному коридору к электрическому стулу, и я не могу сопротивляться.       — Потому что ты в опасности, ты без этой опасности не можешь, тебе с ней жить легче, чем жить спокойной, обычной жизнью. И тебя это убивает, Джастин. Я не хочу, чтобы это убило и Ханну.       Я хотел возразить, но мой язык не слушался. Возможно, возражать было просто нечему.       — Она — единственное, что у меня есть. Пойми это.       Я кивнул, а миссис Рой на это только слабо улыбнулась.       — После выпускного ты должен с ней расстаться.       Я снова кивнул и проглотил обиду, от чего внутри меня стало неприятно жечь.       — Уезжай, пока Ханна не вернулась. Я не скажу, что ты был здесь, а ты не скажешь о моей просьбе, договорились?       — Как я могу её оставить? — я был загнан в угол, слёзы застыли в голосе; скоро они доберутся до моих глаз.       — Ты выкрутишься, — говорит миссис Рой безразлично. — Как ты всегда это делаешь.       Я выбежал из этого дома. Мне казалось, что на улице было теплее, чем там. Мне казалось, что я в него больше никогда не вернусь.       Я отъехал на некоторое расстояние от входа, чтобы Ханна не заметила мою машину, а сам ждал, когда она вернется домой. Я крепко держался за руль, кусал костяшки своих пальцев, стучал по обивке сиденья, кричал что-то нечленораздельное, лишь бы не выбежать, лишь бы не ворваться обратно в этот огромный, но практически пустой, дом, лишь бы не разгромить там всё до основания. Я пристегнулся. Ханна подходила к забору.       Она выглядела веселой: пела себе что-то под нос, шла быстрым шагом, почти что вприпрыжку. Ханна крепко прижимала к себе альбомные тетради. Дверь ей, конечно, открыла её мама. Они обнялись. Ханна исчезла за высокими стенами. Ханна Рой: только вернулась домой, зарядила телефон и увидела кучу твоих пропущенных. ты в порядке?

Вы: да, просто хотел узнать, почему тебя не было в школе сегодня.

Ханна Рой: я целый день была занята пьесой, прости меня

Вы: надеюсь, у тебя всё получится

      Она бы никогда мне не призналась, что была у Майкла. Она бы никогда не призналась, что он всегда был для неё важнее, чем я.

lxvii

      Я простоял в коридоре уже пятнадцать минут, сбежав с прошлого урока за некоторое время до конца, просто чтобы поймать Кортни Сойер, застать её врасплох. Я знал, что она помогает девочкам в студсовете во время первого урока, поэтому стоял и ждал, пока она выйдет. И она вышла, попрощавшись с подругами, и только тогда я схватил её за локоть и потащил к лестнице запасного выхода. Я закрыл за нами двери. Мы стояли почти в полной темноте, только свет из коридора проливался через полупрозрачное стекло на двери. Кортни не боялась меня, как если бы боялась Лори или Эмму. Она стояла, прижавшись спиной к поручням лестницы, быстро моргала и молчала. Я тоже молчал. На её брови виднелись наложенные после драки с Лори швы, у подбородка — под тональным кремом кровоподтёк. Я смотрел на Кортни Сойер и понимал, что никогда к ней раньше не присматривался, ее внешность никогда меня не привлекала, но что-то заставило меня в тот момент задержать взгляд на её глазах, на её чуть тонких губах. Кортни покраснела.       — Ты же слышала о нашем с Майклом Ньютоном споре? Хочешь стать моей пятидесятой девушкой?       Она опешила, но очнулась через пару секунд и влепила мне пощёчину. Я схватился за лицо.       — Ты чокнутый! — почти визжит она.       За нашей спиной звенит школьный звонок на перемену; скоро коридоры наполнятся учениками.       — Ты тоже! — яростно шепчу я. — Зачем ты выдумала этот бред? Ты ведь прекрасно знаешь, что нет никакого спора.       Кортни опускает взгляд и молчит.       — Отдай все мои записки.       — Я выкинула их.       — Хах?       — Я подала на Лори заявление в полицию, — вздыхает она, наматывая локон волос на палец.       Я чувствую, как мои глаза непроизвольно широко распахиваются. Я хочу схватить Кортни за плечи и хорошенько потрясти её, чтобы эти мысли вылетели из её головы через её уши. Но я также не хочу её касаться.       — Тебе нужно забрать заявление, — шепчу я, когда по ту сторону двери кто-то громко смеется. — Она отомстит тебе, Кортни.       — Ну и пусть, — она опять не смотрит на меня. — Пусть хоть убьет меня, но у меня хотя бы будут доказательства того, что это сделала она.       — Нет-нет-нет-нет, — не могу остановиться повторять я. — Ты не понимаешь, на что способна Лори.       — Серьезно? — она все же поднимает на меня глаза. — Джонсон уже избила меня. Что она сделает в следующий раз? Подожжет мой дом?       — Она может.       Кортни закатывает глаза и отступает от меня на шаг. В темноте её светлые, почти совсем белые, волосы кажутся единственным ярким пятном. Сама Кортни одета во все чёрное.       — Почему вы просто не можете от меня отстать?       — Но ведь это ты пустила слух обо мне и Майкле, — я ударяю пяткой по двери сзади себя. — Ты начала эту войну первой.       — Лори украла у меня Ханну. Теперь её крадёшь ты.       Я выпрямился. Кортни Сойер смотрела прямо в мои глаза, чтобы я наверняка заметил в её слёзы. Я заметил.       — Нельзя украсть человека, — я засовываю руки в карманы, мои ладони потеют. — Потому что человек тебе не принадлежит.       — Знаешь что, Джастин, — она как-то очень грубо и язвительно произносит моё имя, будто оно причиняет ей максимум дискомфорта. — Ханна предаст и тебя, когда ей предоставится возможность. Она сделает это, не задумавшись.       Кортни обходит меня, цепляя плечом, и собирается открыть дверь в школьный шум, но я успеваю схватить ее за запястье.       — Ты не просто так пустила этот слух. Ты хочешь, чтобы Ханна от нас отказалась, хах? Почему ты хочешь её вернуть?       Кортни тоже хмыкает.       — Потому что я люблю её.       — Я тоже её люблю, — я сжимаю её запястье сильнее, и девчонка тихо взвизгивает. — Не смей к ней подходить, поняла?       — Что ты вообще знаешь о Ханне?       — Достаточно, чтобы не доверять её тебе.       Кортни вырывается и выскакивает в коридор. Дверь за ней захлопывается, а я хватаюсь за голову, чтобы успокоить в ней свои мысли, готовые её буквально разорвать изнутри. Я сажусь на ступеньку лестницы. Я пропускаю следующий урок.

lxviii

      — Привет, Тень отца Гамлета, — усмехаюсь я и ударяю ладонью Нейтану между лопаток.       Он вздрагивает от страха. Он чего-то явно боится.       — Кого ты здесь караулишь?       Мы стоим в раздевалке у единственного окна, выходящего в Треугольник. Нейтан оборачивается ко мне, закрывая его спиной.       — Почему ты меня так назвал? — хмурится он.       — Ты всегда где-то рядом, — пожимаю я плечами. — Ну, знаешь, следишь постоянно за всеми.       — Ни за кем я не слежу.       — Хах? — смотрю я на него с подозрением.       — Вот именно.       — Хорошо поговорили, мистер Гамлет, — я сжимаю его плечо и отталкиваю от окна, чтобы выглянуть самому. — Смотришь за Эммой?       — Ты знал, что она принимает какие-то таблетки?       Я смотрю на свою подругу, сидящую на одной из лавочек спиной к нам, она смотрит на свою косметичку и трясёт её. Вдруг на лестнице я вижу ещё один силуэт.       — Ханна, — шепчу я.       Нейтан тоже высовывается в окно. В это время Эмма высыпает на ладонь три-четыре капсулы, открывает бутылку сока и запивает их.       — Нельзя запивать таблетки апельсиновым соком, — шепчет мне Нейтан. — Так можно и умереть.       — Хороший способ покончить с собой.       — Не очень, — жмёт он плечами. — Будешь корчиться от спазмов и блевать.       — А как лучше убить себя? — я говорю с ним, но смотрю на Ханну, так же внезапно исчезающую из поля зрения.       — Выстрелить себе в голову.       — У тебя-то оружия в доме полно, — вздыхаю я, смотря на Эмму, потирающую свои виски. — Как думаешь, зачем она это делает?       — Откуда мне знать? Она ведь твоя подруга.       — Но это ты за ней следишь…       Нейтан ударяет меня в плечо кулаком, а я тихо смеюсь.       — Да, слежу, но не потому, что я маньяк, а потому что я хочу найти к ней какой-то подход.       — Просто поговори с ней.       — Ты издеваешься, хах? — хмурится он, отходя от окна.       — Скажи, что ты видел её таблетки. Начни разговор, предложи помощь.       — Я точно буду выглядеть как маньяк, она подумает, что я за ней слежу.       — Но ты ведь и так следишь за ней! — я заливаюсь смехом.       Он снова меня ударяет, на этот раз немного сильнее, а я вдруг хватаю его руку и заламываю её за его спину. Мы с Нейтаном стоим на коленях, он смеётся, а я тяжело дышу.       — Я полностью доверяю тебе, понимаешь? — я отпускаю его и Нейтан садится на пол. — Поэтому я могу доверить тебе и Эмму.       Он поправляет растрепавшиеся волосы и осторожно кивает.       — У неё проблемы с учебой, Джастин, — говорит он через некоторое время. — Она очень нервничает.       — По ней не скажешь.       — Из-за таблеток — нет.       — Я поговорю с ней, а потом сообщу тебе, — все ещё тяжело дышу я. — А теперь вали из раздевалки, пока тебя тут не увидели ребята. У нас сейчас тренировка.       Я помогаю ему подняться, он хлопает меня по плечу, хватает свой рюкзак и исчезает за большими дверями.       Я так и не поговорил с Эммой. Ни в тот день, ни в один из других.

lxix

      — Мама стала чересчур заботливой в последнее время, — тихо говорит Ханна на той стороне. — Подкладывает мне всё больше и больше витамин перед каждым приемом пищи.       — Ты раньше редко о ней говорила, — тяжело дышу я, потому что лежу, свесив голову с кровати.       — Мне нечего было о ней раньше рассказывать, — грустно вздыхает она. — Мы просто не пересекались с ней. Разве что на кухне за завтраком или в машине, когда у неё было время подвести меня до школы.       — Как думаешь, если бы не то, что произошло, она бы была всё такой же безразличной?       — Если бы, — улыбается она. — Думаю, мама просто поняла ценность жизни. Не только моей. Всех.       — Кажется, ты счастлива, что она тебя теперь так опекает.       Мне хочется злиться. Мне хочется ненавидеть мать Ханны. Но как я могу ненавидеть человека за то, что он говорит правду?       — Пусть наверстывает, — хмыкает Ханна. — У нас с ней осталось не так много времени.       Мы молчим уютным молчанием. Я ложусь на кровать, как принято, и накрываюсь одеялом с головой.       — Я подумал, что Нейтан был бы идеальным Гамлетом, — вдруг говорю я, смотря в темноту.       Ханна даже закашлялась.       — Он убил всех, убил себя. Он был зазнавшимся идиотом, мечтающим о мести. В то же время, он завещал рассказать всем о его истории.       — А еще они оба были сумасшедшие.       — Нейтан не был сумасшедшим, — хмурюсь я. — Он был расстроен, ему было больно и…       — И он убил наших друзей, — резко произносит Ханна. — Я не хочу об этом говорить.       —       Каким докучным, тусклым и ненужным, — шепчу я. — Мне кажется, все, что ни есть на свете!       О мерзость!       — А ты ведь прав… — чуть слышно произносит она некоторое время спустя. — Он оставил тебя в живых, своего самого ужасного врага, чтобы ты…чтобы ты что? Рассказал всем о том, как сильно вы ненавидели друг друга? Об этом ведь и так знают.       — Чтобы я рассказал всем, как было на самом деле, Ханна.       — Было…что?       Наша дружба с Нейтаном, наши общие шутки, наши общие дела, наши бесконечные разговоры. Нейтан хотел, чтобы я рассказал правду о том, как он стал таким, каким стал, почему он пошел на убийство. Нейтан бы этого хотел. Но не для того, чтобы оправдать себя, а чтобы создать ещё одного виновного — меня.       — Как хорошо, что наша жизнь — не драма Шекспира, — ищу я подходящие слова.       Черная ночь пролезает в мою комнату через распахнутое окно. Ханна боится произнести хоть слово в трубке телефона.       — Что бы не случилось, Джастин, — начинает она. — Я всегда буду на твоей стороне.       — Почему? — с неким отчаянием спрашиваю я, прикрыв глаза ладонью.       — Потому что, я думаю, я люблю тебя.       Она мне никогда раньше не говорила этого. Я застыл в страхе спугнуть эти слова, будто если бы я двинулся хотя бы на миллиметр, они бы пропали, растворились в темноте. Но вот они, я их вижу — висят над моей головой, кружат, как мотыльки, освещают мою комнату.       — Это странно, — говорю я тихо. — Мне кажется, что всё это не по-настоящему.       — Наверное, любовь — это единственное, что осталось настоящим.       — И ты ещё говоришь, что наша жизнь — не сочинение сэра Шекспира? Только послушай, как ты рассуждаешь.       Ханна немного смеется.       — Вообще-то, это ты сказал. Но я действительно слишком много времени с ним провожу...       — Я не оставлю тебя, Ханна, — только и говорю я, хотя понимаю, что нагло вру.       Только вру я ей для её же безопасности. Мне становится нестерпимо жить с самим собой. Мне кажется, что моя ложь растворяет меня изнутри. Мне так много нужно ей сказать, мне во многом нужно ей признаться, на что у меня не хватает никакой смелости.       Я смотрю в тёмный потолок и мечтаю о том, чтобы он свалился на меня, чтобы мне не пришлось говорить слова, которые бы сделали Ханне больно.       Я вдруг представляю, что мы с ней — мотыльки, и следующий рассвет — наш последний. Только вот я знаю об этом, а Ханна - нет. Как мне стоит поступить? Стоит ли мне сказать ей, что мы умрем через пару часов? Стоит ли мне наполнить её жизнь чудесами, чтобы она постигла все её радости до того, как умрет?       Я бы спрятал её от этого рассвета. Я бы не позволил ей умереть.       — Джастин, — тихо зовёт она из темноты, и её голос — луч света. — Почему Нейтан не застрелил меня?       Я чувствую дрожь в своих конечностях.       — У него ведь был шанс. Почему он не сделал этого, раз хотел, чтобы ты мучился?       Я знаю ответ на этот вопрос. Точно знаю. Потому что если мы с тобой мотыльки, Ханна, то мы умрем оба, вдвоем. Другого варианта нет, и Нейтан это понимал. Он понимал, что если убьет Ханну, я тоже не смогу остаться живым. Это в его планы не входило.       — Не думай об этом, — только отвечаю я. — Всё уже позади.       Я отключаю звонок. На стены моей комнаты ложатся первые лучи солнца.