Мотыльки

xci

Итак, у нас есть двое враждующих между собой людей, которые разделили саму школу на два лагеря. Люди, которые за Джастина и против Нейтана, и наоборот. Ты не мог оставаться нейтральным, потому что нейтралитет означал, что ты против Джастина. А быть против него никто никогда не хотел. Несмотря на то, что он никого, кроме Нейтана, не задирал так жестоко, с ним все равно предпочитали больше дружить. Для Джастина никогда не существовало правил; он был частым гостем в кабинете директора за порой невероятно тупые и ужасные поступки, но никогда не получал должного наказания. Все знали, почему, но никто с этим не боролся. Потому что бороться против Джастина — быть таким же, как Нейтан. А кому хочется каждый день ощущать на себе взгляды презрения, слышать в свою спину оскорбления и насмешки и получать по лбу, если смотришь на Джастина слишком долго? Школа в их последний год стала военной академией со строгим режимом, который нарушать опасно для жизни. А мы все равно дружили с Джастином. И даже не потому, что мы боялись его, просто потому, что нам нравился такой порядок вещей. Нам нравилось быть сильнее и хитрее, мы всегда избегали наказаний. И чего нам это стоило? Смертью каждого, кто был в это вовлечен. И я говорю не о смерти физической. Нам всем уже было плевать на самих себя и на нашу жизнь. Мы не думали, не размышляли, мы превратились в стадо. И это является смертью моральной. Что намного хуже настоящего забвения.

xcii

Ханна Рой: ты уже видел результаты?

Вы: видел…

Ханна Рой: ну и как? Ханна Рой: не томи!

Вы: никогда ещё не чувствовал себя таким умным

Вы: Лига Плюща уже распахивает свои объятия для меня

Ханна Рой: я горжусь тобой. очень горжусь тобой

Вы: родители хотят устроить в честь такого ошеломительного успеха ужин

Вы: ты приглашена

Ханна Рой: правда что ли?

Вы: да, они будут рады познакомиться с тобой официально

Ханна Рой: о Боже мой Ханна Рой: я должна подготовиться

Вы: завтра в 7

Ханна Рой: о Боже мой

Вы: чтобы быть прекрасной, тебе не нужно готовиться. ты такая всегда

Ханна Рой: не смей говорит мне комплименты! Ханна Рой: я в панике!

Вы: завтра в 7.

xciii

      Майкл протирает краем своей футболки мяч и почему-то смотрит на меня, сидящего у ворот с Беном Милном. Я делаю козырёк ладонью, потому что нет ничего ярче сентябрьского солнца, и смотрю в ответ на капитана. Лицо его серьезное, все в складках, потому что он хмурится из-за света. Когда Майкл ловит на себе мой взгляд, то резко отворачивается. Он начинает обивать мяч ногой.       — Странные вы, — говорит Бен, затягивая шнурки на бутсах. — Смешные.       — Почему? — я смотрю на него через плечо; он сидит прямо внутри ворот.       — Вечно вы враждуете из-за чего-то. Хочешь быть капитаном, Джастин? Прояви себя. Хочешь девчонку? Признайся ей в любви первым.       — Философия Бена Милна: «футбольными перчатками удобнее лапать большие размеры груди». — рядом на траву упал Кристиан.       — Зато я их лапаю, — гримасничал Бен. — А у тебя и девушки никогда не было.       Кристиан толкнул его, и тот повалился на траву.       — Чего расселись? — заорал Майкл с середины поля, обращаясь скорее ко мне. — У нас сезон вообще-то!       — А у нас законный перерыв, пока не вернётся тренер, — выкрикнул Айзек, валяясь на траве.       — Перерыв будет тогда, Кук, когда ты научишься бить по мячу! — тренер появился будто из-под земли, и с первого звука его голоса, мы подскочили на ноги; Кристиан ударился головой о штангу. — Я к тебе обращаюсь, самый тупой из двух Куков!       Мы с Беном и Кристианом не могли остановиться смеяться, даже когда построились в линию, чтобы услышать, что скажет тренер. За этот истерический смех Леттерман заставил нас принести мешки с инвентарем.       — За каждый ужасный звук, что вы издаете своим ртом, получаете двадцать отжиманий в положении стоя на коленях! — крикнул он нам в спины.       — Тренер, эти звуки называются смехом, — ответил Ричард. — Вам стоит попробовать.       — Я могу попробовать вышвырнуть тебя из команды… — доносилось до нас.       Мы все еще усмехались и глубоко дышали, чтобы не смеяться громче. Когда мы возвращались из кабинета тренера с мешками, я заметил парня на трибунах. Конечно, это был Нейтан. В тот раз он сидел намного ближе к полю, почти в первых рядах. Мы с ребятами вернулись прямо к тому моменту, когда Леттерман начал объяснять, почему Нейтан присутствует на тренировке.       — …директор заставил сделать сайт нашей команды, поэтому этот чудик будет здесь почти каждую тренировку.       Я оглянулся на Нейтана. И он смотрел прямо на меня со странным любопытством. От этого взгляда у меня по спине прошел холодок. Нейтан будто ждал, что я накинусь на него, что что-то ему скажу, но я и сам не решался.       Леттерман засвистел. Мы начали бег.       — Наверное, у нас будут брать интервью, — услышал я сзади себя разговор Дэниса и Захари. — Это было бы круто. Представь, о нас узнают за пределами нашей школы.       — Да, узнают, что вы в прошлой игре забили автогол*, — обогнал их Майкл и поравнялся со мной. — А ты что думаешь насчет интервью?       Я пожал плечами. Мне было тяжело говорить из-за бега, поэтому я даже не пытался. Дыхание стало тяжелым, свинцовым. Я глубоко вдохнул теплый воздух, и плечи мои опустились.       — Вы поссорились с Ханной? — Майкл смотрит на газон, на трибуны, на Леттермана, куда угодно, но не на меня.       — Интервью для сайта уже началось? — я плюю ему под ноги.       Майкл не останавливается, но немного замедляется. Через пару секунд, будто обдумав, что сейчас произошло, он меня нагнал. Голос его уже не звучал так уверенно.       — Вы помиритесь, — пообещал он.       Солнце пекло, давило; голос Леттермана застывал в голове эхом, усталость навалилась на меня, и мне не хотелось бежать. Ноги подкашивались, дыхание стало резким, прерывистым, так что через минуту я начал издавать свистящие противные звуки.       — Я не хочу с тобой ссориться, — зачем-то энергично продолжал Майкл. — Но в последнее время ты ведешь себя очень странно. Что с тобой произошло? Это из-за Дерека Симонса, да? Из-за полиции?       И тут я остановился. Ноги мои вросли в землю, подошва расплавилась в нагретом солнцем газоне, руки стали тяжелыми, всё тело казалось слишком большим для такого маленького меня. Я стоял на месте, пока ребята из команды оббегали меня, шептались, подталкивали, подначивали. Я стоял у края поля, смотрел на трибуну, пропадающую в тени, пропускал мимо ушей крик тренера, слушал только биение своего сердца, стучащего у меня в горле. Я дотронулся до сонной артерии и представил, как вскрываю ее, как кровь капает на футбольную форму, как ею пропитывается трава, как Майкл держит на руках умирающего меня и обещает, что уступит мне Ханну, только бы я не терял сознание, как будто Ханна — игрушка, вещь, на которую модно спорить, с которой можно играть. Я стоял там со скрипящими суставами, ржавыми, как если бы я был роботом и попал под дождь. Кислотный.       Когда солнце скрылось за зданием школы и больше не освещало поле, я сдвинулся с места.       — Будешь стирать форму всей команде целый месяц! — орал Леттерман.       Его крик обходил меня стороной, а я только напрягся и начал бежать все быстрее по трибунам, до тех пор, пока не достиг Нейтана. Он не успел ничего сделать, ни вскрикнуть, ни убежать, даже не встал со своего места. У него была секунда, чтобы взглянуть в мои глаза, полные злости, и понять, какую ошибку он совершил, сдав меня полиции. В ту секунду, когда шум на поле затих, когда все взгляды были устремлены на меня, когда несколько лучей солнца застало врасплох нас на трибунах, я ударил Нейтану кулаком в челюсть. Он повалился на сиденье, схватившись за скулу. Я, как самый настоящий трус, с пульсирующими венами в висках, с сжатыми зубами, со слезами, катящимися из глаз от напряжения, взревел:       — Хватит портить мне жизнь!       И убежал в раздевалку, ударяя по пути мусорные корзины, срывая какие-то мотивирующие плакаты со стен длинного коридора.       Меня вызвали к директору ровно через пятнадцать минут. Он пообещал никому не рассказывать о случившемся, потому что Нейтан к нему не приходил с жалобой, а значит этот проступок можно замять. Он сказал, что если родители Нейтана придут, то директор не сможет меня защитить. Но они не пришли, потому что Нейтан не говорил им, что случилось. Я выиграл в той борьбе, о которой никто ничего больше не слышал.

xciv

Они оба были на пределе, только если Джастин этого не скрывал, потому что не умел, то Нейтан очень хорошо прятался за маской эдакого лузера, как будто ему было выгодно находиться в этом положении. Я общалась с Нейтаном, одно время очень близко, и знаю, что он никогда не был лузером. Да, он был чудаковатым, он был задротом, но он был интересным, он был веселым, он был обычным парнем с комплексом мальчика для битья. Я никогда не понимала, почему Нейтан позволял к себе такое обращение. Ему явно не нравилось крючиться от боли у всех на глазах, но он никогда не пытался остановить это. Пока совсем не сошел с ума. Это случилось не сразу, в отличие от Джастина. Джастин же был сумасшедшим с самого начала — агрессивным, апатичным подростком, разрушившим свою собственную жизнь из-за комплекса супергероя. У него на руке линия прерывается практически в начале ладони — он уже давно умер. Просто скоро это станет намного заметнее.

xcv

      — Ты спасала меня от бед… — запел я, смотря на Ханну, сидящую на пассажирском сиденье рядом. — Согревала меня, согревала меня…       Она залилась смехом и положила руку мне на плечо, а затем на щеку, потом — на рот, лишь бы я заткнулся, но я все равно пел.       — Ты подарила мне мою жизнь…       — Освободила меня, освободила меня… — подпела Ханна тоненьким фальшивым голосом.       Я тоже засмеялся и завел мотор, включил дворники и нажал на газ. Крупные капли дождя били по крыше машины, казалось, могли её и вовсе пробить. Мне так хотелось защитить Ханну от этого. А она и не понимала всех моих чувств, болтала без умолку о прошедшем ужине, переживала, понравилась ли она моим родителям. Разве можно было думать о таких глупостях?       — Слушай, какая разница? — прямо не выдержал я. — Даже если мои родители возненавидели тебя, мне плевать.       — А они возненавидели? — она полностью повернулась ко мне.       Мне осталось только закатить глаза и крепче схватиться за руль. Ханна не выдержала и снова засмеялась. Потом зачем-то стала рисовать сердечки на запотевших окнах. Ханна была немного выпившей, и я вез её в дом Хью, где ребята уже праздновали окончание экзаменов.       — Ты была очень милой, — говорю я, поглядывая на неё.       — А ты был очень серьезным.       — Мне нравится чувствовать себя серьезным. Сразу ощущаю себя взрослым.       — Мне тоже нравится, когда ты такой серьезный, — Ханна берет мою ладонь с руля и кладет ее себе на бедро.       — Я разгадал, откуда берется твоя смелость. Бокал красного полусладкого.       Она снова смеется. Боже, как она смеется! Теперь моя очередь брать её ладонь, и я подношу её к губам.       — Помнишь, ты обещал, что сделаешь всё, чтобы я была в порядке? — тихо спрашивает она.       Я не помню, но от своих слов не отказываюсь.       — Ты наклеил пластыри на мои запястья.       Еще чуть-чуть и она могла заплакать. Я и не понимал, почему, но все равно остановил машину у обочины. Дождь все усиливался, а я сгреб Ханну в свои объятия. Она совсем расстроилась.       — Прости, что я когда-то могла сомневаться в тебе, — бурчит она в мое плечо. — Мне все говорили, какой ты монстр, что тебе нельзя доверять, что не существует настоящего тебя… — её слова прерываются всхлипами, тягучими звуками сдавленного крика. — Мне жаль, что я могла быть строга к тебе, издевалась над твоими чувствами, общаясь с Майклом. Я не знала, что чувствовала и не понимала, как с этим быть.       Она аккуратно отставляет ворот моей футболки и касается пальцем большой пластырной повязки, наклеенной на место почти зажившей раны. Она целует мою ключицу. Я отстраняюсь и беру лицо Ханны в свои ладони.       — Я ведь тоже полный беспорядок, — выдыхаю я с улыбкой. — Поэтому мы и вместе.       Она кивнула; губы её все еще дрожали, как и вся она. Я снова обнял её. Мы сидели в своем маленьком мире, а нас объезжали машины, сигналили, светили своими фарами на капли на стеклах. Я гладил Ханну по голове, лишь бы она прекратила плакать. Я не мог терпеть:       — Я расскажу тебе, — прошептал я. — Прямо сейчас.       Она ничего не ответила. Но она всё поняла.

xcvi

      — Какой прекрасный день — семнадцатое декабря! — орал Кристиан, обнимая меня за плечи. — Обожаю бухать в этот день!       Джейден прыснул, сидя рядом, и долго не мог остановиться. Я потрепал его за кучерявые волосы, а он отбил мою ладонь. Мы сидели в гостиной на диване, стиснутые между какими-то ребятами. Кристиан постоянно орал, когда был пьян, Джейден постоянно смеялся, а я чувствовал себя не в своей тарелке, поэтому никуда от них не уходил. Я искал глазами кого-то знакомого, но в толпе, состоящей из трехсот человек, было сложно найти знакомое лицо. Гремела музыка, сотрясала стены, мои внутренние органы, алкоголь стучал по вискам, заразительный смех Джейдена заставлял смеяться и меня. Справа играли в бирпонг близнецы, и когда кто-то попадал мячиком в стакан, толпа неистово орала, хотя и не могла перебить ор Кристиана. Кто-то танцевал, кто-то раскуривал бонг, кто-то целовался, рядом с нами на диване друг на друге лежала парочка, похожая на Мийю и Тайсона. Сверху за вакханалией наблюдал Майкл, попивая из банки пиво. Хью предлагал травку, Стейси Луман стягивала с себя лифчик в пьяном угаре, а Алисия Белт все пыталась её остановить. Гремели двери, голоса, разбивалось стекло, стучали шаги, сердца, лился пот и алкоголь. Дышать было нечем; Джейден засыпал на моем плече, Кристиан выдыхал мне в лицо сигаретный дым. Я смотрел на своего лучшего друга через серую пелену, пытаясь разглядеть в его карих глазах хоть каплю оставшейся адекватности и трезвости, но белки его были красные, под глазами образовались синяки и мешки, и Кристиан выглядел лет на тридцать, когда был обкурен. Я обнял его в тот момент. На меня нашло что-то странное, какой-то страх, будто я могу его потерять очень скоро. Он слюняво поцеловал меня в щеку и отстранился, увидев сзади меня Лори. Она обняла нас троих за плечи, склонившись через спинку дивана, а через её майку просвечивались соски. Я даже покраснел, как двенадцатилетний мальчишка. Лори тяжело дышала, от неё пахло сладкими духами вперемешку с пивом.       — Почему вы не танцуете? Почему вы не танцуете?       — Почему вы не танцуете? — зачем-то передразнил ее Джейден, который, оказывается, не спал.       — Танцуйте! — отстранилась Лори. — Ну же!       И мы начали танцевать. О, что творилось! Мы были готовы проломить пол ногами, взлететь до потолка, пробить кулаками крышу. Я скакал в этой гостиной, которая казалась жутко маленькой, а рядом со мной была Ханна, которая держалась за мою шею. А мне так хотелось ее поцеловать, но она все время крутила головой. И я смотрел вверх, а там, на балконе второго этажа, улыбался Майкл Ньютон. Наши взгляды встретились, и он улыбнулся мне, так широко и ярко; в уголках его глаз появились морщинки. Мне вдруг стало невероятно одиноко из-за его улыбки. Ханна держала меня за руку. А я хотел вырваться к Майклу.       — Я скоро! — прокричал я ей в ухо, а она даже не заметила.       Я прорвался через толпу к лестнице и уже собирался подняться наверх, когда в глубине дома увидел Нейтана. Он стоял в темноте длинного коридора, который ввел к кладовой и выходу на задний двор. Он стоял, прислонившись к стене, не отлипал от телефона и делал глоток из своей бутылки каждую секунду. Я смотрел за тем, как его лицо то темнеет, то снова становится видным благодаря яркому дисплею. Ко мне кто-то лип, и я отталкивал от себя людей, держался за стены с висящими на них картинами, стукнулся бедром о декоративный столик в виде слона, но все же добрался до Нейтана. Он сразу меня заметил. С момента, как я стоял у лестницы. Он не отрывал от меня взгляда и оказался прижатым к стене. Я поставил руки по бокам от его головы.       — Знаешь, почему ты заслуживаешь того, что происходит?       После того, как я ударил Нейтана на трибунах, во мне появились смелость и силы, потому что я не получил за это никакого наказания. С таким успехом я мог колотить каждого ребенка в школе. У меня появилась власть, и мне это нравилось. Я начал подначивать всех, задевать Нейтана в коридоре, бить по его подносу в кафетерии, чтобы его еда падала на пол или оставалась пятнами на его одежде, ударять по мячу во время физкультуры так, чтобы он отлетал прямо в голову Нейтана. Мне было смешно от этого, однако где-то внутри меня что-то рушилось. Мне хотелось, чтобы Нейтан мне ответил, чтобы я мог вступить с ним в настоящую драку, отомстить ему, но он молчал, отворачивался, тяжело вздыхал. Я не узнавал Нейтана. Я не узнавал и самого себя. Внутри него копилась ненависть, внутри меня — вселенская грусть, но я не мог остановиться.       — Знаешь, почему ты этого достоин? — еще раз спросил я, будто Нейтан в первый раз не расслышал.       Но он не выдавал никаких эмоций, он просто смотрел на меня, а его лицо исчезало в темноте.       — Потому что ты — убожество, худший человек из всех, кого я знал. Ты жалкий, мелкий и…ты не достоин даже смерти, — процедил я сквозь зубы.       Нейтан не морщился, не пытался меня перебить, не хмурился. Нейтан оставался непоколебим, будто поставил перед собой невидимый щит, из-за которого не слышал моих слов. Нейтан смотрел на меня пустыми стеклянными глазами.       — Думал, тебе сойдет всё с рук? — я ударил стену рядом с ним кулаком и почувствовал невероятную боль, проходящую молнией от ладони до самого плеча. — Я уничтожу тебя и твою жизнь. Разве тебе нечего на это ответить?       Он обвел мое лицо взглядом, и, когда я меньше всего был к этому готов, то схватил меня за горло. Не сильно, но так, чтобы припугнуть. И я ведь действительно испугался, хотя не издал ни звука. Только взгляд мой бешено бегал по его лицу, пытаясь поймать его взгляд. И когда он все-таки посмотрел на меня, сжав мое горло чуть сильнее, по моей спине потек холодный пот. Я почувствовал каждой клеточкой своего тела, каждым мускулом невероятный страх, сковывающий меня. Мне было тяжело дышать, конечно, от того, что он держал меня за горло, но больше всего от этого чувства беспокойства и шока. Я открыл рот, чтобы жадно глотнуть спертого воздуха, и Нейтан улыбнулся.       — Делай, что хочешь, — шепнул он, и через громкую музыку, через смех и сливающиеся в одно голоса я смог услышать его.       Когда он отпустил меня, я не хотел показывать того, что мне было больно или страшно. Я не схватился за горло, я не стал тяжело дышать. Я просто зачем-то начал потирать свои кулаки.       — Хочешь, заставлю тебя покончить с собой?       Я улыбнулся. Нейтан не ответил мне на эту улыбку. Он помрачнел. Тени на его лице стали еще темнее. Мне казалось, что он пропадал, сливался со стеной. Мне и самому хотелось пропасть. Я чувствовал себя одновременно уязвимым и самым сильным на этой планете.       — Прости меня, Джастин, — сказал он через некоторое время. — Но ты заведешь и себя в могилу.       — Ну и пусть! — заорал я; Нейтан даже вздрогнул.       Я угрожал ему, потому что был пьян, потому что в голове бился адреналин, потому что мне хотелось, чтобы он почувствовал себя испуганным, задетым. И все, что я делал раньше — какие-то смешки, подножки, все это было никчемным проявлением силы. Передо мной стояла главная цель — уничтожить человека, который практически уничтожил меня.       — У тебя не будет оправдания, — покачал он головой.       — А у тебя не будет никакой жизни.       А затем мы оба услышали полицейскую сирену, увидели огни через маленькое окно на дверце, ведущей на задний двор. Мы разбежались в разные стороны, предупредили всех, кого могли поймать. Я схватил Ханну за руку, но не успел уследить за ней. В давке Ханне разбили бровь. А я все тащил её за собой через холодную улицу, дающую мне пощечину. Я был пьян, я был зол, мне хотелось плакать и кричать, но я сдерживался. А затем меня стошнило. Прямо при Ханне.       Мы шли с ней до самого рассвета, она несла мое пальто, а я — свое безжизненное тело, шатающееся из стороны в сторону. Я не знал, куда я шел, зачем. Мне хотелось исчезнуть в этом голубом свете. Мы все шли и шли в полной тишине, хотя в голове моей все еще звучал голос Нейтана, вой сирен, смех Джейдена. Голова моя все еще раскалывалась от напряжения. А Ханна постоянно была рядом. Я думал об Эмме, думал о мести, обо всем, кроме нее, а она была рядом.       В то утро уже восемнадцатого декабря мы долго прощались с Ханной на крыльце её дома, и не было ничего больше объятий, хотя, наверное, мне и не хотелось ничего большего. Я был измотан собственной глупостью, собственной нелепой важностью, что совсем ничего вокруг не замечал. Ханна держалась за воротник моего пальто.       — Я не знаю, что на тебя так повлияло, но ты можешь мне довериться.       Я отводил взгляд. Мне не хотелось ей врать, но всегда приходилось.       — Я просто много выпил, — я сжал переносицу двумя пальцами. — И меня стошнило. Мне стыдно.       — В этом нет ничего такого, — я не видел выражение её лица, потому что смотрел вниз, на наши ноги, но было слышно, как она улыбается. — Ты будешь в порядке.       Не помню, с какого момента я начал врать самому дорогому человеку в моей жизни, не помню, зачем. Только знаю, что Эмма была права:

Джастин давно сгнил. Ему и самому становится страшно от этого, только он не пытается предотвратить это — не знает, как. Потому что обратного пути уже нет

xcvii

      Вода обволакивает мое тело, будто заботливо закручивает в одеяло, и я чувствую, как конечности мои слабеют, но мне это даже нравится — я под защитой, я в огромном водном пузыре. Это ощущение длится не долго, потому что когда я закрываю глаза, мне вдруг начинает казаться, что вместо блестящего голубого дна бассейна — темная бездна, вместо прохладной воды — ледяной ветер, и вот я уже не в безопасности, и я падаю и падаю, пока коленями не касаюсь дна. Я лежу на дне бассейна, обхватив красные от удара колени, а надо мной чьи-то болтающиеся руки и ноги, а где-то далеко — смех и веселый визг, но мне хочется пробить это дно своей головой. Я смотрю на искусственный белый свет, просачивающийся через воду, вижу лицо Кристиана, его руки, тянущиеся ко мне. Через секунду он вытаскивает меня из бассейна, а из моего носа и рта выливается пресная хлористая вода, я кашляю и кашляю, а Крис стучит кулаком между моих лопаток. Я лежу на краю бассейна, скрючившись, вдыхаю кислород, а мой друг гладит меня по голове, как маленького ребенка.       — Я все ещё не понимаю, зачем тебе нужно плавать, — хмурится Крис и отсаживается от меня.       — Мне нужно продолжать заниматься спортом.       — А мне вот кажется, что ты просто пытаешься утопиться.       Мне не смешно. Да и ему тоже.       Я немного оглядываюсь и замечаю на себе взгляды пары-тройки спасателей и десятка людей, от чего мне становится неловко. Они все глядят на зарубцевавшуюся дыру в моем плече. Я прикрываю её сухим полотенцем.       — А что насчет тех записей Эммы?       — Она просто оскорбляет меня в них, поэтому…       Кристиан усмехается, но почему-то не хочет продолжать говорить о записках.       — Позвал ты меня не для того, чтобы мы просто поплавали? — Крис опускает ноги в воду.       Чуть выше его колена красуется шрам. Пуля не попала в его ногу, только сильно задела, но крови было столько, что врачам на месте пришлось его чуть ли не оперировать. Сам Кристиан постоянно говорит, что не чувствовал боли, только потом, в больнице, когда пришел в себя после операции — все время казалось, что кость его ноги разрезают пилой.       — Я рассказал всё Ханне.       Брови Криса поползли вверх. Он никак не мог скрыть своего удивления и даже не пытался оторвать от меня взгляда с этим его немым шоком. Он, конечно, немного переигрывал.       — Это серьезно, — настоял я.       — Конечно, конечно, — Крис поднял ладони, кожа которых «постарела» от воды. — Просто я не понимаю, почему ей так важно знать, что произошло? Разве другие спрашивают? Хоть кто-нибудь?       — Почему никто из вас не говорит правду? — давлю я и сам сжимаю свои ладони. — Почему вы всегда недоговариваете, когда вас спрашивают, кого Нейтан пристрелил первым, кого — последним, почему он не убил меня, почему он так поступил с Алисией или Гарри? Вы же все молчите!       Я ударяю по скользкому полу здоровой рукой, и ладонь становится красной. Я прижимаю её к своей груди и щурюсь от резкой боли. Крис же молчит, поджав губы, хмуро смотрит на свои мокрые ноги, а потом вдруг поднимается и протягивает мне ладонь.       — Мы просто хотим защитить тебя, Джастин.       И я больше никогда не поднимаю эту тему.

xcviii

Майкл Ньютон: Завтра последний матч.

Вы: да что ты?

Майкл Ньютон: Не выпендривайся, идиот. Майкл Ньютон: Просто хотел сказать, что если команда проиграет, это будет твоя вина.

Вы: ну еще бы…

Вы: Как ты себя чувствуешь?

Майкл Ньютон: Так паршиво, что эти сообщения пишет за меня Хью, пришедший навестить.

Вы: может, мне тоже прийти?

Майкл Ньютон: Не хочется видеть твою мерзкую рожу

Вы: да ладно тебе, кэп!

Майкл Ньютон: «Кэп» теперь ты. Не подведи ребят, понял? Иначе ты будешь лежать в этой койке вместо меня.

Вы: кажется, тебе не настолько паршиво, раз ты можешь язвить и не смешно шутить…

Майкл Ньютон: Некоторые шутки придумывает Хью. Майкл Ньютон: (Это Хью) кэпу действительно плохо, мне приходится нагибаться, чтобы слышать, что он бормочет. А еще он просит не писать тебе об этом, но я уже это отправляю.

Вы: скажи ему, что он всегда будет капитаном. и чтобы им быть, повязка на плече не обязательна

Вы: и даже если он меня бесит, я тоже жду его возвращения

Майкл Ньютон: Не подлизывайся.

Вы: О Капитан! мой Капитан! сквозь бурю мы прошли Вы: шторма и рифы — позади, мы все преодолели. Вы: Порт на виду, на берегу — пестро и многолюдно, там сотни глаз глядят на нас, на стройный очерк судна. Вы: Но Боже мой, о Боже мой! Но крови страшный вид!

Майкл Ньютон: На палубе мой капитан, закоченев, лежит.**

xcix

      Дождь все усиливается, пытается прорваться в мою машину, чтобы захватить нас с Ханной вихрем. Я сажусь спиной к окну, чтобы в случае чего принять на себя удар. Я дурачусь. Я не хочу, чтобы Ханна плакала.       Я включаю печку и подношу к ней ладони. В машине в миг становится теплее. Слезы на щеках Ханны высыхают.       — Наверное, стоит начать с того, что рассказ этот будет ужасным. Я и сам боюсь вспоминать о произошедшем, закрываясь от этих воспоминаний, поэтому…       — Я тоже это пережила, — Ханна отключает тепло. — И мне больше нечего бояться.       Я осторожно киваю, выпячивая вперед губу. На улице становится так темно, что я вижу в стекле свое отражение, размытое каплями дождя.       — Если тебя когда-нибудь спросят, о чем ты жалеешь больше всего в своей жизни, отвечай, что о том, что услышала этот рассказ.       — Черт возьми! — Ханна ударяет меня в грудь. — Прекрати дурить меня!       Я снова чувствую эту грусть. Она захватывает меня дрожью.