Мотыльки

lxx

      Кортни снимает с сэндвича упаковку из фольги и протягивает его мне, но я машу ладонью. Мимо нас бегают первокурсники средней школы, то и дело их смех в нас врезается. Кортни снова протягивает мне сэндвич, и на этот раз я его кусаю.       — Я так люблю кафетерий весной, — улыбается она; её волосы развевает ветер, и они лезут в мое лицо. — Здесь, правда, он меньше, чем был в нашей школе, но так даже уютнее, да?       Я киваю.       Вокруг нас летают первые мотыльки, встречающие весну. Кортни пытается поймать насекомое, а я хватаю её за запястье и долго не отпускаю.       — Тебя кто-нибудь уже пригласил на выпускной?       — Я его устраиваю, — качает головой Кортни. — Мне некогда думать о другом.       — Как считаешь, Ханна хотела бы пойти со мной?       Кортни забирает от меня сэндвич и как-то по-доброму улыбается.       — На днях она зашла в наш студенческий совет, чтобы поговорить о билетах на свою пьесу, так Кэрри сразу завела свою пластинку о выпускном. Ханна сказала, что это не главная цель в её жизни, но она была бы рада.       — Серьезно?       — Только придумай что-нибудь оригинальное, — вздыхает Кортни. — Она этого достойна. Чего-то особенного.       Я обнимаю Кортни за плечи и немного качаюсь с ней из стороны в сторону.       — Ты знаешь, что с оригинальностью у меня плохо. Я даже нормально тебе отомстить за всякие слухи не смог.       Кортни смеется.       — Лори зато постаралась.       — Мне её не хватает.       — Мне жаль, что мы так и не смогли объясниться друг с другом; потеряли много времени.       Я сжимаю плечо Кортни.       — Но ты поможешь мне?       — Ты ещё спрашиваешь!       Она убирает мою руку со своего плеча, когда во двор школы выходит одна из её одноклассниц, но все ещё держит её в своих руках. Она касается линии жизни, проходящей через мою ладонь.       — Эмма сказала, что я очень рано умру, — вдруг вспоминаю я. — Себе она никогда не гадала.       — Почему? — Кортни закрывается от солнца своей ладонью.       — Она не верила в это.       — Наверное, это действительно лженаука, — пожимает она плечами.       — Предсказания для Алисии сбылись.       Кортни вдруг поникла, собиралась что-то сказать, как её вдруг прервал звук школьного радио; голос Кэрри Волт разносился по уличному кафетерию и детской площадке нервной волной.       — Бибер, Джастин срочно к директору!       Я обернулся к Кортни. Её лицо вдруг побелело. Кэрри повторила объявление. На меня смотрели и оглядывались абсолютно все вокруг.       — Что ему надо от меня? — я застегиваю свой портфель и спрыгиваю с холодного парапета.       — Ты что-то натворил?       — Нет! Я на реабилитации.       — Какой ещё? — хмурится Кортни, заставляя меня медлить.       — Своей собственной, — отвечаю я, а над моей головой все ещё проносится голос Кэрри. — После стольких жертв.       — Которые создал не ты! — кричит она мне вслед.       В конце коридора я вижу своего отца. Он крепко сжимает ручку своего портфеля.

lxxi

      Мы с Эммой сидим на крыше сарая Джейдена, освещаемые светом, льющимся из открытых дверей дома. Эмма курит и считает звезды; она говорит, что они — пепел её сигареты, прилипший к небу. Эмма может вести себя странно, но только при тех людях, которым она очень доверяет. Каким-то образом я стал тем человеком, которому она может рассказать все свои секреты (Лори тоже досталась эта честь). Эмма смотрит на ребят, рассевшихся на диване в гостиной, а потом кладёт голову мне на плечо:       — Угадай, кто ко мне начал клеиться.       — Надеюсь, этот кто-то не в нашей команде, потому что у нас очень напряженная ситуация сейчас, отвлекаться на красивых девчонок просто некогда…       Эмма смеется, а когда она смеется, то морщит нос. Я указываю ей на это, а она закрывает лицо ладонями.       — О, боже, — шепчет она. — Я больше никогда не буду улыбаться!       Я подталкиваю её плечами. Эмма расслабляется. Качает ногами в воздухе. Там, в гостиной, ребята включают вечных Рамоунс.       — На самом деле, из команды мне нравятся некоторые ребята, — медлит Эмма. — Например Бен Милн…       — Да, у него крутые руки, — хмыкаю я. — Могла бы предсказать ему что-то.       — …Или ты.       Мои брови непроизвольно ползут вверх, а глаза начинают болеть от того, как широко я их раскрыл. В груди что-то щемит.       — Что, прости?       Эмма снова закуривает.       — Нейтан пригласил меня в кино на следующие выходные.       — Это…это круто, — я давлюсь собственной слюной. — Сходи с ним. Ты должна сходить.       — Он ведь придурок, — фыркает она, постоянно щелкая зажигалкой.       — Нет…думаю, он забавный.       Я смотрю на Лори и Кристиана, скачущих по мягким бежевым диванам. Ветер залетает мне под куртку.       — Забавный равно придурок, разве нет?       — Эмма! — я забираю у неё сигарету. — Чего ты хочешь от меня?       — Чтобы ты ревновал, — улыбается она.       Я не улыбаюсь ей в ответ. Я напуган такой решимостью. Я хочу скрыться где-то далеко от её грустного взгляда, отчаявшегося.       — Ты ведь это не всерьез?       — Конечно, нет, — взмахивает она рукой.       Эмма отворачивается от меня и смотрит перед собой. Свет идеально ложится на её прекрасное лицо, которое вдруг морщится, как если бы Эмма хотела заплакать. Через минуту она действительно плачет.       — Они думают, что я шлюха.       — Кто? — как-то обеспокоенно спрашиваю я, непривычно для себя.       — Все. Ты знаешь, что написано на стенах женской раздевалки? Знаешь?       — Наверное, что-то плохое, если это тебя расстраивает.       — Плохое… — сжимает она зубы; её лицо больше не такое идеальное. — В этих записях столько ненависти, столько злости, как будто я виновата в том, что красива! — она вытирает слезы кулаком, не позволяя им литься по щекам. — Они считают меня легкомысленной и глупой. А я даже не знаю, как доказать им обратное.       — Ты не должна никому ничего доказывать, — щурюсь я. — Ты — это ты.       — Я нравлюсь тебе? — она резко поворачивается ко мне.       Наши лица в нескольких сантиметрах друг от друга. И я был первым, кто потянулся за поцелуем. На губах Эммы был липкий блеск с клубничным запахом. Этот запах еще долго будет ассоциироваться у меня с этим поцелуем. Долгим и медленным. Ладонь Эммы была на моей щеке, моя — на её бедре. Мы резко отстранились друг от друга, когда песня в доме перестала играть.       Джейден выбежал к нам во двор и сообщил, что они собираются заказать пиццу.       — А вы чего такие испуганные? — смеется он. — Неужто я застал вас врасплох?       — Иди в дом, а, — я прикрыл глаза ладонью.       — Это было полное помутнение рассудка, — прошептала мне Эмма. — Всё из-за полнолуния. Сегодня полная луна.       Она похлопала меня по плечу и спустилась с крыши. Я чувствовал странную эйфорию, но не такую, словно я был влюблен в свою подругу и мечтал её поцеловать, но такую, как будто исполнилось мое самое странное и тайное желание.       Я сидел там и смотрел в небо. Среди ярких звёзд висел полумесяц. Я смеялся сам над собой.       На следующий день я подошел к Эмме во время ланча, когда коридоры уже пустовали, а шум голосов все еще слышался где-то неподалеку. Эмма складывала свои учебники в шкафчик и выглядела очень радостной. Я взял её за руку.       — Ты чего? — она не выдернула ладонь, но отпрянула от меня, будто я болел чумой.       — Я хотел поговорить с тобой насчет поцелуя и…       — Какого поцелуя? — со смешком спросила она.       Мне стало так стыдно, что мои щеки покраснели. Я буквально чувствовал, как ухожу под землю.       — Между нами ничего никогда не было, — она взмахнула волосами и закрыла свой шкафчик. — Ты идешь на ланч?       Она выглядела в ту секунду действительно глуповатой; хлопала ресницами, надула губы, намазанные клубничным блеском, и выглядела не так, будто презирает меня, но так, будто надо мной злобно усмехается.       Эмма ушла. Она шла по этому коридору и ни разу не обернулась, чтобы дать мне какой-то знак или сказать: «расслабься!». Я стоял там, как полный идиот, чувствовал себя подавленно. Лори называла это состояние «раздавленный грузовиком». Я чувствовал себя именно так.       Мы больше никогда с Эммой к этому не возвращались. Мы притворялись, что всё идет своим чередом. Но ни она, ни я не были в порядке. И мы больше никогда не оставались наедине.

lxxii

      Я закрываю за собой дверь кабинета директора и облокачиваюсь о неё спиной, иначе мои ноги не выдержат тяжести моего тела. В коридоре начинается настоящая шумиха, причём я замечаю, что шумят ребята из моей старшей школы, а не те малолетки, которые на меня вечно пялятся. Я отхожу от двери и встаю на средину коридора, оглядываясь вокруг. Толпа собирается как во время дороги почета. Я пытаюсь найти в ней хоть одно знакомое лицо, но оно находит меня само. Эштон бежит ко мне, проталкиваясь через толпу и подняв кулак в воздух, а за ним ковыляет Кристиан.       — Джастин! — орет Брукс. — Мы на втором месте в таблице! Мы на втором месте в таблице!       Он повторил это ещё черт знает сколько раз, а потом полез ко мне обниматься. Я похлопал его по спине. Кристиан, стоявший немного поодаль, улыбался своей широкой улыбкой.       — Тренер вывесил списки на доске, — показывает Эштон куда-то назад, в место сосредоточения учеников. — Он объявит составы позже, но мы-то уже можем догадаться, кто играет и кто капитан, а!       Мне очень не хотелось расстраивать его. Он увидел что-то такое в моем лице, от чего посуровел. Я кивнул Кристиану. Тот подошел ближе и нахмурился. Он сразу понял, что что-то не так.       — Повязка на матч полуфинала — твоя, — говорю я Эштону первым делом.       Он заливается краской, у него даже язык начинает заплетаться:       — Как это…чего это ты…       — Я не смогу играть в этом матче. Вы ведь сможете справиться без меня, Эш?       — Что произошло? — он даже не моргает.       — Эмма оставила какое-то письмо, которое они сейчас называют завещанием.       Шум толпы медленно затихает. Эштон с какой-то досадой глядит на меня, будто это я умер в тот день, а он стоит над моей могилой и смотрит вниз, в выкопанную яму. Кристиан хватает меня за плечо, будто только что собирался упасть.       — Она знала, что Нейтан собирается сделать, — я говорю настолько тихо, насколько могу. — Она знала об этом ещё за два месяца.       — Причем здесь ты? — ахает Эштон.       Каждый проходящий знакомый считает своим долгом поздравить меня с проходом в полуфинал, а я стою и думаю, как хочу удариться головой об один из этих громких железных шкафчиков и потерять память.       — Потому что она обвиняет меня, — я сжимаю ладони в карманах спортивной куртки. — В её письме столько доказательств того, как я издевался над Нейтаном, что можно спокойно завести уголовное дело за доведение до самоубийства.       — Они не сделают этого, — качает головой Кристиан. — Он убил двенадцать человек!       — Но у него ведь должен был быть мотив, так? — я смотрю то на Эштона, то на Кристиана, потому что никак не могу сфокусировать взгляд; если сделаю это, то сойду с ума от страха и напряжения. — Его мотивом был я. Эмма меня крупно подставила.       — Эмма мертва! — Кристиан ударяет костылем по кафелю. — Её доказательства больше не имеют смысла.       — К сожалению, к мертвым прислушиваются больше, — вздыхаю я. — Я терроризировал эту школу все четыре года, и директору ничего не стоит, чтобы встать на сторону Эммы и её обвинений.       — Почему она сделала это? — Эштон трет подбородок. — Вы ведь были друзьями.       — Видимо, мы ошибались, — я смотрю в потолок. — Видимо, мы не были друзьями.       Дверь кабинета открывается. Мой отец, совершенно бледный и заметно постаревший, молча берет меня под локоть и уводит от ребят. Я оборачиваюсь на них и произношу одними губами: «никому не слова». Кристиан кивает. Эштон хватается за свою голову.

lxxiii

      — Я слышал, вы ходили с Эммой на свидание.       Мы с Нейтаном идем вдоль дороги. За его спиной — огромный рюкзак, набитый украденными компьютерными платами и чем-то еще для полных здаротов, от чего я постоянно над ним шучу. Нейтан не обижается. Он вообще никогда на меня не обижается.       — Если честно, это было не свидание, — он чешет затылок. — Это было похоже на театр одного актера.       — И какого?       — Мисс Эммы Пиколт.       Я смеюсь. Я наступаю на лучи апрельского солнца, лежащие на тротуаре.       — Она постоянно болтала, пытаясь произвести впечатление. И произвела! Она невероятная!       Нейтан говорил о ней так, словно она — Мона Лиза, сошедшая с полотна. Он взмахивал руками, постоянно смеялся. Он был счастлив.       — Я хочу пригласить её ещё раз, — выпаливает он. — Не думаю, что очень ей нравлюсь, но я готов подождать.       — Не знаю, — пожимаю я плечами, будто меня спрашивали. — Никогда не видел, чтобы Эмма с кем-то встречалась. У неё свой мир, понимаешь? Она вообще на астрологии повернута.       — Я знаю. Наши знаки зодиака совместимы на девяносто семь процентов.       Мы останавливаемся на светофоре, и я смотрю на Нейтана взглядом, который называется: «ты сейчас серьезно?!»       — Она промыла тебе мозги, — говорю я.       — Да, но я даже не против этого. Так что… — он трясет рюкзаком. — Ты не будешь злиться, если я приглашу её куда-нибудь снова?       — Почему я должен злиться?       Светофор впереди нас мигает, предупреждая о переходе.       — Не знаю, — смущается Нейтан. — Я просто хочу быть уверен, что нашей с тобой дружбе и вашей с Эммой ничего не помешает.       — Хочешь спросить разрешения — спрашивай у Лори.       — О, нет, — он вскидывает руки вверх, словно хочет сдаться. — В эту степь я не лезу.       Я смеюсь.       — Лори — не степь, она — зона арктических пустынь.       Нейтан заливается смехом.       — Тогда никто не должен об этом знать, ладно? — говорит он, успокоившись.       — Конечно, — вежливо улыбаюсь я. — Всё в твоих руках, бро.       Мы расходимся в разные стороны на одном из перекрестков. Я долго смотрю ему вслед. Нейтан смотрит в небо.

lxxiv

      Я знаю, что папа злится на меня, даже если этого не показывает. Его не выдает ни одна мелочь: он спокойно ведет машину, улыбается шуткам с радио, его руки и плечи расслаблены. Однако я все равно чувствую это напряжение между нами, как будто еще немного и мы взлетим на воздух вместе с этой машиной и захватим с собой ударной волной еще сотню человек и бизнес-центр, который мы только что проехали. Я боюсь заводить разговор первый, поэтому жду удара от отца, но он тоже молчит. Его молчание убийственно. Я сразу представляю, как он во время этого молчания придумывает план по расчленению моего тела и составляет схему ближайшего леса, в котором меня похоронит. Даже не леса, парка. Вот так сильно он злится на меня.       — Я все эти четыре года отдавал огромные деньги в фонд школы, чтобы директор не вызывал тебя по любому поводу, а ты отплатил мне… — он резко останавливает машину, так что мне приходится выставить руки вперёд и схватиться за панель, чтобы не удариться о неё лбом. — Кем ты стал, Джастин? Что с тобой произошло?       Я сжимаюсь на сиденье и смотрю в окно на толпы людей, отбивающих ногами панели тротуара. Что их заботит? Что происходит с ними?       — Я никогда не верил ни одному учителю, ни директору, никому из тех, кто говорил мне, что ты избиваешь того паренька просто потому, что он был не таким, как ты. Чем вы отличались?       Мои щёки краснеют.       — Может, у него был не такой богатый отец? Может, он разбирался в компьютерах, и поэтому ты над ним смеялся? Он был умнее тебя? Почему ты заставил его прийти в школу с оружием и расстрелять всех твоих друзей? — последние слова он прокричал мне прямо в лицо.       Его слова были пощёчиной. Я схватился за лицо.       — Почему ты довёл его до самоубийства? — он стукнул по рулю. — За что?!       — Потому что он практически довёл меня!       Мой крик ударился об окна машины, и остался на них эхом, отпечатком. Мне казалось, что воздух вибрирует. Он стал горячим от злости, тяжёлым от гнева. Мой отец смотрел впереди себя. Мой отец плакал.       — Есть у тебя какое-то объяснение? Расскажи же мне, что произошло.       Я поджимаю губы и качаю головой. Я смотрю на черные точки в небе, оказывающиеся стаей птиц, кружащей над парком впереди. Я вспоминаю, что Нейтан жил рядом с этим парком.       — Меня посадят в тюрьму?       — Нет.       — Что со мной сделают?       — Ничего, — выдыхает отец и заводит мотор, немного успокоившись. — Это просто навсегда останется на твоей совести.

lxxv

      — Всем тихо! — орет Майкл, стоя на столе в гостиной.       Голоса огромной толпы медленно затихают, по большой комнате разносятся смешки. Я стою рядом с Айзеком Куком, который «незаметно» подливает виски в мой стаканчик с колой. Я убираю его руку, а он смеется, как черт, и наливает алкоголь уже Бену Милну. Около тридцати ребят, находящихся в этот момент в гостиной, устремили свой взгляд на Майкла, держащего в руках кружку с рисунком Винни Пуха. Мы застыли в ожидании.       У стены напротив меня стоят мои лучшие друзья, о чем-то весело переговариваются. Я ловлю на себе взгляд Ханны, чьи волосы смешно растрепаны; она улыбается мне, пока Эмма, совершенно идеально выглядящая, шепчет ей что-то на ухо. Я краснею, когда Эмма вдруг смотрит на меня. Я задерживаю взгляд на её розовой помаде.       — В этом году у нас есть шанс взять кубок, — начинает Майкл, умудряясь смотреть на каждого в этой комнате. — Нам не нужно второе место, нам нужно вырваться вперед. От победы нас отделяет только матч с Пантерами. И мы победим! — кричит Майкл. — Потому что каждый из нас заслуживает первое место, потому что мы — настоящая команда!       Кристиан, сидящий передо мной на диване, весело улюлюкает.       — Потому что у нас самые лучшие и преданные болельщики! — и Майкл осушает свою кружку.       Мы повторяем за ним, и толпа сходит с ума: все кричат и прыгают, и выпивка расплескивается на нашу одежду. Я успеваю схватить Майкла за руку, пока его не растащат на куски веселые девушки. Он обнял меня и растрепал мои волосы ладонью, так что они теперь торчали в разные стороны.       — Ты должен забить гол в матче с Пантерами, понимаешь? — тихо говорит он. — Если забьешь, агенты схватятся за тебя, как за добычу.       — Я не хочу быть добычей, я хочу быть охотником, — и я рычу.       Майкл смеется. Ханна в конце комнаты танцует с Эммой, от которой у меня мурашки по коже. Я больше не знаю, как её воспринимать.       — Только не ввязывайся ни во что, ладно? — строго смотрит он. — Не убей никого.       — Ты ведь знаешь, я не люблю драться.       Майкл вскидывает бровь; конечно, он не верит моей болтовне.       — Остался один матч, Бибер, — мы смотрим на гостиную, полную наших друзей. — Он многое не решит, но твое будущее — точно, хотя бы наполовину. Если выиграем этот, то в следующем году обязательно возьмем кубок страны.       — Ты же будешь и в следующем году меня точно так же подбадривать?       — Я буду рядом и через год и через два, буду приходить к тебе во снах и орать на тебя, чтобы ты играл лучше.       — Я не хочу видеть тебя в своих снах, — смеюсь я. — Договоримся на том, что ты хотя бы мне смс-ки писать будешь.       Мы пожимаем друг другу руки. Майкл снова лохматит мои волосы, а я толкаю его в толпу, и парень бросается в пляс.       — Поздравляю с победой!       Я резко оборачиваюсь на испугавший меня голос. Ханна заправляет локоны, спадающие на ее лицо, за ухо. В свете желтых тусклых лампочек её темные волосы кажутся медными. Я поправляю её кофту, которая немного открывает её плечо.       — Не хочешь потанцевать? — улыбается она.       — Откуда такая смелость, Рой? — хмыкаю я и тащу её к себе, так что мы оказываемся в середине гостиной внутри кучи танцующих ребят.       — Эмма посодействовала.       Меня даже начало мутить. Я прижался к Ханне, вдохнул запах её волос и закружил её в танце под какую-то нелепую песню. Я делал всё, чтобы забыть об Эмме. Я делал всё, чтобы она не попадалась мне на глаза, но она всегда была рядом. Она была моей подругой. Она была одной из нас. Она была моим страшным сном.       Я обнимал Ханну. Я представлял перед собой Эмму.

lxxvi

      Мы с Ханной наконец лежим вместе на моей кровати, которая всегда казалось слишком большой для меня одного. Мы лежим лицом друг к другу, очень близко, чтобы в кромешной тьме друг друга видеть. Она касается пальцем моей скулы, и я сжимаю челюсть.       — Вы ведь были хорошими подругами с Эммой, да?       Ханна убирает руку и закатывает глаза.       — Ты только что все испортил, — шепчет она. — Да, мы были хорошими подругами. Ещё вопросы?       — Не злись.       Я осторожно целую её. Ханна и не злилась. В последнее время она вообще вела себя со всеми очень дружелюбно, заботливо; постоянно улыбалась и заговаривала со всеми первая. Я видел её глаза напротив и думал о том, как изменился её взгляд.       — Мы всегда как-то пытались поделить Лори, ревновали друг друга, но когда я оставалась с ней наедине, я понимала, что наши споры бессмысленны, что Эмма такая же прекрасная, как и Лори, что я должна гордиться своими подругами.       — Она правда тебе нравилась? — мы переплетаем пальцы вместе.       — Наверное, — Ханна отводит взгляд. — Да, мне было уютно с ней. Иногда она делала что-то экспрессивное, странное, но я могла на неё положиться.       — Она сказала, что я рано умру.       Ханна тихо усмехается.       — И ты поверил в это?       — Ты знала, что она встречалась с Нейтаном?       Ханна застывает. Её зрачки не двигаются, сами глаза становятся будто стеклянными. Я чувствую, как подрагивают её пальцы в моей ладони.       — Долго?       — Нет, — я шуршу подушкой, качая головой. — Пару месяцев. Нейтан добивался её с апреля прошлого года. Он в ней души не чаял.       — Откуда ты знаешь? — она сжимает мою руку.       Я прикрываю глаза, чтобы не видеть оттаявший взгляд Ханны — удивлённый, немного рассерженный.       — Скорее всего, Эмма отказала ему. Нейтан стал «анонимом», Нейтан стал за ней следить, чтобы отомстить.       — Откуда ты знаешь, что они встречались? — голос Ханны становится тверже. — Эмма сама сказала?       — Написала, — вздыхаю я. — Она написала все в записке за день до тринадцатого марта. Она посвятила её мне.       Глаза Ханны наполняются слезами, но она не позволяет им литься по её щекам.       — Что еще там было написано?       — Мне отдадут её только после экспертизы.       Ханна прижимается ко мне всем телом. Я целую её голые ключицы.       — Я хочу знать всю правду, — говорит она, дрожа в моих руках. — Мне надоело жить в неизвестности. Мне надоело гадать, почему мои друзья были застрелены и почему я осталась живой. Я устала.       Я глажу её по волосам, и Ханна немного остывает. Она цепляется за каждое моё слово, пытаясь услышать в нем хоть какую-то подсказку. Но я боюсь говорить ей правду, а до выпускного осталась ровно неделя. Я должен буду расстаться с ней. И пока время не пришло, пока у нас ещё есть эти длинные дни, я обнимаю её и думаю о том, что никогда бы не хотел её отпускать.       Утром я подчиняюсь солнечным лучам, желающим меня разбудить, и ещё сонным взглядом оглядываю комнату. Я поворачиваюсь, чтобы увидеть перед собой спящую Ханну, но натыкаюсь лишь на пустоту. Я подскакиваю. На подушке лежит зеленый стикер: «я не могла уснуть, но не хотела будить тебя; во сне ты постоянно что-то шептал и над чем-то смеялся. Увидимся в школе».       — Когда ты успела сбежать? — звоню я ей.       Ханна на той стороне тихо хохочет. До меня доносится шум воды и голос её матери.       — Если хочешь, можешь забрать меня, и поедем вместе.       — Конечно, — я чешу затылок. — Я сейчас буду.       Я снова валюсь на кровать. Я совершенно забываю, что сегодня, по договоренности с Кортни, я должен был пригласить Ханну на выпускной. Я забываю, что кроме этого, кроме обычной привычной жизни, я числюсь в списке Эммы в качестве виновного в смерти тринадцати, вместе с Нейтаном, человек. И я должен за это ответить.       Я прикрываю глаза. Я касаюсь перебинтованного плеча пальцами. Рана больше не саднит.

lxxvii

      Директор смотрит на меня исподлобья, будто я его главный враг, а затем медленно протягивает мне какую-то бумажку.       — Твоё рекомендательное письмо, — говорит он, устраиваясь поудобней в своем кожаном кресле, которое ему подарил мой отец на прошлую Пасху. — Твой тренер вынудил меня его написать.       — Почему сейчас? Я ведь ещё не сдал экзамены.       Я сжимал в руках конверт, и скоро уголки его стали мокрыми от моих вспотевших ладоней.       — Так будет лучше, Джастин, — кивает директор.       — Вы ведь не исключаете меня? — мой голос немного дрожит.       Директор усмехается и отрицательно качает головой. Через некоторое время он ставит локти на стол и очень серьезно смотрит прямо мне в глаза.       — После выпускного тебе нужно будет скорее уехать отсюда, ясно? Тебе не нужны проблемы с той стрельбой, ты и так пострадал, — он кивает на бинт, виднеющейся через мою футболку. — Я разговаривал с родителями Эммы Пиколт, и они не имеют претензий на твой счет. А я говорю: «раз нет претензий, зачем вы тогда принесли сюда эти записи?», они только пожимают плечами. Бедные, бедные родители… — он пару секунд смотрит в окно на ярко-зеленые листья деревьев. — Я отдал рекомендательное письмо тебе именно сейчас, чтобы после выпускного ты не колебался с отъездом. Я не хочу тебя задерживать.       — Сэр… — я проглатываю ком, застрявший в горле. — А могу я прочесть записи Эммы?       — Не стоит тебе.       Но он почти ломается под моим умоляющим взглядом:       — Это навредит тебе.       — Что может быть ещё хуже? — слабо улыбаюсь я.       — Оно сейчас в полиции, ты ведь знаешь об этом? Как только мне разрешат его увидеть, я сразу отдам твоему отцу. Пиколты были не против этого.       Я киваю и встаю со своего места, а ноги меня почти не держат. В последнее время мне все тяжелее сдерживать в себе страх и волнение. Я оглядываю кабинет директора, а тот в последнюю секунду окликает меня.       — Ты правильно сделал, что отказался от игры, — он трет подбородок. — Тебе нужно разобраться с происходящим. Как можно раньше. Ты ведь не передумал?       — Нет, сэр.       — Они очень хотят тебя увидеть.       — Понимаю, сэр, — я держусь за ручку двери и мечтаю сбежать.       — Передай родителям Нейтана от меня привет. Если они захотят его получить.       Я киваю и пулей вылетаю из кабинета.       Меня не удивила очередная толкучка в коридоре; слишком часто она собиралась. Меня не удивили и взгляды, направленные на меня, будто я — свидетельство второго пришествия Иисуса. Меня удивило то, что в центре этого импровизационного круга стояла Ханна, сложив руки на груди, а рядом с ней — Кортни, облокотившаяся плечом о шкафчик моей девушки. Ханна улыбалась. Я как будто сразу все понял. Толпа, как по сигналу, начала скандировать: «вы-пу-скной». Я почувствовал себя невероятно маленьким и смущенным, будто я стоял перед огромной аудиторией голым. Ханна опустила руки и подошла ко мне. Она положила ладони на мою шею и произнесла:       — Конечно, да.       Как если бы я делал ей предложение руки и сердца. Я, естественно, понимал, что происходит. Кортни просто сделала всё за меня. Но я не мог понять, что. Мне мешали люди. А Кристиан, появившейся вдруг из неоткуда, протянул мне сзади огромный букет цветов, и я отдал его Ханне. Я знал, что она не очень любила внимание, вычурность, но я видел, как она была счастлива. В тот момент, казалось, ничего больше не существует: ни рекомендательного письма в моем рюкзаке, ни договоренности с директором, ни слез, ни предательств, ни смерти. Была лишь улыбающаяся Ханна, стоящая передо мной с букетом тюльпанов. Я ее обнял. А Кортни, стоявшей все это время рядом, показал большой палец и произнёс одними губами: «спасибо».       Толпа медленно поредела. Кортни и Кристиан тоже исчезли. А мне было интересно, как именно выглядело это предложение. Поэтому я задержался после звонка на урок, соврав Ханне, что должен зайти к тренеру. В последнее время я часто врал Ханне, но не мог ничего с этим поделать. Когда коридоры стали абсолютно пустыми, я заметил, что линией к шкафчику прикреплены записки. Я сразу побежал по ним, как по линии направления, к самому началу. У входа в школу висел плакат, с которого всё и начиналось, с разноцветной надписью: «Пойдешь со мной на выпускной? Прежде чем дать ответ, я хочу напомнить, почему тебе стоит согласиться». Я бы сам до такого никогда не додумался. Записки, прилепленные к шкафчикам, были теми, которые Кортни однажды стащила из шкафчика Ханны. Она, конечно, отобрала самые лучшие — признания в любви, пожелания доброго утра, шутки и комплименты, всё, чем мы жили с Ханной с января по март. Всё, что нас скрепляло вместе. Я шёл по длинному коридору, касался пальцами каждого стикера, стучал костяшками пальцев по железным шкафчикам, так что был окружен тяжелым звуком. Но шёл я легким шагом, наступая на солнечные лучи, расплесканные по полу. Я вспоминал, как всё начиналось, и понимал, что не хочу, чтобы это когда-либо заканчивалось.       Последняя записка висела на шкафчике Ханны. Это была даже не записка, а большой вопросительный знак. Я улыбался. Мне хотелось улыбаться. Я был так счастлив, что не слышал ничего вокруг. Даже шаги Кортни. Она меня напугала.       — Ты — чудо! — я обнял её.       — Не за что, — она похлопала меня по спине. — Но я все-таки думала, что ты мне немного поможешь.       Я долго копаюсь в рюкзаке, чтобы достать из него рекомендательное письмо. Всё это время Кортни смотрит на меня, не отрываясь.       — Меня задержал директор.       — Тебя исключают? — ахнула она, смотря на закрытый конверт.       — Нет, — я начал отдирать пальцем точку от вопросительного знака. — Он просто не хочет, чтобы я задерживался после выпускного.       — Надеюсь, ФБР тебя не объявит в международный розыск.       Я усмехаюсь и забираю письмо обратно. Я даже не могу представить, что в нём написано.       — Как мне отблагодарить тебя? — я киваю на записки.       — Просто сделай Ханну счастливой, — уверенно произнесла Кортни. — И не попади за решетку.       — Я постараюсь.       Мы стоим в пустом коридоре, между нами — метр расстояния, куча совместных воспоминаний, слёз и криков. Я держу ладонь Кортни в своей, и она сжимает её пару раз. Мне почему-то кажется, что ещё ничего не потеряно, что впереди — целая жизнь, что я обязательно со всем справлюсь.       Когда Кортни уходит, оставляя меня наедине с собой, я снова начинаю бродить по коридору. На глаза мне попадается стикер с надписью: «Красота в глазах смотрящего…». Я вдруг вспоминаю Рождество. Я вспоминаю, что этот почерк принадлежит не мне, эта фраза и то, чему она была посвящена. Вместе с моими записками Кортни однажды украла записку Майкла, которую Ханна всё это время хранила в своём шкафчике.

Вы: как поживаешь, Майкл?

Майкл Ньютон: Ем через трубочку.

Вы: я не хочу ссориться, как у нас было принято, но я должен сказать тебе, что у нас больше нет борьбы за Ханну

Вы: она моя

Майкл Ньютон: Она не может принадлежать тебе, потому что она человек, а не вещь.

Вы: с каких пор ты так думаешь? раньше думал по-другому. разве она больше не «добыча для льва»?

Вы: с каких пор ты начал её уважать?

Майкл Ньютон: С тех самых, как она практически ночует в моей палате.       На меня вдруг накатывает приступ истерического смеха. А когда я прекращу, то почувствую внутри себя дыру, сквозную, как будто из меня вынули часть.       Все-таки, мне ещё со многим предстоит разобраться.       Мой взгляд падает на мемориальную доску, сделанную моими одноклассниками. Фотографии ребят, моих друзей, на ней были сделаны для выпускного альбома. Среди них не хватает фото Нейтана. Среди них не хватает и моего фото.       Я выбегаю из школы, пока меня не стошнило на блестящий от чистоты пол. Я сгибаюсь над мусорной корзиной, а над моей головой трещит звонок с урока.       Мне почему-то вдруг кажется, что я слышу рядом с собой голос Эммы: «не расслабляйся, Джастин, твоя линия жизни имеет кучу ответвлений». Я вытираю рот ладонью и ложусь на газон. Небо кажется мне очень низким. «Врагов у тебя много?» Я радуюсь тому, что уроки проходят внутри здания, что до ланча еще очень далеко. «Ну, ладно, не переживай так. Если что, я всегда защищу тебя».