Мотыльки

lxxviii

      Родителей Нейтана за четыре года старшей школы я видел всего пару раз: они заходили к директору, когда я сидел у того в кабинете. Мама Нейтана была довольно молодой, отчего однажды я подумал, что это его сестра, а отец Нейтана — крупный человек во всех смыслах: и в высоту, и среди своих подчиненных. Они назначили мне встречу в кофейне, в которой я раньше не бывал. Она вся была кремового успокаивающего цвета, тихо играл современный джаз (такую музыку обычно услышишь в супермаркете), а людей было не так много и сидели они по углам, будто чего-то боялись. Родители Нейтана сидели у окна и пили кофе, не прикоснувшись к своим десертам. Сначала я встал у их столика, дождался, пока они обратят на меня внимание. Его отец поднялся сразу же. Он пожал мне руку, и хватка была его сильной, рука, как будто, железной. Миссис Фарелл предложила мне сесть. Когда я взглянул в её лицо, я очень удивился; она постарела лет на десять. Я сел напротив них. Мистер Фарелл заказал мне капучино и, дождавшись, когда уйдёт официант, положил руки на стол и сказал:       — Будь с нами откровенен.       Я осторожно кивнул.       — Мы только хотим знать, почему.       — Почему Нейтан сделал это?       — Почему он был на это готов. Мы знаем о тебе. Нейтан много о тебе говорил. И мы не понимаем, почему случилось то, что случилось.       Я потёр мокрые ладони о штанины джинс. Я не решался смотреть в выплаканные глаза родителей, встречаться с их потерянным, грустным взглядом. Нейтан говорил обо мне? Считал ли он меня своим другом? Гордился ли он нашей дружбой?       — Я разозлился на него, потому что он чуть не испортил мне жизнь, — я смотрю на кофе, который только что поставили передо мной. — Я решил испортить его. Отомстить.       — Что именно он сделал? Нам важно знать.

lxxix

      — Последний месяц школы! — Кристиан носится по коридору, раскинув руки в сторону; он то «взлетает», то «опускается», как самолет. — Лето! Лето! Лето!       — Еще сорок дней, клоун, — Лори кидает в него пустую бутылку из-под колы.       — Лето! Лето! Лето! — скандирует он, барабаня по шкафчикам.       Лори оборачивается ко мне, сидящем на полу, и закатывает глаза. Я смеюсь.       — Он не часто бывает таким счастливым, так что дай ему немного свободы, — мы сидим плечо к плечу. — Тем более, у нас важнейший матч через восемнадцать дней.       — А если он упадет и подвернет ногу? — вздохнет Лори.       — У него стальные ноги, — подмигиваю я подруге. — Когда во время игры его кто-то по ним пинает, он даже не чувствует.       Лори мне, конечно, не верит. Она продолжает наблюдать влюбленным взглядом за Кристианом. Я указываю ей на это, за что она хлопает меня по плечу. Над нашими головами звенит звонок. Мы встаем с пола и смотрим через стеклянные панорамные окна на улицу, с которой ученики тянутся внутрь школы. Из треугольника выбегает Хью с зажженной сигаретой, за ним — смеющийся Майкл. Я машу им ладонью, а они одновременно салютуют мне и снова начинают смеяться.       — Ты идешь на урок? — спрашивает Лори.       Я замечаю Нейтана, сидящего на парапете с Тимати Корнером. Они что-то бурно обсуждают, но когда замечают, что двор школы опустел, то хватают свои рюкзаки и спрыгивают на землю.       — Мне нужно зайти в туалет, — говорю я, когда вижу Эмму, бегущую в конце коридора к лестнице. — Скажи старику, что меня задержал директор.       — Он точно поверит, — говорит Кристиан, идя впереди. — Ты ведь постоянно у директора.       Я толкаю его на бегу и несусь за Эммой, скрывшейся на втором этаже. Я обязан был с ней поговорить, потому что произошедшее практически месяц назад мучило меня, не давало мне спокойно с ней общаться, не давало мне спать или просто видеть её в коридоре. Мысли об Эмме стали ненормальными. Я как будто был заложником Стокгольмского синдрома, если бы Эмма была маньяком, а я жертвой, в неё влюбившейся. Но когда я поднялся на второй этаж, я уже не видел её, конечно, она зашла в класс, и искать её по кабинетам было бы абсолютной глупостью. Я уже хотел возвращаться, как увидел в приоткрытой двери мужского туалета Дерека Симонса, сидящего у раковин. Я зашел внутрь и плотно закрыл дверь, услышав где-то в коридоре шаги.       Волосы его были растрепаны, как всегда, и похожи на солому; его рубашка была в крови, капающей с его разбитой губы. Он немного дергался от плача, но упорно продолжал что-то рисовать в своём альбоме. Дерек не заметил, как я вошёл в уборную. Он посмотрел на меня лишь тогда, когда я специально кашлянул. Взгляд его был не испуганный, но такой, будто его застали врасплох. Именно так все и было.       — Что тебе надо? — резко спросил он, прижимая к груди альбом, чтобы я не увидел рисунков.       — Руки помыть, — тихо сказал я и встал к раковинам.       Я включил воду, ледяную, и она обожгла мне пальцы, так что я резко закрутил кран, и вода с моих рук капала на белую керамику. В отражение зеркала я увидел приоткрытый рюкзак Дерека, полный стеклянных бутылок.       — Что это? — я не смог скрыть удивления.       Дерек подскочил и закрыл свой рюкзак, роняя на пол альбом с рисунками. Я успел подхватить его, прежде чем Дерек опомнился. Я до сих пор храню в голове то, как он выглядел: испуганный, загнанный в угол мальчишка.       — Это план школы? А в рюкзаке у тебя…коктейли Молотова? Что ты задумал?       Дерек Симонс, что на год старше меня, выше по росту, но меньше по массе тела, меньше по силе духа, трусливее, стоял передо мной, вжавшись в холодную стену уборной, и трясся, как флаг на ветру. Я смотрел в его глаза и не видел ничего, кроме злости; животной злости, будто он хотел вгрызться в мое горло своими зубами, но очень этого боялся. Я держал альбом над своей головой вытянутой рукой. Мне показалось, что я теряю сознание, когда кулак Дерека прилетел мне в челюсть. Я действительно его почти потерял. Альбом вылетел из моих рук, я схватился за скулу.       — Что с тобой не так, фрик? — заорал я.       — Почему это со мной что-то не так? Может, дело в вас? Может, это вы сумасшедшие? — он тёр кулак, которым меня только что ударил.       — Я никогда не делал тебе ничего плохого, — мой голос становится очень тихим, но он все равно разносится эхом по большой комнате. — Я вообще тебя никогда не трогал.       — Именно поэтому я взорву тебя первым, — зашипел он. — Потому что бездействие хуже действия.       Я толкнул его, прежде чем он смог сказать что-то еще, и Дерек ударился головой о стену сзади с такой силой, что сразу потерял сознание. Но я бил его и бил, пока от его лица не осталась кровавая масса, пока его руки и ноги не согнулись, пока на его белоснежной футболке не появились следы от моих кроссовок и его крови. Я бил Дерека Симонса, как не бил никого и никогда. Его и самого никогда так не били — это я понял позже; его всегда толкали, обзывали, насмехались, но его никогда не избивали, потому что он не заслуживал жестокости.       Я был первым. И во мне было много страха; он вырывался через удары, отдавался скрипом зубов, выступал через пот на моем лбу и над верхней губой. Я боялся и пытался оправдать себя этим. Я боялся, и кровь Дерека капала на хлоркой вымытый пол. Я не боялся, что убью его, я думал, что он сейчас встанет и убьет меня. Это была не самозащита, это была настоящая трусость. Я всю жизнь теперь буду бояться.       И если бы не Нейтан Фарелл, я бы убил Дерека. Нейтан был тем, кто оттащил меня от парня, чье лицо уже нельзя было узнать. Я рыдал на руках у Нейтана, пока он смывал с моих ладоней кровь ледяной водой. Он пообещал никому не говорить.       — Ты можешь не переживать, — Нейтан держал меня за плечи, прижав к ряду шкафчиков в коридоре. — Я разберусь с этим.       Он вытер кулаком мои слёзы и снова меня встряхнул. Я кивнул головой, высморкался в рукав своей кофты и схватил с пола рюкзак, когда Нейтан меня отпустил.       — Иди на урок, — мягко сказал он, и я, не колеблясь, в ту же секунду побежал по лестнице на первый этаж, постоянно спотыкаясь о свои развязанные шнурки.       Когда я сидел за партой, то заметил на носках кроссовок капельки крови. Я начал оттирать их, плюнув на пальцы, когда в класс ворвались двое полицейских вместе с нашим директором. Я сжимал край парты и смотрел только впереди себя, потому что мне казалось, что если я столкнусь взглядом с кем-то из ребят, то они сразу все поймут. Директор тихо подошёл ко мне и дернул меня за локоть. Я медленно встал с места, прижимая к себе мешковатый рюкзак, смотрел все ещё вниз, на свои кроссовки, испачканные кровью Дерека Симонса, пытался не трястись от страха и не плакать от стыда. Я шёл, как на убой. Директор сжимал своими толстыми пальцами мой локоть; казалось, кровь не поступает в предплечье.       Помню, что когда меня тащили через двор школы, собралось вокруг куча учеников; некоторые выглядывали из окон. Я упирался ногами в землю, и подошва кед стиралась об асфальт, мои колени были разбиты, потому что я постоянно падал на зло полицейским, рычащим на меня на глазах у половины школы. Они схватили меня за кофту, и воротник её душил меня, так что я задыхался и корчился, а в это же время, с другой стороны школы в машину скорой помощи грузили Дерека, пришедшего в себя, с сотрясением мозга и переломанными костями. Меня стукнули о полицейскую машину, прижали, чтобы обыскать и надеть на мои запястья наручники. Один из копов прижимал мое лицо к багажнику, и я смотрел на лица моих друзей, стоявших в первом ряду этого полукруга. Ханна кричала:       — Оставьте его!       Лори держала её за плечи. Полицейский бил по моим ногам.       — Вы же делаете ему больно! — у Ханны даже срывался голос.       Эмма, стоящая рядом, крепко прижала её к себе, чтобы Ханна не видела, как меня затаскивают в машину, закрыла ей уши, чтобы она не слышала сирены. Я схватился за свою голову, когда мы отъезжали от школы. Я рвал свои волосы.       А когда через неделю я вернулся в школу, первым делом я подошел к Нейтану, прижал его к стене черного выхода из здания, схватив за горло и прошептал:       — Ты обещал мне. Обещал, что никому не расскажешь.       И он заплакал.       — Я не дам тебе теперь спокойно жить, ублюдок, — я сильнее сжал его горло, и лицо Нейтана покрылось красными пятнами. — Слышишь меня?       В отличие от него, я своё обещание выполнил.

lxxx

Ханна Рой: если поторопишься, успеешь на матч.

Вы: вряд ли я приеду

Ханна Рой: мы с Кристианом на шестом ряду!       Я сжал переносицу. Голова раскалывалась после разговора с родителями Нейтана. Стоило мне только объяснить им ту ситуацию, как мама его заплакала, а отец трясущимися руками расплескал всё кофе на стол и на свою белоснежную рубашку.       — Я виноват, — говорил я, взяв ладони его матери в свои. — Я виноват в том, что произошло с Дереком, в том, что позже делал с Нейтаном, во всём, что произошло тогда в спортзале. Я виноват во всём этом хаосе, именно я его начал, потому что однажды оступился. Но я не просил Нейтана принести в школу оружие и не я расстрелял двенадцать учеников. Я никогда не думал, что так получится.       Его мать, конечно, вырвала свои руки из моих и дала мне пощечину. Я не смог ничего ответить.       — Ты просто избалованный, наглый, убогий мальчик, который запутался в себе, — резко произнесла она, стоя надо мной. — Ты убил нашего сына и ты убил собственных друзей. Тебе нести эту ношу до конца своей жизни…       У неё началась настоящая истерика, и мистеру Фареллу пришлось вывести её из кофейни и запереть в машине, где она проплакала всё время, что мистер Фарелл разговаривал со мной на улице.       Он был не очень правильно сложен, как Нейтан: такие же широкие плечи, немного асимметричное лицо, кривоватая улыбка, такой же грустный, тоскливый взгляд, будто он был постоянно чем-то озабочен. Они были похожи, как две капли воды, только его отец был немного выше, лицо его имело более резкие черты. Я смотрел, как оранжевое закатное солнце ложится лишь на одну сторону его лица, другая остается в полной темноте из-за стены кофейни. Мистер Фарелл долгое время смотрел на меня, пытался залезть внутрь, чтобы покопаться в моих чувствах и эмоциях, может, хотел понять, врал ли я ему. Нейтан тоже любил так делать: подолгу разглядывать собеседника, вычислять его слабые и сильные стороны, придумывать, с чего начать разговор, чтобы если не поразить, то просто немного удивить своим словом. Я стоял там, освещаемый точно так же с одной стороны, пытался унять дрожь в пальцах, спрятав их в карманы куртки, и разгадать мистера Фарелла в ответ, но всё, что я имел — слёзы на глазах из-за холодного вечернего ветра.       — Нейтан был одинок, — произнес он тихим, низким голосом. — Несмотря на то, что он дружил с Тимати, он часто сидел дома, уставившись в книгу или в пособие для поступления в колледж, о котором он мечтал. Нейтан был вспыльчив, неаккуратен, мог говорить о вещи, которая его поразила, днями напролет. Он мог злиться и крушить свою комнату, кричать на нас с его матерью, ругаться со своим лучшим другом и прогуливать школу. Нейтан был зол на несправедливость, на грубость; он замазывал синяки, которые ты ему оставлял на лице, тональным кремом, ходил медленно, чтобы мы не замечали, что он хромает, мало ел и почти не улыбался, когда ты выбил ему один из задних зубов. Нейтан иногда был невыносимым, но мы любили его, — он остановился на пару секунд, чтобы ветер не забирал его слова с собой. — Но он никогда бы не предал тебя, потому что он считал тебя своим другом. И он никогда бы не решил взяться за оружие, если бы на это не было причины.       — Какая именно причина Вам нужна? — скривился я, и на плечи мои тяжелым грузом упали его слова.       — Ты заставил его убить себя.       — Но ему никто не давал право убивать других.       — А у тебя было такое право? Убивать Нейтана? Или Дерека Симонса?       Солнце зашло за полупрозрачные облака и стало совсем темно. Тусклый свет из кофейни, заполнившейся людьми, лился на тротуар, на котором мы стояли.       — Я не убивал их…       — Ты уверен? Ты разрушил их психику до основания, — он постучал пальцем по своему виску. — Ты уничтожил всё, что внутри них, уничтожая то, что было снаружи. Не ты нажимал на спусковой крючок, но дал в руки ему это оружие, ты буквально произнес: «теперь ты должен отомстить мне», будто тебе этого хотелось. Я не оправдываю Нейтана, мне больно, мне тяжело признать, что мой сын — убийца двенадцати детей, которые были ни в чем не виноваты, и я никогда не смогу простить его за то, что он сделал с ними и с остальными жертвами, что он сделал со своей матерью, что он сделал со мной. И в первую очередь, я не смогу простить ему то, что он убил и себя. Видимо, это было легче, чем нести ответственность. И я никогда не смогу простить тебя, Джастин, — он сжал свою челюсть пальцами. — Я не смогу простить тебя за то, что ты сейчас жив.       Я больше никогда не видел его родителей.       Я сидел на том тротуаре, пока солнце скрывалось за горизонтом, пока из кафетерия не ушел последний посетитель, пока двери самого кафетерия не закрыли железной цепью с железным замком.       Я сжимал свои запястья, смотря вперед, на пустую дорогу, представляя, сколько раз Нейтан ездил сюда со своими родителями пообедать, сколько всего он им рассказывал, может, именно обо мне. Может, именно за тем столом у окна он впервые сказал: «Джастин — мой друг». Может, через несколько лет он впервые сказал: «у меня депрессия из-за Джастина». Может, он в этом никогда им не признавался. Я сидел там, дрожа от холода, представляя, как в свой последний вечер дома Нейтан достает из отцовского сейфа свой пистолет, винтовку и коробки пуль, как он запихивает их в свой рюкзак.       Я вспомнил его взгляд, брошенный на меня, сидящего на футбольном поле, за десять дней до тринадцатого марта. В тот день я и представить не мог, что может произойти, что творится у него в голове. Я вспомнил нарастающий крик: «фрик! фрик! фрик!» с последних рядов, передающийся вперед, стоящего на сцене Нейтана, потерянного, не знающего, куда ему деться, чтобы скрыться от этих голосов.       Я ударил себя по лицу. Ещё и ещё раз. Я не мог принять реальность, происходящую вокруг меня. Я пытаюсь избавиться от свинцовых слов мистера Фарелла, обернувшего меня в эту металлическую плёнку, из которой я не могу выбраться. Я весь трясусь, как если бы у меня был приступ эпилепсии.       Я прихожу в сознание, когда уже лежу на этом самом тротуаре и смотрю в звездное небо. Я вспоминаю запах Эммы и её теплые ладони на моей шее. Я так хотел от неё избавиться, что не заметил, как быстро она исчезла. Если бы в эту секунду со мной был Джейден, он был лёг рядом, посчитал бы со мной звезды, предложил бы выпить пива и обязательно бы сказал: «Это временно. Всё временно, кроме этого неба». А Лори бы позвонила мне, перебивая все разговоры, сказала бы, как скучала, даже если мы не общались всего двадцать минут, спела бы оперу из «Кошек», приехала бы, только чтобы обнять меня и уткнуться носом в мою грудь.       Но я убил их. Я протянул Нейтану пистолет. За ним оставалось всего-то нажать на спусковой крючок. Но если бы он не хотел, он бы не сделал этого, ведь так? Если бы он сомневался, он бы отдал мне это оружие назад. Но «если бы» больше не работает, и случилось то, что случилось. Случилось двенадцать смертей, четверо жертв, слезы, плачь, порох в носу, железный запах крови, застывшей на полу спортзала, обмякшие тела, сирены скорых и полицейских, крики, крики, крики, белые стены больницы, умирающий на моих глазах Майкл, плачущая за моей спиной Ханна, пуля в моем плече и самоубийство Нейтана. Я не уверен, слышал ли кто его последние слова, но я слышал. Я точно знал, что он хотел сказать. Эти слова предназначались мне.       Я смотрел на Полярную звезду, самую яркую, и чувствовал невероятное жжение в своем плече. Я лежал на холодном тротуаре. Из уголков моих глазах по вискам в волосы текли мои слёзы. Я сжимал вибрирующий телефон в руках. Кристиан Берг: МЫ В ФИНАЛЕ!!! Кристиан Берг: Эштон забил победный гол! Кристиан Берг: !

Папа:

завтра Пиколты отдадут нам копию записей Эммы.

Ханна Рой: поздравляю с проходом в финал, даже если ты не играл в этом матче, ты — незаменимая часть команды. ребята без тебя очень устали, но они справились. я горжусь ими. и горжусь тобой. Ханна Рой: ещё один шаг вперед к новой жизни! Ханна Рой: завтра выпускной вечер, не забыл? Ханна Рой: буду ждать тебя в семь вечера у своего дома. Ханна Рой: я люблю тебя.       Я продавливаю экран пальцем, а затем кидаю телефон куда подальше, решив выместить на нём всю злость, во мне скопившуюся. Я слышу треск, с которым он касается земли.       Я бросаю свою машину у этой кофейни, застегиваю молнию ветровки до подбородка, засовываю руки в карманы и смотрю на мир через пелену застывших на ветру слёз. Впереди меня — часть города, в которой я бывал всего пару раз, пустая дорога и темная ночь.       Я бью всё на своем пути: мусорные баки, столбы дорожных знаков, витрины мелких магазинов. Я иду так долго, что от усталости и холода не чувствую своих ног. Через сколько секунд умирает человек, пустивший пулю себе в рот? Чувствует ли он её металлический вкус на своем языке? Я смеюсь. Пустой город не смеется в ответ.       Я дохожу до места перед самыми высокими домами в нашем крошечном городке, сажусь на холодный парапет в нескольких метрах от закрывшегося магазина, которым управлял отец Тимати Корнера, смотрю на зажигающиеся огни в высотках напротив. Я складываю пальцы пистолетом. Я стреляю по стеклам окон, и в моей голове они разбиваются со звуком, с которым лопаются от удара лампы в коридоре нашей школы, с которым наступаешь на стекло, лежащее на полу, с которым получаешь пулю в плечо.       Я съезжаю вниз, уже сижу, облокотившись об этот самый парапет спиной.       — Больше ничего не будет, — разговариваю я с ветром. — Будет только смерть.       Однажды я превратил жизнь Нейтана в ад. Теперь он превращает в ад мою.       — Сукин сын! — кричу я. — Даже будучи мертвым ты всё портишь. Ты даже не смог спокойно умереть! Тогда дай спокойно умереть мне! Дай умереть мне!       Некогда звездное небо покрывается тучами. Я чувствую первые капли дождя на своем лице.       — Это ты мне так отвечаешь? Это ответ «нет»?       Мой голос срывается, и я больше не могу его контролировать. И на мой осиплый крик из закрытого магазина выходит незнакомый мне мужчина. Он садится передо мной на корточки и протягивает плед. Я узнаю его, даже если никогда его не видел.       — Привет, Джастин, — улыбается он, но голос его беспокойный.       — Здравствуйте, мистер Корнер, — тихо отвечаю я, укрыв пледом ноги.       — Тебе нужна помощь? — он оглядывает меня с ног до головы, пытаясь понять, ранен ли я, а затем всматривается в глаза, думая, что я под какими-то веществами.       — Нет, мистер Корнер, — нервно проглатываю я, видя в его глазах мертвое тело его сына.       — Если хочешь, я могу позвонить твоему отцу.       Я вижу тело Тимати, и из дыры в его груди льется кровь; он был уже давно мертв, когда мы его нашли, но мне отчаянно хотелось разбудить его. Я вижу его кроссовок, слетевший с ноги, вижу его спокойный взгляд, направленный в небытие. В его глазах отражались яркие лампы.       В глазах мистера Корнера отражается боль всего мира.       — Я дойду сам, — говорю я, вставая и протягивая ему плед. — Спасибо Вам.       Он хлопает меня по спине в знак прощания. Когда я отхожу от него на достаточное расстояние, я кричу:       — Простите меня!       Он оборачивается, но ничего не отвечает.       — Простите меня, — еще раз говорю я, но уже не ему, уже куда-то в пустоту.       Я сбежал от грустного взгляда, я сбежал от сломанного человека; я не мог вынести присутствие мистера Корнера, чьего сына убили первым. Убил его же лучший друг. Я не мог вынести той вины и жалости, что зрела в моей груди. Я бежал и бежал, сбегая от каждого, кого знал. Но единственным человеком, от которого я хотел убежать, являлся я сам.       Но я понял слишком поздно. От себя нельзя убежать. От себя нельзя скрыться. За сколько секунд человек, пустивший пулю в свою голову, умирает?       Я пытаюсь убежать от себя. Я бегу навстречу самоуничтожению. Я бегу навстречу темной ночи, единственной встречающей меня с объятиями.