Мотыльки

c

13 марта 2013

      Я сижу на капоте своей машины, кручу сигарету между пальцев, раздумывая, закуривать мне или нет. Кристиан рядом шепчет: «да», Лори — «нет», а я смеюсь, хотя мне совсем не смешно. Я убираю челку с глаз, мечтаю убрать солнце, как оно вдруг заходит за серые тучи, и барабаню пальцами по своему колену.       — От чего ты так переживаешь? — интересуется Лори, смотря в свое маленькое зеркальце и вытирая помаду с губ.       — Ты же только накрасилась, — Кристиан замечает то же, что и я.       — Я, кажется, задала вопрос, — она прячет зеркало в сумку и с подозрением на меня глядит, сощурив глаза. — Это всё из-за Ханны?       — Мы не разговаривали больше недели, — я прочищаю горло и всё же закуриваю. — И это странно. Я ведь скучаю.       — Я же говорила, что они встречаются! — Лори тянется к Крису, чтобы дать ему пять.       Я передразниваю их и закатываю глаза. Они оба мне кажутся абсолютно невыносимыми, потому что в моменты, когда они не ругаются, а объединяются, они похожи на пони из сериала про маленьких пони, накрахмаленных, счастливых, будто выжрали тонну МДМА. Они обнимаются за плечи.       Макс Далтон и Хью, проходящие мимо, замечают нас, потому что Лори кричит им:       — А чего это вы не здороваетесь?       — Сезон вечеринок! — напоминает Хью, подставив ко рту ладони, чтобы его голос звучал громче; они уходят так же быстро, как и появились рядом.       Тайсон Хоул встречает Мийю Рейс, которая успевает чмокнуть в щеку Лори и заметить, что ей намного лучше без помады, и они скрываются в тени школы. Я затягиваюсь и выпускаю дым изо рта. В серой пелене мне удается разглядеть еще кучу своих друзей: Викки Клифорд машет мне ладонью, обнимая Дэниса за шею, а Стейси Луман почему-то показывает мне средний палец; Алисия Белт и Гарри Питтерсон, только что встретившиеся у машины Рона, фару которой я однажды разбил (он так и не починил её), побежали к школе, даже не заметив нас; Кэрри Волт тащит в руках кучу учебников, а за ней хвостиком идет Захари Смит и о чем-то умоляет. Лори зачем-то машет Джессике Фриман и Николетте Милтон, хотя до этого момента никогда с ними не говорила. Я снова затягиваюсь. Кристиан фонит, читая рэп какой-то новой популярной песни. Бен Милн хлопает его по плечу, а потом меня ударяет легонько в живот и стремительно убегает к крыльцу школы. Айзек и Сэм разглядывают плакат над главным входом: «Поздравляем Львов с победой!» и почему-то смеются. До нас доносится визг ребят, испугавшихся воздушных шаров, которые лопнули благодаря неловким Ричарду, Брюсу и Эштону.       — Надо же, — вздыхает Лори, доставая обратно свою помаду. — Я и не заметила, что вы все сегодня в своих куртках.       Мы с Кристианом одновременно глядим на свои спортивные куртки красно-черного цвета, на которых вышиты наши имена, номера и головы львов у сердца.       — Какое клише! — Лори вертит помаду в пальцах.       Когда она замечает Кортни, ныряющую в поток учеников, то свистит ей:       — Кажется, все в сборе, даже уродки!       — Прекрати, — одновременно выдыхаем мы с Кристианом.       И вдруг, откуда ни возьмись, появляется Тимати Корнер в своих ярких, вырвиглазных красных конверсах, просит у меня зажигалку, подходя почти вплотную. Я немного отталкиваю его. Волосы его взъерошены, под глазами — синие-синие круги. Тим закуривает и дрожащими пальцами протягивает мне свой телефон. Я беру не сразу, потому что не понимаю, что происходит. А когда все-таки вчитываюсь, то каменею:

Нейт

Не приходи завтра на занятия, если не хочешь умирать.

      — Стоит ли кому-то говорить об этом? — его голос дрожал; сигарету он и вовсе уронил на асфальт.       — Боже, о чем? Об этом идиоте? — усмехнулся я и даже расслабился. — Не отвлекай никого от глупостей психованного неудовлетворенного пацана.       Он промолчал. Он был разбит. Я сжал его плечо пальцами, но отпустил через секунду, как на парковку заехала машина Майкла. Я сжимал сигарету губами. Тимати пропал в дыме.       Я не знал, почему Майкл так долго не выходил на улицу, но это меня заинтриговало. И я почему-то сразу почувствовал что-то неладное. Так и оказалось. Что-то неладное, делающее мне неприятно.       Ханна вышла из машины Майкла, хлопая дверью. И это встряхнуло меня больше, чем глупая смс-ка. Лори завизжала, а затем все затихло. Меня будто оглушило рядом взорвавшимся снарядом. Я не мог оторвать взгляда от Ханны, виновато косившейся на меня. Мне хотелось заорать: «я даже не хочу слышать твоих оправданий!», потому что мне казалось, она специально издевается надо мной, специально разрывает меня на части. Я тушу сигарету о подошву кроссовка, хватаю рюкзак и, задевая плечом Кристиана, быстрым шагом мчусь к школе. Спортивная куртка сковывает мои движения. Я сжимаю переносицу пальцами.       — Победа «Львов»! Снова победа! Всегда победа!       До меня доносится празднование, музыка школьного оркестра. А я все машу руками у своей головы, чтобы избавиться от этого шума. Мне становится совсем тяжело дышать, и я скрываюсь у лестницы запасного выхода. Меня находит Кортни. И зачем-то очень крепко обнимает.

ci

      Мы с директором стоим в коридоре совершенно незнакомой нам школы соседнего штата, куда мы приехали на финальный матч. Рука директора лежит на моём плече, мои — в карманах джинс. Я пока не переоделся в футбольную форму, хотя осталось не так много времени: скоро начнётся разминка, а я ещё наставления тренера. Мы смотрим через окно на стадион, на котором уже собираются болельщики. Мы приехали сюда на трёх автобусах, в одном — наша команда, в остальных двух — ребята из нашей школы, их родители и люди из нашего городка, которым не безразличен юношеский футбол. Все они выглядят счастливыми, в футболках с нашей эмблемой, с флажками, на их щеках — цвета нашей команды.       — Гордишься? — вдруг спрашивает директор, поворачиваясь ко мне.       Я усмехаюсь.       — Этим нужно гордиться, — продолжает он. — Не смейся.       Может, он хотел сказать, что футбол — единственное, что я делаю хорошо в этой жизни? Может, это единственная вещь, которой я могу гордиться и хвастаться?       Трибуны медленно заполняются. Над стадионом садится солнце.       — Ты мечтаешь о чем-нибудь?       Голос директора тихий, спокойный. Но мне не хочется смотреть в его лицо, как будто я могу увидеть в его глазах некоторое разочарование. «Ты плохо справился с самой главной задачей в жизни — быть человеком». Я лишь пожимаю плечами и зачем-то касаюсь стекла пальцем, оставляя на нем свой отпечаток.       — Но ты ведь знаешь, что будешь делать со своей жизнью после выпускного?       Наверное, я знал это раньше. Я думал, что поступлю в Лигу Плюща, стану профессиональным футболистом или тренером, что моя жизнь всегда будет зависеть от спорта. Я думал, что это действительно моя главная цель. Но, оказалось, что я завишу лишь от людей, что все, чего я хочу — вернуть время назад, чтобы я перестал сомневаться в каждом своем поступке. Потому что все, что я делаю сейчас, кажется мне неправильным, нечестным, ненастоящим.       — Ты отлично справляешься, — говорит он, как будто понимает, через что я прохожу в этот момент, как борюсь с самим собой.       Но он не прав.       Я не смотрю на него, потому что не хочу, чтобы он заметил, что я совсем не справляюсь. Даже если после моего разговора с Ханной о произошедшем мне стало легче, я не отпустил это. Я не отпустил никого из своих друзей, и вряд ли у меня когда-либо получится это сделать, потому что их души преследуют меня везде, этот запах смерти, это чувство вины сковывают меня. А директор сжимает мое плечо.       Как я могу сгладить свою вину? Как я могу забыть, что пятеро ребят из моей команды не смогут сыграть в матче, о котором они могли мечтать всю свою сознательную жизнь? Как я лишил семерых человек выпускного, колледжа, всего, к чему они стремились и чего добивались? Как я мог возомнить себя лучше, сильнее, как я мог подвергнуть их жизнь опасности? С каждым днем это чувство все сильнее, эта тоска, понимание, что я мог предотвратить все, что произошло, все больше давит на меня. Особенно, после записей Эммы. Она не открыла мне глаза на мои ужасные поступки, она не помогла мне понять, какой я ужасный человек — я и сам все это осознавал. Она лишь напомнила мне, что я — ничтожество. И я должен был быть мертв в первую очередь.       Я касаюсь лбом стекла. Я пытаюсь принять мысль, что в этом мире для меня осталось хоть какая-нибудь роль, хоть что-нибудь, что я могу еще сделать.       — Нам пора, Джастин! — голос тренера неподалеку разбил молчание.       Я наконец повернулся к директору, а он крепко меня обнял. Он постучал мне по спине и произнес слова, о которых я никогда не думал. Произнес их так, будто он готовился произнести это очень долго.       — Ты ничего уже не сможешь исправить, кроме самого себя. У тебя на это целая жизнь. Не трать её на скорбь и сожаление, иначе у тебя больше ничего не останется.       — А что у меня есть сейчас? — так же тихо спросил я.       — Ты. И они.       Он показал на стадион, полный людей. И я почувствовал, как мое сердце разрывается от боли.

cii

      — Я думал, меня разорвут на кусочки у входа в школу, — Бен развалился на кресле, вытеснив с него Дэниса. — Девчонки любят вратарей!       Кажется все, кто слышал эти слова, закатили глаза. Мы с Крисом делили одну банку колы на двоих, сидя на полу под подоконником в кабинете тренера. Майкл, Брюс и Эдвард, парень из второго состава, разглядывали стены кабинета, которые были увешаны медалями и дипломами, фотографиями и благодарностями от родителей и учеников, игравших в команде «Львов» задолго до нас. В помещении шумно и душно, но именно эта атмосфера мне всегда так нравилась: когда нет лишних, когда каждый — какой-то свой, близкий.       — Ага, Леттерман ключи от ворот стадиона и от своего кабинета хранит в столе под документами… — сообщил Айзек и начал крутиться на стуле тренера.       — А где он хранит свой свисток? — зачем-то поинтересовался Сэм, подсевший к нам с Крисом. — Ненавижу, когда он свистит.       — В своей заднице, — усмехнулся Айзек. — Видели, какая у него задница? Наверное, там же он держит и футбольный инвентарь.       Ребята загалдели.       — Не видели, Кук, — отозвался Захари. — В отличие от некоторых мы на задницу тренера не засматриваемся.       И наступила тишина. Только не потому, что нам было не смешно, наоборот, мы задыхались и хрипели от беззвучного хохота. Тишина стояла лишь потому, что в дверях появился сам Леттерман. Мы все устремили на него взгляд и зажали ладонями рты.       — Я давно подозревал, что у тебя проблемы, Айзек, — спокойно начал тренер. — Но не настолько же всё плохо!       И мы уже не могли сдержаться.       — Я, конечно, понимаю, что вы, разгильдяи, только и способны на тупые шутки, — медленно и строго говорил тренер, стаскивая со своего стула покрасневшего Айзека. — И понимаю, что вам мячами мозги поотбивало, но хоть каплю уважения к тренеру иметь нужно.       — Мы прошли в четвертьфинал, тренер! — прикрикнул Ричард.       — И вы бы не прошли до этого этапа, если бы не ваш потрясающий тренер, — и он с гордым видом уселся на свой стул.       — И скромный, к тому же! — снова крикнул Рич.       Тренер сдался и засмеялся вместе с нами.       — Готовы к дороге почета?       И все хором закричали что-то невнятное.       Мы с Кристианом и Майклом ненавидели эту дорогу почета, хотя и выглядели довольно счастливыми, когда шли по этим коридорам и отвечали всем на их поздравления. Кристиан никогда не любил много внимания, поэтому вечно сжимался под этим давлением, Майкла просто бесили, как он говорил, «лицемеры», «глоры», любящие нашу команду лишь тогда, когда мы побеждали, а я даже не знаю, почему мне это не нравилось, у меня не было объяснения. Я просто чувствовал себя лишним среди всей этой толпы, хотя на поле, когда чувство триумфа захватывало вихрем, я поддавался ему. Наверное, я просто не считал себя каким-то особенным, чтобы мне так аплодировали, хотя, безусловно, фанатов нашей команды я обожал. И в тот день, когда мы шли по длинному коридору, а у стен выстроились улыбающиеся, кричащие ребята, я чувствовал себя более, чем некомфортно, странно, особенно после произошедшего ранним утром. Я не мог идти рядом с Майклом, я не мог на него смотреть, ему отвечать, притворяться, потому что хотел разукрасить ему лицо, но мне приходилось постоянно находиться рядом с ним, ведь в нашей команде мы с Майклом — ведущие игроки, без которых распадается игра, как говорил тренер. И как я должен был играть в команде с человеком, которого ненавижу всеми фибрами души? Как я мог быть с ним заодно, если все, чего я хотел — настроить мир против него? И идя по этому коридору, я ощущал всю вселенскую тяжесть, весь сковывающий страх, который только мог быть — мне хотелось убежать. Только вот я зачем-то улыбался. И старался вести себя так, будто еще не был счастливее в этой жизни.       Кто-то запел гимн нашей школы, другие подхватили, скоро голоса разносились эхом, гремели, свистели. Школа превратилась в жужжащий улей, который кто-то пнул. Только этот улей пнули легонько, с любовью, потому что вокруг было абсолютное счастье, порой непонятное для меня. Чему вы радуетесь? Неужели эта победа так важна?       Дорога почета обычно заканчивалась у кафетерия. Мы передвигали столы, расставляли стулья, усаживались всей нашей командой за импровизационный фуршет, наедались бургеров, громко смеялись и разговаривали. У остальных в это время шёл урок, а нам было все равно. Почему-то нам всегда было все равно.       Помню, что именно в тот раз Сэм пронес в школу бутылку виски, но разлил половину содержимого на пол, так что нам пришлось оттирать этот кафель. Именно в тот раз Дэнис и Захари на спор облились кетчупом, как полные придурки, а потом отмывались в душевой у раздевалок. А Майкл широко улыбался, не отвечал на мой взгляд, а Ричард и Эштон подначивали всех допить оставшийся виски. Мы с Кристианом только наблюдали за этим шоу со стороны. За тем, как двадцать взрослых парней, некоторые из которых станут студентами через несколько месяцев, сходят с ума от победы, даже не окончательной.       Кристиан и Бен пытались их усмирить:       — Впереди еще столько всего! — кричал вратарь, стоя на стуле.       — Сейчас тоже много всего! — прикрикнул кто-то в ответ.       — Выпьем за победу!       — Отберите у него кто-нибудь бутылку!..       — Мы ведь спортсмены, мы не должны пить алкоголь…       И голоса, и смешки вскоре стали одним звуком. И если бы не строгий тренер, прервавший наш хаос, мы бы не остановились и разнесли этот кафетерий в пух и прах.

ciii

Ханна Рой: сижу с твоими родителями на трибунах. Ханна Рой: будем петь кричалки громче всех.       — Ты и играть в кепке будешь? — весело спросил Эштон, увидев меня, растеряно входящего в раздевалку.       Я не успел ничего сказать, как на меня набросились ребята: облепили со всех сторон, что-то спрашивали, что-то предлагали, так что я совсем потерял себя в пространстве. Меня выручил Крис, выскочивший из неоткуда. Он усадил меня на скамейку, протянул мне футболку с моим именем и номером, шорты и щитки.       — Не знаю, где твои гетры, — хмыкнул он, шаря по моему шкафчику. — Зато капитанская повязка лежит на самом видном месте.       — И гетры не нужны, раз есть повязка кэпа, так ведь? — улыбнулся уже переодетый Эштон и сел рядом со мной. — Ты сегодня не в настроении.       — Ты прав, — киваю я, смотря на свои дрожащие пальцы. — Но это ведь финал, хах?       — Кажется, не только поэтому, — буркает Кристиан, вылезая из недр шкафчика. — Я нашел!       На мои колени падают мои гетры, и я мысленно благодарю за это бога, которого, может быть, даже не существует.       — А вы, я смотрю, готовы к игре.       Я обращаюсь преимущественно к Эштону, и Кристиан это понимает, однако все равно не упускает момент:       — Особенно я! — он садится в обнимку с костылем.       У друга сегодня хорошее настроение, что, конечно, меня радует. Слишком долго Кристиан ходил задумчивым, туманным. Почти ничего не могло его рассмешить и взбодрить.       Мне приходится встать, чтобы переодеться, а в это время тренер уже рассказывает о расстановке игроков. Я отдаю кепку Крису, и он надевает её на свою голову.       — Отросли, — показывает он на мои волосы.       Я натягиваю футболку через голову и на секунду останавливаюсь, не желая вылезать наружу. Но Эштон все равно зачем-то мне помогает и тянет мою футболку вниз, так что я снова смотрю на мир как обычно, а не через красную изнанку формы. Эш оставляет меня, уходя в другой конец раздевалки, чтобы послушать речь тренера.       — Я знаю расстановку наизусть, — выдыхаю я, садясь на лавочку. — Учил её целыми днями.       — Зачем? — хмурится Крис.       Я пожимаю плечами. У меня действительно нет ответа на этот вопрос. Зато есть несколько бессонных ночей с листком от тренера в руках.       — Не переживай, — Крис хлопает меня по коленке. — Может, роль капитана тебе подходит даже больше, чем Майклу.       Я как-то кривовато улыбаюсь, наверное потому, что мне совсем не хочется улыбаться. Я натягиваю гетры, касаюсь ребристой ткани, которая почему-то кажется мне противной — я вздрагиваю и морщусь.       — Ты хорошо закрепил щитки? — интересуется Кристиан, смотря на мои ноги.       — Что с тобой?! — не выдерживаю я и произношу это слишком резко; кто-то из ребят, внимательно слушающих тренера, даже оборачивается. — Не волнуйся ты так за меня, мам.       — Ты бледный, вот что, — цокает Крис и горбится, ставя локти на колени. — Выглядишь так, как будто готов умереть прямо сейчас.       — Что бы я без тебя делал… — я шнурую бутсы, а потом поворачиваюсь к другу и улыбаюсь. — Нет, действительно, что бы я без тебя делал?       — Спился бы.       — Отлично! Не самый худший вариант.       Он хлопает меня по плечу, и я поднимаюсь, тянусь к полке, где лежит повязка. Кристиан тоже встает, чтобы помочь мне её застегнуть.       — Невероятный момент, — наводит он драму, а я смеюсь.       — Не оставляй Ханну одну на трибунах с моими родителями, ладно? — я зачем-то его обнимаю; Кристиан даже закашлялся. — А то устроят ей допрос.       — Далеко я от них все равно не убегу, — смеется он, стуча костылем по полу.       В эту же секунду над нами пролетает голос Леттермана:       — Разминка! Разминка! Разминка!

civ

      — И все же, — Кристиан останавливается на секунду, оглядывая меня. — Я не понимаю, почему ты должен извиняться.       — Он не извиняется, — отвечает за меня Кортни, держась за ручку двери, ведущей в административное крыло.       — Я не извиняюсь, — повторяю я. — Просто не хочу, чтобы у нас были разногласия.       И Кортни открывает дверь. Перед нами огромное светлое помещение, в центре которого стоит большой круглый стол, вокруг — офисные стулья на колесиках; на стене висит интерактивный экран, доска, у стены — куча цветов в горшках, стопок книг и журналов. На одном из стульев сидит Кэрри Волт, сгорбившаяся над своими тетрадками. Мы не задумывались о том, чтобы помешать ей, но Кристиан нарушил наш план. Он резко облокотился о стол рядом с президентом студенческого совета, так что она подскочила на месте, и начал:       — Я буду делать твою домашку по информатике оставшиеся два месяца, если дашь нам доступ к школьному радио.       Кэрри взглянула на него очень злобно, явно мечтая уничтожить моего друга одним лишь взглядом, и, кажется, перебрала в голове кучу ужасных слов, которые никогда не осмелилась бы произнести вслух.       — Я категорически против, чтобы кто-то из вас сюда вообще заходил, — наконец сказала она, на удивление мягко.       — Почему это? — удивилась Кортни, выйдя вперед. — Я вице-премьер! Мне можно.       — Я про этих двух, — показала пальцем на нас с Крисом Кэрри. — Кто-то вчера вскрыл дверь, так что сегодня она была открыта, когда я пришла.       — Может, ты просто забыла её закрыть, — буркнул Кристиан.       — Ещё чего! — воскликнула Кэрри; ещё немного и она бы кинула в него свой учебник. — Сюда никто не может заходить, ясно вам? И то, что вы вломились, не сойдёт вам с рук.       — Зачем нам было вламываться, если мы просто могли зайти сюда, как сейчас? — раздраженно вздохнул я, сложив руки на груди.       Кэрри это не понравилось.       — Но все равно, — не затыкалась она. — Твои «взятки», Крис, противоречат уставу.       Кристиан прошептал «бла-бла-бла».       — Забудь об уставе, Кэрри, тут вопрос жизни и смерти! — Кортни обняла главную девчонку в студсовете. — Ну же!       — Знаешь что, мне не хочется передавать пост президента студсовета тебе…       Кортни улыбнулась сама себе:       — Придётся.       — Черт возьми, Кэрри, я ведь правда буду делать за тебя твое домашнее задание, — настаивал Крис.       — Зачем вам радио? — и Кэрри, сдавшись, посмотрела прямо на меня.       — Для слов о любви, конечно! — и Кортни, пока президент не передумала, схватила ключи от радиорубки, висевшие у доски, и выбежала из класса.       А мы с немного меньшим энтузиазмом поплелись за ней. Джейден Фонт: Эй, чемпион! Джейден Фонт: Найдется ли в твоем чертовски загруженном графике местечко для обеда со мной, простым фанатом?

Вы: ты еще спрашиваешь… Вы: прости, что не дождался тебя на парковке с остальными

Джейден Фонт: Форс-мажор, понимаю… Джейден Фонт: Но уж не забывай о своих друзьях.

Вы: я когда-нибудь тебя подводил? Вы: ?

Джейден Фонт: Я понял, понял :) Джейден Фонт: Просто я уже не могу находиться в компании этих Львиц. Джейден Фонт: Ханна сама не своя, Лори вообще с каких-то пор монахиня. Джейден Фонт: Они обе так давят на меня, что я не успеваю распылять свой ингалятор.

Вы: буду готов спасти тебя на следующей перемене!

Джейден Фонт: Кристиан с тобой?

Вы: как всегда

Джейден Фонт: Какая интересная новость…       — Тут все готово! — орет Кортни.       Я не понимал, почему она орет, это ведь была всего лишь школьная радиорубка, а не «голос Америки». Несмотря на это, и Кортни, и Кристиан очень переживали. Они протянули мне еще выключенный микрофон и уставились на меня так, будто я — Уинстон Черчилль, произносящий Фултонскую речь.       — Что я должен говорить? — я вдруг осознал, что понятие не имею, что мы делаем.       — Что-нибудь милое, — шепнула Кортни, прижав ладони ко рту.       — Что-то, что поймет только Ханна, — и Кристиан резко нажал на кнопку включения.       Послышались помехи, потом — мое дыхание. Я вспотел, будто отбегал все девяносто минут самого важного матча в моей жизни. Слова, как всегда, забылись, и буквы слились в одно мычание. Кристиан ударил меня по лбу ладонью. Я встряхнулся.       — Ханна Рой, немедленно пройдите в актовый зал… Ханна Рой……немедленно пройдите в актовый зал…       Кортни стукнула по кнопке, и связь оборвалась. Они с Кристианом теперь смотрели на меня строго, и дай им волю, они бы задушили меня проводом от микрофона.       — И всё? — шипела Кортни.       — Я знаю, что я делаю, — я выставил руки вперед, держа оборону. — Знаю…       — Тогда беги, Форрест, беги!       И я, конечно, побежал.

cv

      — Надеюсь, все помнят, что «Рыси» — одни из лучших бомбардиров последних пяти лет, и нашим «Львам» уже давно не удавалось оставить кубок у себя.       Мы окружили тренера со всех сторон: ему пришлось сесть на стол, стоящий посредине раздевалки, чтобы видеть каждого, чтобы его слышал каждый. Мы, довольные забитым стадионом и яркими прожекторами, разгоряченные, румяные и шумные, держались за плечи друг друга, будто друг друга поддерживая, не давая упасть. Кристиан и Закари тоже были с нами, только сидели поодаль, тихо, никому не мешая.       — Я никогда не говорил вам подбадривающих речей, потому что считал, что если просто наору на вас перед матчем — это поможет вам выиграть — злость и ярость, но сейчас я понимаю, что играть с умом — намного приоритетнее, с чувством, что этот матч — важнейший в вашей жизни. На трибунах сидят агенты, ваши родители, друзья, болельщики, но ничего нет важнее вас самих.       Кто-то сжал мое плечо, кто-то всхлипнул, другие начали улыбаться и хмыкать. Мне казалось, я чувствую дикую волну, захлестывающую каждого, кто присутствует в этом круглом огромном помещении. Тренер даже молодел на глазах, разглядывал нас с улыбкой на лице.       — Это игра не для меня и не для галочки в списке предметов, эта игра — ваша судьба, и я надеюсь, что здесь собрались люди, которым нужна лишь победа. Не может быть и речи даже о минимальном проигрыше. Прошу ребят, которым футбол нужен лишь для развлечения и поднятия духа — отдаться на полную, потому что среди вас есть таланты, которым важна карьера профессионального футболиста. Невероятно, что вы выбрали именно этот вид спорта, этот английский футбол. И за каждого американского футболиста будет настоящая борьба.       Если бы здесь был Бен, все бы стали взъерошивать его волосы. Если бы здесь были Айзек и Сэм, их бы начали подначивать, щекотать, хлопать по плечам. Но все посмотрели на меня, просто взглянули. Только Эштон мне улыбнулся. И я прекрасно понимал, что для этих ребят, нескольких из которых я знал еще со средней школы, я не являюсь настоящим капитаном, я — чужак, потому что они всегда любили Майкла, они всегда его боготворили. Порой Майкл мог говорить такие вещи, от которых волосы дыбом вставали, мурашки проходили по коже, от которых захотелось забивать гол за голом, лишь бы не разочаровать капитана и себя. А кто я? Кем я являюсь? Заменой. Запасным вариантом. Все смотрят на меня молча пару секунд и снова оборачиваются к Леттерману.       — Итак, «Рыси» играют в нападение, поэтому их ни в коем случае нельзя пускать на нашу половину поля, иначе они возьмут игру под контроль. Первое время — держать их строго в своей части. У них очень быстрые защитники, поэтому вам придется следить за номерами 11, 5 и 19. Так же ноги нападающего, Бэнкса, под номером 23, — ноги Бога, так что вам придется побороться.       — С ним или с его ногами? — хмыкнул Эдвард.       — Со всеми его частями тела… Обычно мы играли в оборону, 5-4-1, но по понятным причинам, мы больше не можем использовать эту тактику. Сегодня играем через фланги — Бибер, Брукс, вы самые выносливые и быстрые в нашей команде, в центре — Бенсон, Оуэн и Джеффрис. Али и Монтгомерри, вы должны постоянно смотреть на вингеров, без этого никак. И все, все прикрываем Эванса на воротах! Не забудьте, что победа будет той команде, которая забьет первый гол. Сейчас-то уже это не кажется формальностью, да?       И мы все, конечно, согласились. Меня бил мандраж.       — А теперь речь капитана, — улыбнулся мне Леттерман. — У вас 10 минут.       Я завис на месте. Речь?       — Я не готовил речь, тренер, — прочистил я горло.       Тренер лишь махнул рукой и уступил мне место, но садиться я не стал. Ребята немного расступились, чтобы дать мне больше пространства. Они смотрели на меня с заинтересованностью, однако явно наслаждались моим провалом. Что из меня за капитан?       Я потер вспотевшие ладони о мягкую ткань футбольных шорт. Я выпрямился. А слова застыли на языке. Кристиан и Закари, не принимавшие до этого участия в наших разговорах, тут же вклинились в толпу ребят. Все двадцать пар глаз уставились на меня. Леттерман снова махнул рукой.       Повязка сдавливала плечо.       — Мы в финале… — неуверенно начал я, и мне казалось, что это было настоящим провалом, хотя никто и не смеялся. — Сегодня — именно тот день, когда мы должны показать всё, на что мы способны, всё, чего мы достигли за целый год, — я сжал край стола сзади себя пальцами. — Я знаю, что в прошлый раз нам так и не удалось достичь того, чего мы хотели, но сейчас, именно сейчас — мы готовы. Я хочу, чтобы вы вспомнили все тренировки, то, какие уставшие мы с них уходили и какими счастливыми мы на них возвращались каждый день. Вспомните каждый матч, проигрышный или победный, каждый гол, который вы забили или каждый раз, когда вы участвовали в его реализации… — я остановился; молчание звучало громче всех звуков на планете, но мой голос вдруг стал намного громче и уверенней. — Вспомните первый день, когда мы встретились на поле в нашем родном городе. Помните? О чем мы тогда мечтали? Сейчас эта мечта — прямо перед нами, и мы обязаны воплотить её в жизни. Это — не просто футболка, — я схватился за эмблему на своей груди. — Это лучшая форма в мире. И где бы мы не оказались через год, через десять лет, я хочу, чтобы вы вспоминали об этом дне, вспоминали об этих цветах на своей груди и гордились тем, что вы были частью этого. Я знаю, что они будут гордиться нами, — я показываю пальцем вверх, в потолок, за которым — черное небо. — Ради себя и ради них. Потому что мы всегда когда-то были одной семьей. Ради нас мы должны победить!       Какой поднялся крик! Какое сумасшествие! Я думал, меня растерзают собственные товарищи по команде: объятия, толчки, поцелуи в макушку, кричалки. Мне хотелось плакать от одной только мысли, что я вдохновил их, что моя речь могла вызвать такую бурю эмоций. Мы скакали на месте, обнявшись, будто победа была уже у нас в кармане. И, хотя, нам еще через многое нужно пройти, я уверен, что результат уже не будет главным.       Тренер выводит нас на поле, только успеваю я попрощаться с Кристианом.       Я подношу эмблему, вышитую на футболке, к губам, когда выхожу на поле. Эштон хлопает меня по плечу, и мы бежим строиться в линию. Начинает играть гимн Соединенных Штатов Америки. Я боюсь открывать глаза.

cvi

      Я считаю, что смерть физическая не идёт в сравнение со смертью сознания. Сначала отмирает рассудок, а когда вместо него появляется пустота, тебе уже все равно, что происходит с твоим телом. Пока твоё сознание живо — ты никогда не сдашься. Так можно ли это контролировать? Можно ли остановить гибель твоего рассудка? И можно ли начать самоуничтожение?       На этот день рождения Джастина я подарила ему открытку с надписью: «жизнь — это подарок», потому что не хотела придумывать что-то оригинальное и помпезное.       И я подумала: что, если смерть — это подарок, а жизнь — оберточная упаковка? И все время, что ты существуешь, ты просто стараешься достать до самого главного — сюрприза, не являющегося сюрпризом на самом деле. Что, если я больше не вижу смысла? Я хочу узнать об этом сюрпризе. Потому что эта оберточная упаковка уже давно не кажется такой яркой и привлекательной. Знакомо, Джастин? Ты уже знаешь, что внутри твоего подарка?       Если ещё не догадался, там — месть.