Мотыльки

lxxxi

      Викки все еще лежит под капельницей, но выглядит уже лучше: пропали мешки под глазами, она питается фруктами и иногда шутит. Но её волосы ломкие, и она больше не пытается замазать тональным кремом свои синяки под глазами, не красит губы яркой помадой; она не хочет теперь казаться тем человеком, которым никогда не была, но которым ей очень хотелось когда-то быть. Она держит мою ладонь, потому что теперь не может держать свои ладони раскрытыми, ей всегда нужно сжимать их в кулак или сжимать что-то внутри, потому что ей кажется, что кто-то может схватить ее за руку и утащить. Она почти чувствует себя в безопасности. На её глазах убили её парня.       — Все знали про наши отношения с Дэнисом, хотя мы почти не показывали их на публике, — некоторое время назад за неё дышал аппарат искусственной вентиляции легких, но теперь её слова не пропадают в его шуме. — В некотором роде, это было из-за тебя и из-за нашего поцелуя на Рождество. Мне пришлось сказать Дэнису, что это были лишь слухи, и я никогда тебя не касалась.       — Ты мне нравилась в первые два года старшей школы, — я потираю костяшки её пальцев. — Я хотел тебе признаться в этом, но боялся.       — Однако ты не побоялся признаться в своих чувствах Ханне, — улыбается Викки, наматывая на палец свои волнистые волосы, которые раньше всегда завивала, чтобы они были совсем кудрявыми. — Значит ли это, что к ней у тебя чувства были настоящие?       Я пожимаю плечами, а потом касаюсь лбом плеча Викки, потому что мне хочется почувствовать её тепло, но кожа у нее холодная, как фарфор.       — Я уже не знаю, какие чувства настоящие, а какие просто издеваются над моим разумом.       — Наверное, нам всем надо чувствовать немного меньше, чтобы стало легче.       Я не спрашиваю у Викки, почему она пыталась покончить с собой, не спрашиваю, вспоминает ли она о тринадцатом числе, скучает ли по Дэнису или по своим друзьям, по нашей школе и совместным воспоминаниям, потому что я прекрасно знаю ответы на все эти вопросы. Мне стоит лишь взглянуть на неё, чтобы в полной мере ощутить то, что ощущает она. Раньше Викки выглядела так, будто она готова покорить мир и может сделать это в любую секунду, но сейчас она выглядит уставшей, измотанной, как будто мир — это больше не то, что ей нужно.       — Дэнис часто рассказывал, как Лори подтягивала его по некоторым предметам, про Ханну, которая считала за него на математике. Он так любил тебя и твою компанию, — Викки не плачет, потому что у неё нет на это сил. — И он очень любил футбол.       — У него был талант, — соглашаюсь я, смотря на дрожащие ресницы своей подруги. — Вчерашний матч и следующий мы будем играть в черных повязках.       — Скажи пару слов перед началом, — попросила она, сжав мою ладонь. — Скажи что-нибудь о них, но не так, будто они мертвы, а так, будто они просто куда-то далеко уехали. Так легче справляться.       — Как думаешь, куда они уехали?       — В Бразилию, — улыбается Викки, и на её нижней губе немного рвется кожа, так что выступает кровь. — Ребята бы хотели в Бразилию.       — Кто на карнавал, а кто в Маракану*, да? — улыбаюсь я в ответ.       — Мне кажется, я уже не хочу ехать с ними, — вдруг произнесла она. — Я должна остаться здесь.       — Это правильное решение, — я встаю, чтобы обнять её. — Нам ещё очень рано.       Направляясь к выходу из больницы, я прошел мимо палаты Майкла. Я остановился на пару секунд у большого окна, через которое было видно его кровать и самого Майкла, смотрящего в потолок, и постучал по стеклу. Он вздрогнул, повернулся на меня, и ни один мускул на его лице не дрогнул. Майкл смотрел на меня безразлично, совершенно пустым взглядом; мне даже показалось, что он меня не узнает, может, совсем не видит. Когда он снова лег прямо, я увидел покраснения на его бинте, в том месте, куда попала пуля. И я побежал за медсестрой.

lxxxii

      Кристиан поправляет мой галстук-бабочку, потому что пока я ждал Ханну, успел его перекрутить и развязать и выглядел «не прикольно», как сказал мне мой друг. Мы втроем: я, он и Ханна (в длинном платье нежно-голубого цвета) стояли у выхода на задний двор средней школы, смотрели на плакат: «Выпускной вечер 2013», на розовые и серебряные шары и ждали, пока настанет наша очередь протягивать билеты четырнадцатилетним ребятам, которых одели в одинаковые костюмы и посадили у входа для проверки каждого заходящего.       — Ваши билеты, пожалуйста, — совсем незаинтересованно произнес парень, протягивая ладонь. — Часть денег с покупки билета пошла на помощь семьям погибших ребят в стрельбе тринадцатого марта. Также вы можете приобрести значки с эмблемой старшей школы или поддержать «Львов», школьную команду по футболу, прошедшую в финал впервые за пять последних лет.       Он проговорил это как на автомате, без запинок, но довольно медленно, и тогда я понял, почему образовалась такая очередь. Он оторвал штрих-код от наших билетов и дал их нам обратно, так что мы наконец выбрались из душного коридора на улицу, где мы раньше не бывали, потому что нас просто не пускали.       Задний двор был разделен на три зоны: банкетные столы с темно-розовыми скатертями, сцена с прилегающим танцполом и место для фотографий со стендом-эмблемой нашей школы. Там же поставили мемориальную доску с фотографиями наших ребят; под ней лежали свежие цветы. Тихо играла музыка, мигали фонарики и огоньки, ученики собирались в кучки, смех звучал все громче, очередь появилась у стенда для фотографий, кто-то налегал на еду. А мы всё стояли, оглядывались и совсем не понимали, что нужно делать. Если бы не Кортни, появившаяся из неоткуда, не всунула нас в очередь фотографироваться, мы бы не сдвинулись с места.       Потом нам кто-то протянул бокал шампанского, и ещё один и ещё, нас закружило в танце, солнце над нами садилось, и огни казались всё ярче, отражались в наших глазах, и ладонь Ханны все крепче сжимала мою ладонь. Мы наелись до отвала, наделали фото для Инстаграма и Фейсбука, поговорили с каждым, кто хотел с нами поговорить, поделили, в самом незаметном для чужих глаз месте, на пятерых косяк Хью, подрыгались под песни Рианны и Дафт Панка и сели за один из столов, поставив на него локти. Мой пиджак был обклеен стикерами наших «Львов», в бокале пенилось шампанское, а Кристиан, куда подальше выкинувший свой костыль, чтобы нормально танцевать, положил голову чуть ли не в свою тарелку с бисквитным тортом. Мы смотрели на ребят, болтающих вокруг, танцующих под тихо играющую Пинк, и у нас совсем не было сил что-то обсуждать. Мы просто переглядывались и улыбались. В наши уставшие лица всмотрелись проходящие мимо Хью и Эштон.       — Кажется, для вас двоих выпускной — последняя возможность оторваться, как следует, — Хью тыкнул в нашу с Кристианом сторону; тот недовольно поднял голову. — Вы что, мало выпили? Ханна, почему ты не ведешь своего вредного партнера на танцпол?       Ханна, ворующая с моей тарелки последний кусок торта, улыбнулась.       — Он настолько вредный, что я уже подыскиваю себе нового партнера…       — …Чтобы съесть и его торт, — оскалился Крис, а Ханна хлопнула его по ладони.       — Вы проголосовали за «Короля и Королеву»? — Эштон схватил стул из-за соседнего стола и сел рядом с нами.       — Кто в номинации? — спросила Ханна, и в её глазах явно загорелись искорки, но, скорее всего, это было отражение гирлянд.       — Стейси Луман и Коди Хендрикс, — перечислял Эштон, загибая пальцы. — Джессика Фриман и я, Брюс и Николетта Милтон, — он замолчал на секунду. — Ханна и Джастин!       — Невероятно, — вздохнул Крис, подперев ладонью подбородок.       Я не мог разглядеть его взгляд, потому что яркий свет ламп и тени ребят отражались в линзах его очков. Над нашими головами повисли сумерки, музыка становилась все спокойнее.       — Я проголосовал за Мистера и Миссис Обама, — отозвался Крис, смотря куда-то далеко.       — Спорим на двадцатку, что победят вот эти двое? — теперь Хью указывал на нас с Ханной, стоя за её спиной и облокотившись о спинку её стула. — С кем бы поспорить?       — Я тоже хочу выиграть корону! — воскликнул Эштон.       — Зачем она тебе? — усмехнулся Крис. — Перед мамочкой хвастаться?       — Перед папочкой, — цокнул языком Эштон, а потом вдруг засмеялся.       — Проголосуйте, пока есть время, — подначивал Хью.       Мы с Ханной сдались и с драматичным вздохом встали из-за стола. Мы не разнимали руки весь вечер, кроме времени, когда сидели за столом, и вот наши пальцы снова сплелись, и мы пошагали к столу у сцены с огромной прозрачной коробкой. Мы встали за Кэрри Волт, карябающей на розовом листке чьи-то имена. Я заглянул за её плечо, но она наклонилась назад, чтобы немного меня оттолкнуть.       — Нет уж, мистер Бибер, — нахмурилась она, бросая листок в коробку. — Полная анонимность.       — Она проголосовала за нас, — я задел Ханну плечом.       — Ничего подобного, — сважничала Кэрри, а потом не выдержала и громко хохотнула.       — Выглядишь просто потрясающе, мисс Президент школьного совета.       — Звучишь так, будто тебе нужны от меня какие-то льготы, — она уперла руки в боки.       — У меня и так они есть, — фыркнул я, беря два листочка из пачки, один при этом отдавая Ханне. — Я просто хочу, чтобы мы выиграли, вот и всё.       — Это уж не я решаю, — она поправила упавшую на лицо прядку. — Но если хочешь знать…       — Нет! — воскликнула Ханна, отрываясь от написания чьего-то имени. — Ничего не говори!       Кэрри улыбнулась и ушла куда-то прочь. Я с удивлением взглянул на Ханну, а потом немного притянул её к себе за талию. От неё пахло бисквитом, и легкий подол её платья раздувал бархатный ветер. На губах Ханны, и я разглядел это только сейчас, был розовый блеск для губ, клубничный. Я узнал его. Таким пользовалась Эмма.       — Почему ты так смотришь на меня? — нахмурилась Ханна, сжимая в ладони ручку. — Что не так?       — Всё так, — улыбнулся я, а голос мой дрогнул, как на зло.       Ханна отстранилась и сощурила глаза. Я смотрю на её волнистые темные волосы, которые обычно прямые, на её идеальное лицо в свете этих огней и никак не могу налюбоваться. Я знал, что Ханна не являлась абсолютным идеалом: она почти поборола акне, за два года старшей школы сбросила вес, который её не устраивал, она никогда не могла уложить свои волосы, чтобы ей нравилось, говорила иногда слишком тихо, так что все вокруг переспрашивали, либо слишком громко, так что все просили её молчать, она неровно подводила брови, она много стеснялась, почему-то ненавидела свою улыбку, от чего прикрывала ладонью рот, когда смеялась, но была идеалистом. Ханна верила в порядок и в справедливость, у неё был характер воина и защитника, она никогда не жаловалась на свои проблемы, её любили абсолютно все за честность и скромность. Она не была «девочкой с обложки», она ненавидела стандарты красоты, однако многому научилась от Эммы: подводить брови, красить губы и замазывать еле видные шрамы от прыщей. Я смотрю на Ханну, с которой через пару месяцев мне предстоит огромная разлука, которую я впервые увидел испуганной старшей школой и невнятно говорящей, которую я разглядел лишь через пару лет по-настоящему, такой, какой она была. Она была Ханной с изъянами, за которую её все любили. По правде, их почти никто и не замечал. Однажды я спросил у Кристиана:       — За лето Ханна исправила неровный прикус. Она теперь понятнее говорит, и щёки уменьшились.       — У неё был неправильный прикус? — удивился он.       Еще раньше я шепнул Лори: «Ханна начала краситься?» А та посмотрела на меня, как на придурка, и сказала: «разве? Я-то всегда восхищалась, что у неё такой ровный тон кожи». Никто, кроме меня, не замечал в ней мелочей. Никому не было интересно, как она одевается и как выглядит, им было интересно что она говорит, смеется ли она с их шуток и поддерживает ли их в трудные времена. Я замечал каждую деталь в Ханне, потому что был в неё влюблен, потому что пытался сделать её своим идеалом и радовался, когда она превращалась в него сама.       Но только сейчас я понял, что Ханне и не нужно быть идеалом, чтобы её любили. Я говорю:       — Я люблю тебя.       А за моей спиной играет песня Тейлор Свифт, и Ханна расплывается в улыбке, но не прикрывает рот ладонью. Она переминается с ноги на ногу и не знает, что мне сказать, как придраться к моим словам.       — Что с тобой? — находит она выход из ситуации.       — Всё в порядке, — произношу я, наматывая прядь её волос на палец. — В кое-то-веки… Ты действительно хочешь выиграть эту корону?       — Понимаешь, — вздыхает она, переводя взгляд на прозрачную коробку. — В следующем году, когда тебя уже здесь не будет, я не смогу участвовать в этом дурацком конкурсе. И даже несмотря на то, что он действительно дурацкий, я бы хотела выиграть в нём с тобой.       — Это приятно! — как-то восторженно произношу я. — Хотя Лори бы тебя отругала.       — Всё потому, что ей самой бы хотелось в нем участвовать.       — Думаешь?       Ханна подимает плечами и наклоняется, чтобы дописать имя. Я тоже беру листок.

Королева Выпускного бала-2013:

◻ Луман, Стейси ◻ Милтон, Николетта ✓ Рой, Ханна ◻ Фриман, Джессика

Король Выпускного бала-2013

◻ Бибер, Джастин ◻ Брукс, Эштон ◻ Оуэн, Брюс ◻ Хендрикс, Коди

      Я не ставлю галочку рядом со своим именем, но я дописываю:

✓ Кристиан Берг ✓ Джейден Фонт

      И кидаю листочек в коробку. Мы сразу же с Ханной хватаемся за руки и несемся в середину танцпола к Кортни и Хью, а когда начинается медленная песня, то встаем в пару. Я обнимаю её и не собираюсь двигаться, так что мы просто стоим в обнимку, а вокруг танцуют ребята, чьих лиц я не вижу. Передо мной лицо Ханны. Я чувствую, что я теряю голову.

lxxxiii

      Джейден чокается своей банкой колы о мою, стоящую на столике кафетерия. Я понимаю, что он хочет меня как-то приободрить, постоянно выдает какие-то шутки о проходящих мимо учениках, подталкивает меня плечом и говорит и говорит, но мне так плохо после произошедшего с Дереком Симонсом, что я только и могу, что смотреть в стол и ковырять остывший омлет пластмассовой вилкой.       — Хорошо, что ты замазал костяшки пальцев, — вдруг тихо произносит он, и я отрываюсь от своей тарелки. — Не думаю, что кто-то из ребят действительно считает, что ты побил Дерека. И им не надо об этом знать...я думаю.       — Когда ты заметил?       — Я много чего замечаю, — вздохнул он, перебирая свои волосы. — Я не буду тебя спрашивать, что случилось и почему ты так поступил, я просто хочу сказать, что это было неправильно и ты полный идиот, но есть и хорошие стороны.       — Какие? — качаю я головой, тыкая и тыкая в омлет.       — На самом деле, не знаю, — поджимает он губы. — Но!..       — Хватит, Джей, — я отталкиваю от себя поднос, и банка колы на нём падает, содержимое выливается со стола на пол, а мы даже не шевелимся. — Я не хочу больше никогда об этом говорить.       — Я понимаю, — он смотрит на капли газировки, падающие вниз. — Хочешь тупой факт из книжки по биологии?       — Если он поможет мне избавиться от мысли, что я чуть не убил человека из-за своей глупости, и что человек, которого я считал своим другом, предал меня, то хочу. Говори побыстрее, потому что я теряю голову.       — Не поможет, — тянет Джей, пиная по моей ноге под столом, чтобы я оживился. — Он про мотыльков.       — Ладно, — нервно выдаю я, складывая руки на груди. — Говори, что хочешь.       — Мотыльки живут всего один день.       — И что? — расслабляюсь я.       — Представь, что ты ложишься спать и больше не просыпаешься, — он поднимает банку и ставит её обратно, однако он, конечно же, не может вернуть обратно её содержимое, и мне становится тоскливо. — Только за твоей спиной восемнадцать лет жизни, а у них — всего один день.       — Они не знают, что такое рассвет? — хмурюсь я.       — Грустно, да? — он хмыкает.       — Джейден, ты гей? — усмехаюсь я.       Он широко распахивает глаза и смотрит на меня так очень долго. Через пару секунд друг достает из рюкзака ингалятор и пшикает его в горло.       — Нет, но у меня астма.       Мы смеемся долго и громко, непонятно почему.       — К чему ты это спросил? — остывает он.       — Потому что ты знаешь тупые факты о мотыльках, — сдаюсь я и снова начинаю смеяться. — Ладно, не бери в голову. Лучше скажи, почему я не знал, что у тебя астма.       — Никому не говори, — он крутит ингалятор в руке. — Это немного стыдно.       — Так и быть, — я тяну ему ладонь. — Тайны должны оставаться тайнами.       Он пожимает её и улыбается. Через некоторое время он наклоняется ко мне через стол и загадочно шепчет:       — Факты про мотыльков не тупые. И один день может быть целой жизнью.       Я хмыкаю, но ничего не говорю. Почему-то этот разговор я прокручиваю в своей голове постоянно.

lxxxiv

      — Я думала, что рассказала Джею об этом факте первая, — удивляется Ханна, держа ладони на моих плечах. — Он даже притворился, что ему интересно!       — Ты скучаешь по нему? — задаю я наиглупейший вопрос, прекрасно зная, какая дружба была у Ханны и Джейдена.       Она кивает, но ничего не говорит. А я просто сильнее её обнимаю.       — Он очень дорожил тобой, — шепчу я. — Он всегда грозился разбить мне голову, если я тебя обижу.       — Прекрати, — дрожит Ханна. — Прекрати, иначе я разобью тебе голову.       Я замолчал. Вокруг слышался смех, музыка играла всё громче и быстрее, а мы в этом шумном и нелепом мире были единственной неподвижной фигурой, казалось, неподвластной ни времени, ни другому влиянию. В моей голове крутилось её имя, Ханна. Сама она замерла в моих руках, будто почувствовала какое-то напряжение. Мне казалось, я не смогу любить никого сильнее, чем её. Мне казалось, что не существует больше мира вокруг нас. Есть только эти огни, развешенные по деревьям, есть только Ханна рядом со мной. А потом, оказалось, что музыка совсем затихла, и её имя в моей голове — это голос Кэрри Волт, повторяющий: «Ханна Рой». Толпа вскоре начала скандировать её имя, и мы очнулись ото сна.       — Королева бала! — кричали вокруг.       Ханна отпустила мою ладонь, её улыбка была такой широкой, что почти не видно было глаз, и побежала на своих каблуках к сцене, придерживая подол платья. Я смотрел, стоя в толпе, за тем, как она, освещенная софитами, наклоняется, чтобы Кэрри надела на её голову корону. Директор вручает ей букет цветов, и все вокруг хлопают, хлопаю я, и Крис, оказавшийся рядом. Я хлопаю громче всех.       — Королем Выпускного бала две тысячи тринадцатого года становится… — барабанная дробь звучит со сцены, вдобавок к этому, в толпе нагнетают атмосферу, улюлюкая. — Нашим Королем становится…       Меня выталкивают на сцену, потому что я отказываюсь сам, потому что мои ноги не ходят. Я смеюсь, я так громко смеюсь, что не слышу не аплодисментов, ни музыки. Директор надевает на мою голову корону и зачем-то грозит мне пальцем, а я нахожу ладонь Ханны рядом со своей и сжимаю её, чтобы мне не было так страшно смотреть на толпу моих одноклассников и ребят из других классов, для которых этот вечер — последняя вечеринка в этой школе, для которых будущее — страшное и непонятное. Я смотрю на ребят, которым удалось выбраться из стрельбы живыми и которых она совсем не коснулась. Я всё пытаюсь найти ярко накрашенную Эмму среди группы хихикающих девчонок, смущающуюся, но громкую Лори рядом с Кристианом, лохматого улыбающегося Джейдена у стола с закусками. Я пытаюсь услышать в шуме голоса ребят из нашей футбольной команды, отыскать выпивших и абсолютно одинаковых Айзека и Сэма, нарушившего дресс-код Ричарда, обнимающихся Дэниса и Викки, завидующего Майкла, кричащего что-то нехорошее, но смешное, Бена. Но никого из них не нахожу. Я сжимаю переносицу, чтобы не разреветься от внезапной боли, застрявшей в груди. Я вижу лишь их фото на мемориальной доске в конце двора. Мне кажется, что я вижу Нейтана, притаившегося за углом.       Я слишком сильно сжимаю ладонь Ханны. И она смотрит на меня обеспокоенным взглядом. Я готов был признаться ей во всем в ту же секунду, но нас заставили танцевать медленный танец, и нам пришлось танцевать. Я сдерживал слезы, смотря на веселую, ни о чем не думающую Ханну. Мне было тяжело дышать. Мне было чертовски тяжело существовать.

lxxxv

      После очередной ссоры с отцом, которые стали для нас ежедневными из-за случившегося в мае с Дереком, я опаздывал на первый урок и точно знал, что миссис Прэтт не пустит меня в кабинет даже под угрозой пушечного выстрела, так что я не стал пытаться. Я слонялся по школе, а потом вспомнил о существовании Треугольника, об этом спасительном месте. В то утро он был пустой, что меня немного расстроило, потому что сидеть одному в Треугольнике равнялось быть изгоем, но я сел на лавочку, закурил и представил, что я не один.       Мои мысли были материальны. На лестнице появился Нейтан. Он постоял на последней ступени некоторое время, ожидая какой-то моей реакции, а затем спустился вниз и встал передо мной.       — Готовишься к матчу нового сезона, хах? — он указал на сигарету в моих пальцах.       — Уйди отсюда, пока я тебе лицо не разбил.       Он не улыбнулся, но и не испугался. Он просто стоял истуканом надо мной, натянув на голову капюшон.       — Я хочу поговорить.       — Я не хочу, — сказал я и отвернулся.       Я не видел его все лето и предпочел бы не видеть его всю оставшуюся жизнь, но Нейтан ходил за мной хвостом всё начало сентября.       — Я не уйду, пока мы не поговорим.       Он держал руки в карманах, шатался на пятках, будто каждую секунду был готов напасть на меня, как удав. Я затянулся сигаретой, поднялся на ноги и выпустил дым ему в лицо, так что парень закашлял и начал махать вокруг себя руками.       — Если отец учует, он меня убьет!       — Не думаю, что запах сигарет — худшее, что ты сделал в своей жизни. Кажется, есть что-то похуже, да? — я ходил вокруг него. — Кажется, предательство своего лучшего друга…       Я был зол теперь не только из-за своего отца. Каждое слово, каждый взгляд Нейтана выводил меня из себя. Я был в полном бешенстве, громко топал ногами, сжимал зубы, пытался вывести из себя и Нейтана. Мне почему-то хотелось, чтобы он вступил со мной в перепалку.       — Я не предавал тебя, — всего лишь произнес он, крутясь на месте, чтобы поймать мой взгляд. — Я пытаюсь объяснить тебе это уже четыре месяца.       — Ты был единственным свидетелем, ясно? — я подошел к нему вплотную, мы почти что касались лбами. — Ты пообещал мне, — я держу догорающую сигарету перед его глазами. — Ты обещал разобраться с этим, но я не думал, что ты сделаешь это таким…мерзким способом.       — Это. Был. Не. Я.       Я сделал резкий выпад, так что Нейтан шлепнулся на скамейку, и теперь я нависал над ним. Я схватил его запястье и держал над ним сигарету, с которой на одежду парня сыпался пепел.       — Что с тобой стало? — испуганно произнес он; его нижняя губа дрожала.       Впервые за все время, что я знал Нейтана, он боялся меня.       — Я не буду повторять, — я скривил губы. — Вали отсюда, пока я не прожег твою кожу. Твой папочка ведь будет злиться.       Я отстранился, но Нейтан оставался на месте. Его непоколебимость вводила меня в ярость. В ту минуту мне хотелось, чтобы на него свалилась стена, что была за его спиной. Нейтан скептически глядел на меня, но все равно был каким-то зажатым. Он не до конца верил, что я могу его ударить, что я могу ему пригрозить, поэтому мне нужно было доказательство. Я хотел, чтобы он больше не появлялся в моей жизни, поэтому я снова схватил его за руку и прижег о его кожу сигарету. Он закричал. Он согнулся пополам, держась за место ожога.       Когда он поднял на меня взгляд, в его глазах стояли слезы, но Нейтан не собирался давать им течь по его веснушчатым щекам. Я скривился вместе с ним, как будто мне было так же больно.       — Вали отсюда! — рявкнул я и сжал переносицу. — Что тебе не понятно?       Нейтан на этот раз действительно вскочил с места, и через пару секунд я уже видел лишь его спину. Он побежал вверх по лестнице. Я выкинул сигарету в рядом стоящую мусорку. Я лег на лавочку. Я смотрел в низкое небо, серое и уродливое. Мне было тяжело дышать.

lxxxvi

      Хью держал в руке пустой стеклянный бокал, стоя у одного из диванов в полутемной гостиной Захари Смита, которого на днях освободили из-под стражи. Квартира была у него небольшая, но очень уютная, и каждому из нашей компании нашлось место, почти двадцати выпускникам и еще десятерым одиннадцатиклассникам. Все затихли, когда Хью поднялся, и устремили на него заинтригованные и выжидающие взгляды. Я обнимал Ханну за плечи; от неё веяло теплом.       — Всё что я хочу сказать, так то, что мы справились с этим адом, — Хью смотрел в пол, а Эштон налил ему, наконец, вина в бокал. — Мы пережили младшую школу, четыре года средней школы и четыре года старшей, которые были самыми сложными и…непонятными. Я надеюсь, что каждый из вас нашел своё место в жизни, а если ещё нет, то всё впереди. Потому что, знаете, когда видишь перед собой смерть, перестаешь бояться чего-либо ещё, — он всхлипнул, а вместе с ним еще пятеро ребят, включая Кэрри и Эштона. — Здесь не хватает четырнадцати человек, которые были нашим всем, которые радовались и грустили вместе с нами, которые спасали меня от копов, показывали настоящий футбол, — Хью бросил на меня взгляд, но я почему-то отвернулся, не поддержав его. — Не хватает человек, которые смеялись и были…в единственном экземпляре. Нам больше никогда не найти таких же чудесных людей, но мы сами можем такими стать. Не точно такими, не абсолютными неправильными копиями, но похожими, такими же вдохновленными и воодушевленными жизнью, какими были они. Я жду возвращения Викки и Майкла. И я скучаю по двенадцати ребятам, которые навсегда останутся рядом с нами…знаете, когда я накуриваюсь, мне кажется, что я вижу их…не смейтесь! Они рядом, — Хью вытягивает руку с бокалом. — И мы должны оставаться рядом. В общем… — ускорился он, когда Брюс подтолкнул его. — Давайте идти дальше и всегда знать, куда мы идем, зачем и ради кого.       Все завыли, заулюлюкали, запищали, и гул стоял такой, что если бы даже я закрыл уши, я все равно бы слышал голос каждого по отдельности. Мы с Ханной и с ребятами, сидевшими рядом с нами, чокнулись выпивкой и выпили залпом.       — Ох, — вздохнул Ханна, отставляя пластмассовый стаканчик от губ. — Голова закружилась.       — Но ты ведь сидишь, — усмехнулся я, вытирая рот.       — Мне все равно кажется, что я падаю.       — Не беспокойся, я всегда здесь, что тебя поймать, — подмигиваю я ей, и она устраивается поудобней в моих объятиях.       Мы просидели в этой квартире до самого утра: слонялись до кухни и обратно, заказывали с дюжину коробок пиццы несколько раз, медленно танцевали под быструю музыку, смеялись до слез над историями Хью о Лори или о Бене, играли в Правду или Действие, пытались играть в Твистер, найденный в чулане, и чуть не поломали себе все кости, существующее в нашем теле. Каждый из нас чувствовал себя по-разному, каждый по-особенному, но я знаю точно, в этот момент мы были вместе и мы были счастливы, даже если около двадцати минут плакали после какого-то разговора о стрельбе.       Мы не пили много, но воспоминания и радость, царящая вокруг, опьяняли. Усталость скоро дала о себе знать, так что все к шести утра начали разъезжаться, когда уже виднелись первые цвета рассвета. Кто-то уехал на такси, кто-то даже ушел пешком, а нас с Ханной и Крисом развез по домам Стефан. Мы даже умоляли его, чтобы он оставил Кристиана с нами, но старший был зол на брата из-за потерянных где-то костылей, так что долго мы не спорили.       С Ханной мы уснули на кровати в моей комнате; родители даже не заметили, как мы забрались на второй этаж, хотя забирались мы громко, со смехом. Правда, я действительно долго не мог уснуть от слов Ханны, которые она произнесла очень спокойно, которые её совсем не тревожили:       — Ты ведь узнал дом, в котором мы только что были? Эта высотка. Которая однажды должна была обрушиться. Помнишь?       Ханна уснула на моей груди, а я сомкнул глаза лишь через пару часов, до этого смотря либо в потолок либо на платье Ханны и мой костюм, валяющиеся на полу у кровати.       А вот проснулся я довольно быстро из-за Рой, говорившей по телефону. Она прижимала одеяло к себе, прикрывая голую грудь, но оставляя голой спину, и я не смог сдержаться и провел по её позвоночнику пальцем, так что Ханна вздрогнула и обернулась со строгим взглядом. Макияж у неё немного размазался, укладка растрепалась. В эту секунду она выглядела идеальней, чем когда-либо.       — …Нет, мам, я не опоздаю, — донеслось до меня через сон, потому что я снова отрубился. — …да, я помню, что сказала миссис Прэтт. С каких пор тебе вообще волнует моя пьеса?       — Потише, — шикнул я, перевернувшись на другой бок.       — Слушай, я уже поговорила со всеми, кого смогла разбудить. Я сама разберусь с декорациями! И, кстати, я выиграла корону.       Я усмехаюсь. Ханна немного молчит, и в этой тишине мне даже удается услышать строгий голос её матери в телефоне.       — Да, Джастин тоже её выиграл.       Я открываю глаза, и передо мной на полу снова платье светло-голубого цвета. Я опять перевернулся к Ханне, и солнечный свет, резко проникший в комнату, буквально ударил меня по голове. Он ушел так же быстро, как и появился, так что стало темно. Ханна всё ещё сидела ко мне спиной. Я привстал, чтобы поцеловать её в плечо, но она отдернулась.       — Я заеду домой, чтобы переодеться, а потом зайду за декорациями, ладно?.. Почему тебя нет дома?.. Я ведь не пойду в выпускном платье! — Ханна запрокинула голову назад, и её лохматые локоны рассыпались по спине. — Я придумаю что-нибудь…ладно…увидимся.       Как только голос её матери на той стороне замолчал, Ханна откинула телефон и легла прямо ко мне в объятия, которые я успел для неё подготовить.       — Мне нужна твоя одежда, — сказала она, утыкаясь носом мне в грудь. — Я верну.       — Можешь забрать хоть целый шкаф, — улыбнулся я.       За окном образовывались серые тучи.       Ханна кладет ладони на мое лицо и целует меня в нос.       — Ты чудо, — говорит она. — И я бы еще полежала здесь, но…       — Никаких но, — я сильнее прижимаю её к себе. — Ты остаешься здесь до завтра. Прямо в этой кровати.       Ханна смеётся и пытается вырваться. Когда понимает, что это бесполезно, то прикрывает глаза и обнимает меня в ответ. Этот момент мог бы стать одним из лучших в моей жизни, уместился бы на первую строчку лучших моментов, если бы не отец, внезапно решивший постучать в дверь. Мы с Ханной не подскочили, потому что дверь была заперта и нам было нечего бояться, но всё равно напряглись.       — Вы ещё спите? — прикрикнул отец из-за двери.       — Как он понял, что я тут? — испуганно шепнула Ханна.       — Да ты же кричала на свою мать по телефону целое утро.       — Уже четыре часа дня, — фыркнула она.       — Мы уже почти не спим, — наконец откликнулся я.       Отца это ввело в некое заблуждение.       — Ладно, — помедлил он. — Но тебе нужно разобраться кое с чем, помнишь?       Эмма. Эмма. Я совсем забыл об этом.       — Буду ждать тебя внизу, — он еще побарабанил пальцами по двери.       Когда его шаги затихли, Ханна осмелилась спросить:       — О чем он? Или это ещё одна тайна, незнание которой каким-либо образом должно меня спасти?       — Ты абсолютно права, дорогая!       — Хватит мне врать, Бибер, — злится Ханна, приподнимаясь.       Я снова валю её на кровать.       — Я когда-нибудь тебя подводил?       Она покачала головой, хотя мы оба точно знали — подводил. Я подвергал её опасности, я ей врал, я её избегал, я над ней смеялся, я её не любил. Но я пообещал сам себе, что исправляюсь. И чтобы исправиться, я должен закончить то, что начал в мае две тысячи двенадцатого года, почти год назад. Я должен был уничтожить то, что мешало мне жить, не задев при этом то, без чего я жить не могу.       Я пообещал себе вернуться к жизни. Я пообещал Ханне спасти и её. На этот раз я нас не подведу.       Но когда Ханна ушла, и я снова остался лежать в пустой, остывшей от тепла своей девушки, кровати, мне стало тяжело дышать. Я подумал об ингаляторе Джейдена. Я подумал о том, как мне был необходим сам Джейден. Я смотрел в серые тучи, пытаясь найти хоть какой-то знак. Ведь даже если я пообещал всё исправить и наладить, я не знал как. И изо дня в день я боролся с этими чувствами, разрывающими меня изнутри. Что я должен сделать, чтобы оправдать тринадцать смертей? Что я должен сделать, чтобы простить самого себя?