Мотыльки

cvii

      После гимна мы, конечно, пожали руки команде-сопернику. Все «Рыси» выглядели довольно злобно и сосредоточено. Только их капитан, Бэнкс, почему-то мне улыбался. Я старался об этом не думать. Однако Эштон, в замешательстве взглянувший на меня, только ввел меня в большее заблуждение.       Я вглянул на одно табло из двух, нависающих над полем, и тяжело выдохнул. Я раньше никогда не чувствовал такой ответственности, особенно, перед собой.

Рыси 0:0 Львы 0:00

      Четверо судей подзывают меня и капитана «Рысей» к себе. Пять минут назад они проверяли нас перед выходом на поле на наличие каких-либо предметов: часов, колец, браслетов. Ничего не должно нам мешать. Одного из них я узнал: год назад он судил матч полуфинала с «Орлами». Он тоже меня узнал, когда я подошёл ближе, это было ясно по его улыбке.       Мы с номером 23 встали друг напротив друга. Однажды я играл с ним, ещё очень давно, когда вышел впервые из второго состава благодаря травме старшеклассника-полузащитника. Бэнкс снова улыбнулся, только по-доброму, хотя я представлял его агрессивным и дерзким. И он действительно был похож на рысь — оттопыренные уши, узкие глаза, хитроватый взгляд, немного вздернутый нос. Но когда он улыбнулся мне по-настоящему, я понял, что его нечего бояться. Он просто испытывает меня.       — Орёл или решка? — спрашивает незнакомый судья, о котором я слышал лишь рассказы от Леттермана.       Леттерман вообще провел нам ликбез обо всех четырех судьях, попросил запомнить фамилии, которые я, конечно, не запомнил, попросил быть вежливее, не вступать в конфликты, играть чисто, как ангелы, чтобы не заработать штрафных. Не знаю, говорил ли что-то такое «Рысям» их тренер, но по лицам было видно — они настроены на полное уничтожение.       — Орел, — говорит Бэнкс.       — Решка, — выдыхаю я.       Один из судьей, которого я видел впервые и который мне сразу не понравился, потому что лицо у него было грубое, шершавое, подкидывает монетку. Когда та приземляется точно на тыльную сторону ладони, он прижимает её рукой, потом интригующе смотрит на нас. Когда судья отнимает руку, на его ладони лежит монетка орлом вверх. Я ругаюсь в своей голове и поджимаю губы. Бэнкс хмыкает и оглядывает поле:       — Без разницы. Давайте, наши слева.       Знакомый мне судья дает знак вратарю «Рысей», одетому в ярко-оранжевую форму, а также показывает ладонью на Бэнкса, что значит, что он будет вводить мяч в игру. Мы пожимаем друг другу руки, и на этот раз капитан не показывает никаких эмоций. Пожимаем руки судьям, они хлопают по нашим плечам и занимают свои места. Один оставшийся ждет, пока вратари встанут в ворота. Затем — свисток над полем, заставляющий всех на трибунах взвизгнуть. Затем — мяч в игре. И Бэнкс, пиная по нему, заливается хохотом.

cviii

      Что мне стоило просто схватить Ханну и убежать из этой школы подальше? Сейчас я думаю об этом постоянно. Если бы я просто наплевал на своих друзей, если бы я испугался настолько, что решил бы их бросить, изменилось бы что-либо? Или Нейтан все равно бы перестрелял всех, еще в большем количестве? Я думаю об этом, но мне не у кого узнать ответы на эти вопросы. Единственный человек, который мог бы на это ответить, мертв.       Когда я увидел Тима Корнера, истекающего кровью, я почувствовал, как мое тело слабеет, как будто кровь течет из моего живота и рта, а не из его. Я почувствовал себя виноватым во всем — я был уверен, что я виноват. Он ведь предупреждал меня. Он ведь пытался кого-то спасти. Себя не смог. Я не помню, что я делал первые несколько минут после того, как мы увидели Тима, но я точно не хотел, чтобы его видела Ханна, потому что это бы означало конец всего. Боялся ли я за Ханну больше, чем за себя? Я боялся, что она оставит меня здесь сидеть над телом Тима, держать его за плечи, пытаться разбудить. Но все случилось хуже, чем я ожидал, Ханна осталась. Она осталась и была готова рисковать своей жизнью. Только ради чего? Ради фальшивых друзей? Ради меня, который только что убил Тимати Корнера?       Я не знал, что делать, внутри меня был вихрь, паника, которую я никак не должен был выпускать наружу, потому что это равно смерти, потому что нельзя терять самообладание перед лицом смерти. Я знал, что Нейтан где-то рядом. Возможно, искал меня. Возможно, просто выжидал, когда я сам к нему выйду. А я боялся. Уже в который раз боялся Нейтана, который никогда не боялся меня в ответ, что бы я с ним не делал, как бы я его не бил, как бы я на него не кричал. Я постоянно думал, почему он не отвечает на мою жестокость? А он копил всё в себе, как бомба замедленного действия. В один момент он просто взорвался, забирая с собой все, что находится рядом, все, что когда-нибудь его касалось, пусть даже случайно. На момент, когда мы нашли тело Тима, я не знал, сколько человек заперты в спортзале, я даже не представлял, сколько их там. И этих семнадцать человек Нейтан тоже забрал с собой, пусть и оставил некоторых в живых. Они теперь тоже с ним, навсегда он — в их личной истории, а они — в его.       Мне пришлось брать на себя ответственность. Мне не хотелось пугать Ханну, чтобы она не подумала, что я тоже боюсь. Как будто это еще имело какое-то значение. И я пытался, пытался выгнать её из этой школы, пытался спасти её и одновременно мечтал, чтобы она никуда не уходила.       — Я найду ключ, — произнес я через какое-то время. — Иди в спортзал.       В кабинете Леттермана я открыл каждый ящик. Я вспоминал слова Айзека, вспоминал это утро жутким воспоминанием, только очень нужным и важным. Где-то внутри себя я понимал, что больше никогда не будет такого утра — ни дороги почета, ни смеха в кафетерии, будут теперь лишь черные ленты, гимн Штатов и заплаканные глаза.       Я ругался про себя, я стучал по шкафам, я держался за свою голову, пытаясь сдавить ее, чтобы она лопнула, чтобы мне не пришлось проживать этот страшный момент — момент, когда мне придется умолять Нейтана не стрелять в кого-то из моих друзей, в меня, в Ханну. И хотя я понимал, что заслужил пули в голову, я не хотел умирать так. Возможно, я просто был не готов. Возможно, еще в тот момент я не считал себя виноватым.       Я ронял ящики, и шум стоял такой, будто я взрываю петарды. Я переворачивал бумаги, папки, инвентарь, пытаясь найти ключ. Ключ, который Леттерман всегда оставлял в столе, а в этот раз почему-то взял с собой. Я плакал, стоя там, в этом кабинете, в котором прошла половина моей школьной жизни, потому что мы с ребятами из команды обожали доставать тренера, засиживаться у него допоздна с чашкой чая и забывать обо всем, что нас окружало, кроме футбола. Я все вытирал слезы и сопли, а они не заканчивались. А мне нужно было возвращаться к Ханне. В моей голове в это же время уже зрел план.        — Леттерман ключи с собой забрал.       Я заметил то, как Ханна отреагировала на это. Несмотря на её каменное выражение лица, глаза её заблестели, как если бы я ударил её под дых кулаком. А по огромным дверям били подростки, приговоренные к смерти. И все, что я мог — не смотреть на Ханну, чтобы не сломаться окончательно.        — Надо сказать им, — прошептала Ханна, заламывая свои пальцы.       Когда я услышал голос Кристиана за этой дверью, внутри меня все рухнуло. Уже в тот момент не было ни одной надежды на то, что кто-то из нас останется жив. Но я не подозревал, что жизнь окажется намного страшнее смерти.       — Там тело Корнера, — я прислонился лбом к двери, за которой затихли все звуки. — Кто-то выстрелил в него. Прошу, звоните в полицию. Пожалуйста. Нам нужно спастись.       Я хотел забрать их всех с собой. Я не хотел убегать.       А за дверьми начиналась паника. Я даже не представляю, что все они чувствовали в тот момент, и мне никогда не хотелось спрашивать их об этом. Они пытались выломать дверь, стучали, кричали, как будто их кто-то мог услышать, кроме нас и Нейтана, притаившегося где-то за поворотом, выжидающего лучшего момента, чтобы подстрелить меня, как свою добычу, которой я всегда боялся стать. Я смотрел по сторонам, чтобы выследить его, но увидел огнетушитель, висящий в паре метров от нас.        — Майкл! — мне хотелось говорить только с ним. — Ньютон, слышишь меня?       Несмотря на все наши разногласия с Майклом, я не знал никого, кто мог бы стать героем в тот момент, кто мог бы всем помочь. Майкл мог.       — Вы что-то нашли? — спросил он, прислонившись к двери.        — Огнетушитель… Я хочу сломать замок. Думаю, вам придется отойти немного от двери, если вдруг…слышишь меня, Майкл?       — Я слышу, — его спокойный голос успокоил и меня.       — Мы вытащим вас, Майкл, ладно? Проще простого, хах?       Мне хотелось начать молиться: «Боже, дай мне сил», когда я разбивал локтем стеклянный ящик, а осколки резали мою кожу, когда тяжесть огнетушителя ломала мои руки. Я сжал зубы, сжал этот чертов баллон и отдал последние силы на то, чтобы произнести:       — Майкл. Я готов.       — Понял тебя, брат.       Я отставил одну ногу назад для равновесия, замахнулся и резко ударил по дверным ручкам, представляя, что они вот-вот отвалятся, и я одержу победу. Но ничего не получалось. И через три удара и через пять. Все было как в ночном кошмаре, когда пытаешься убежать от опасности и понимаешь, что не можешь сдвинуться с места, потому что вдруг разучился бегать. От злости я откинул этот огнетушитель в стену. Я снова схватился за голову. Вопросы с той стороны двери, дрожащая Ханна, ожидание чего-то ужасного засели у меня в груди и мешали мне сделать вдох. Я и сам взорвался, схватил Ханну за руку:       — Я должен побежать за своим телефон, ты — к выходу из школы, поняла?       Когда она кивнула, я оставил её, понимал, что если дольше буду держать её дрожащие пальцы, не смогу уже никогда её никуда отпустить.        — Майкл, — я снова прилип к двери. — Мы скоро вернемся. Только без паники.        — Только возвращайтесь, — взмолился Майкл. — Джею нужна помощь.       — Ханна, только не думай, — я снова коснулся её. — Просто беги.       И мы одновременно сорвались с места. Я — к лестнице, она — за угол. Странно признаваться, но в тот момент я думал, что больше никогда её не увижу, и мне стало легче.

cix

      Над головой яркий свет, песня «Армии семи наций*», которую болельщики уже поют второй раз, что я замечаю лишь сейчас, позволив себе остановиться. Я ставлю руки на поясницу и запрокидываю голову:

Рыси 0:0 Львы 39:08

      Жарко и липко: футболка прилипает к животу, гетры сползают до колен. Хотелось пить, но с полным животом бегать нельзя. Я чувствую дискомфорт, но не усталость — это приятно, значит, ещё не все потеряно. До меня иногда доносятся крики Леттермана и нашего второго тренера, Йозефа, на днях вышедшего из академического отпуска, будто он заранее мог подгадать даты. Я знаю, что тренер велит нам забить гол и немедленно, или хотя бы получить пенальти, штрафной, что угодно, лишь бы создать опасный момент, но я бессилен — со мной играет не моя команда. Я постоянно будто просыпаюсь от глубокого сна, когда не вижу на поле Майкла с номером 13 на спине, когда не нахожу Криса, чтобы отдать ему пас. Я пытаюсь докричаться до Эштона: «бей мне при любой возможности!», но он тоже до ужаса потерян. Я боюсь, как бы тренер его не заменил, потому что Эштон здесь — единственное, что помогает мне держаться, несмотря на то, что есть ещё и Брюс, но он далеко, он в центральной защите.       Я замечаю, что «Рыси» подустали, однако Бэнкс и парень под номером 16 тянут их за собой, помогая вырваться в нашу зону. Несмотря на то, что мы не позволяем им создать опасный момент у ворот, они все равно давят. Это бесит. Это выводит из себя. Но когда Эдвард и Коэн чудом отбирают мяч в центральной зоне у «Рыси», я чувствую прилив энергии, будто в этот раз все должно получиться. Я оббегаю пятый номер, ищу глазами Эштона и нахожу — он застыл в паре метров от штрафной.       — Будет вне игры! — ору я на бегу, хотя, конечно, меня никто не слышит. — Черт, черт…       Я успеваю догнать Ларса, заметив, что он ищет подходящее время для передачи, и когда мяч касается моих ног, я, наверное, отрываюсь от земли. И бегу, бегу. Куда, только? Ни Эштона, ни Бенсона, которым я ожидал отдать пас, только защита «Рысей». Мне остаётся бить дальний. И я бью, сжав зубы, непонятно зачем. Только мяч улетает выше ворот, и вратарь совершенно зря подлетает воздух, а потом больно падает вниз.       — Угловой! — орет кто-то.       Я перехватываю Эштона:       — Гол нужен!       Он кивает.       — У них дыра слева, видишь?       И я больше ничего не успеваю сказать: мне нужно бежать выбивать мяч. Я надеюсь, что Эштон меня понял, иначе мы закончим тайм по нулям.       Я кручу мяч в руках, слушая, как пульсирует кровь в моей голове, как разряды грома, затем слежу за расстановкой наших ребят, которой занимается Брюс. Мне хочется крикнуть:       — Встань слева!       Но я не докричусь, а рядом судья с флажком и свистком в зубах. И он, конечно, свистит. Я колеблюсь: у ворот начинается суматоха. За пару секунд до того, как я ударю по мячу, Эштон отходит в левый угол, и внутри меня все ликует. Мяч крутится в воздухе, а я бегу за ним, вклиниваясь в столпившихся у ворот. Мяч прилетает прямо к Эштону, и тот бьет головой вниз. Между мной и вратарем — три метра, и он вылетает из ворот, вытянув руки. Я ниже его по росту. Мы с Эштоном одного роста. И он прекрасно знает, как надо мне пасовать. Я поднимаю ногу и ударяю ей по мячу в прыжке. Через секунду моё тело, настоящий мешок, больно падает на траву. Меня кто-то хватает и обнимает, а над стадионом эти чудесные звуки, ласкающие уши:       — Гол в ворота «Рысей» забивает Джастин…       — Бибер! — добавляет толпа на трибунах.       Я ничего не вижу, потому что на меня попадали товарищи, но все ещё слышу свою фамилию, зависшую в воздухе. Арбитр добавляет две минуты. Моё быстро колотящееся сердце заглушает все звуки в мире.       Гол только злит «Рысей», и они уже не кажутся такими усталыми, каким-то образом у них открывается второе дыхание. Но у меня нет времени об этом думать, мне нужно бежать.       И я бегу за номерами, о которых предупреждал Леттерман, и, на самом деле, думаю лишь о Леттермане, потому что если мы пропустим мяч, он оторвет нам головы в раздевалке во время перерыва — ему действительно хватит на это всего пятнадцать минут. Я успеваю добежать до своих ребят, умело обороняющихся на нашей стороне. Краем глаза я вижу бедного Эванса, готовящегося ловить мяч. Перед глазами появляется Бен Милн, хлопающий своими перчатками каждый раз, когда видит атаку; почему он так делал, никто не знал.       Я встаю перед Эвансом в десяти метрах, пытаюсь отбить мяч у Бэнкса, но тот только водит меня за нос, и я падаю на траву. Встаю почти сразу же и ору со всей мочи:       — Али!       Но Али подпрыгивает, а мяч пролетает мимо него. Эванс, расставив руки, рухнул вниз, не дотянувшись до мяча несколько сантиметров. Я сижу на газоне, схватившись руками за землю, пока «Рыси» празднуют гол.       Свисток над полем. Первый тайм окончен.       А я злюсь и злюсь, непонятно почему. И мне хочется все это обсудить с Майклом. Но я опять не вижу его футболки среди остальных красных футболок — он куда-то испарился…

cx

      Я вернулся в актовый зал, который больше не казался таким приятным и безопасным. Мне представлялось, что за каким-то из сидений сидит Нейтан, наставив на меня «Пустынного Орла»**, что он стоит за сценой, за кулисами, что он позовет меня по имени. Я думал о том, как начну перед ним извиняться, унижаться. Если бы это было единственным, что могло спасти ребят, я бы сделал это. Если бы Нейтан подошел ко мне и спросил: «ты или они?», я бы выбрал их. Или нет? Может, я бы просто промолчал. Может, я бы убил Нейтана.       На телефоне было два пропущенных и открытое сообщение от Эммы:

нас заперли в спортзале

      У тебя ведь есть телефон, думал я, почему ты никому не сказала, что у тебя есть с собой телефон?       — 9-1-1, что у вас случилось? — спросил женский голос.       — Старшая школа, старшая школа, — хрипел я, захлебываясь своим страхом. — Убит один ученик.       Я не думал, что она мне поверит. Я не думал, что она сможет нам помочь. В пространстве между открытыми дверями я увидел Нейтана.       Тень отца Гамлета, пронеслось у меня в голове. Что же ты натворил?       — Один из учеников с оружием, — прошептал я, резко сев на пол, чтобы Нейтан меня не заметил.       — Сэр, Вам грозит опастность?       — Да, — всхлипнул я. — Мне и еще семнадцати людям.       Я подползал все ближе к выходу, а шаги Нейтана уже стучали по лестнице, и я просто не мог не остановить его. Адреналин бился в венах, страх — в горле, и я сделал то, что должен был сделать — я бросился за ним вдогонку, пока в телефоне обеспокоенный голос звал меня и пытался понять, что происходит.       Я умел тихо бегать благодаря побегу с тренировок, проходящих в спортзале. Мы с Кристианом и Беном научились бежать, наступая с носка на пятку, сгибая лодыжки. Тренер никогда не замечал наших побегов, а все вокруг удивлялись: «как?». Кристиан всегда говорил: «мы ходим в школу для ниндзей». Но по лестнице бежать неудобно, поэтому когда я завернул за угол и ступил на первую ступеньку, а единственно горевшая лампа осветила меня и заставила сбросить тень, я сдался. Я был раскрыт. Я видел затылок Нейтана, я видел Ханну, которая никуда не убежала, сидящую у тела Тима, и мое сердце пропустило удар, казалось, последний. Казалось, все процессы в моем организме останавливаются, и я должен свалиться навзничь. Но я спустился ниже. Я хотел напасть на Нейтана сзади, сломать ему шею, но я застыл. Ханна не видела Нейтана. А Нейтан, в свою очередь, не видел меня.       — Оставь эту затею, Ханна, — сказал он тихо.       Ханна не оборачивалась некоторое время. Не могу представить, что она чувствовала, как испугалась.       — Ты себе уже не поможешь, — продолжил Нейтан, держа пистолет в опущенной руке.       Я сделал еще шаг, ставший моей огромной ошибкой. Я надеялся, что если подойду медленно, я смогу застать его врасплох, если я потяну время, если испуганный взгляд Ханны не сдаст меня, я смогу его обезоружить. Но когда я сделал шаг для реализации своего плана, Нейтан обернулся. Он выглядел, как обычно. Ничего опасного в его лице, ничего необычного — растрепанные волосы, нахмуренные брови, тонкие губы, расплывающиеся в полуулыбке. Однако я смотрел в его глаза. И, на самом деле, видел лишь страх. Он стоял в крови собственного лучшего друга.        — Не смей двигаться, Лаэрт, — прошептал он. — Иначе я убью твою принцессу.

cxi

Нейтан сказал мне не приходить в школу, но я не приняла это серьезно по одной причине. Он не раз уже мне об этом писал. Он постоянно что-то долго готовил, а потом оправдывался: «это шутка, а ты, дура, поверила». Но я всегда доверяла Нейтану, потому что он никогда не делал мне ничего плохо, несмотря на то, что я отказала ему, что я избегала его, что его анонимные сообщения пугали меня, и он об этом знал. Нейтан никогда не хотел причинить мне вреда. В январе он написал: «будет фейерверк». Я спросила: «о чем ты говоришь?»       Он не ответил. Потом написал снова: «как думаешь, смерть — это больно?» Я усмехнулась: «ты можешь проверить». И я боялась, что он может покончить с собой. Ему было слишком больно в последнее время. Он уже начинал сдаваться.

cxii

      — Я так и знал, что с вами, инвалидами, по-хорошему разговаривать нельзя… — тренер встал посреди раздевалки, пока мы падали на скамейки.       — Все же было хорошо, — начал Эдвард, напившись воды.       — Да, хорошо. До момента, пока вы не вышли на поле! — рявкнул Леттерман, и мы все затихли. — Я же говорил вам не пускать их на свою половину!       — Остынь, — Йозеф положил ладонь на грудь тренера, но тот её смахнул.       — Если вы в этом тайме не забьете хотя бы два гола, забудьте о стипендии в колледже. Забудьте о самом колледже! — а потом он начал оглядывать каждого своим суровым взглядом. — Эштон! — заорал он, так что Эш вскочил на ноги. — Почему ты не видишь Бибера? Вы должны двигаться одновременно с обоих сторон, ты слышишь? А ты, Али, я же просил тебя следить за вингерами, так какого черта ты даже не слышишь, что Бибер орет тебе на поле? Он ваш капитан, ясно? Он. И вам придется смириться с этим хотя бы на оставшиеся сорок пять минут, потому что больше вы никогда уже не будете играть друг с другом в команде. Даже если вы ненавидите его, вам придется его принять.       Я с шумом выдохнул. Все застыли в напряженной тишине. Я боялся думать о том, что сейчас говорил тренер, но он был прав. Меня просто не принимают, как капитана. Меня не слушали на поле, на мои подсказки просто не обращали внимание.       — Вам нужно прикрывать Эванса, — немного успокоился тренер и поправил воротник своей белоснежной рубашки. — В пропущенном голе не было его вины, она была только в вас. У ворот было только четверо человек, — он совсем понизил голос. — Четверо! Вы должны быть там все! Каждый из вас! Ларс, ты дал отличный пас Джастину. Джастин, ты постарался заработать угловой. Эштон, твоя подача — великолепна. Однако вы все действовали отдельно, вы не были сейчас командой. И я не понимаю, почему…       — Потому что вся команда мертва!       Брюс Оуэн, сидящий за моей спиной, резко поднялся, его голос звучал так громко и жестко, что у меня волосы встали дыбом.       — Потому что никого не осталось из той команды, а нынешний состав не сыгран, поэтому мы не имеем понятия, как друг с другом играть. Будто Вы сами не понимаете этого, тренер!       Я почувствовал, как слезы подкатывают к горлу, и постарался быстрее проглотить этот ком вины и ненависти и обиды. Я даже не думал, что Брюс способен прокричать об этом, сказать настоящую правду, которую почему-то все боялись.       В этой команде нет Майкла. В ней нет Бена. В ней нет главных нападающих — Айзека и Кристиана, которые никогда не теряли мяч в чужой штрафной. И все об этом прекрасно помнили.       — Ты не прав, — вдруг начал тренер. — Команда не мертва. Она сидит прямо передо мной. Сейчас вы являетесь теми «Львами», нашей школьной командой. Мертв лишь ваш командный дух, и ты сказал, почему. Потому что вам не хватает ваших друзей. Я понимаю это.       Брюс сел на место. Казалось, раздевалка могла взлететь на воздух от накала. Мы все сидели на иголках, боялись оторвать взгляд от Леттермана и почти не дышали.       — Но разве «Львы» когда-нибудь сдавались? Разве Сэм или Ричард когда-нибудь позволяли потерять мяч? Вы все еще здесь, — он потер лоб, мокрый от пота. — И эта игра нужна вам. И больше никому.       Леттерман, в конце концов, оставил нас, тяжело дышащих, спорить друг с другом. Первые минуты я не решался вступать в громкие грубые разговоры о том, почему игра идёт так плохо, но когда Коэн, вытираясь полотенцем, остановил всех своим басом, я понял, что моё мнение тоже должно иметь значение. Хотя бы до тех пор, пока моё плечо сжимает капитанская повязка.       — У нас с Майклом всегда был договор: видеть друг друга. Мы знали, что когда Ричард забирает мяч, он обязательно отдаст подоспевшему Майклу пас, тот — мне, я — Кристиану, и тогда если мы не забьем гол, то хотя бы заставим вратаря полетать у ворот. Вы не видите, куда вы бежите. О чем может идти речь? — я злился.       Я злился и поправлял свои гетры.       — Так скажи, что нам делать, — злились они в ответ.       — Ненавидеть соперника! — почему-то рявкнул я. — Бежать быстрее, чем он, слушать голос товарища по команде, а не делать вид, что тебе никто не нужен и ты сможешь справиться сам. Не сможешь, — я смотрел в пол. — Одному никогда ничего не достичь. Ясно вам?       Я не позволил Эдварду возразить мне: резко поднялся, схватил его за плечо.       — Я знаю, что вы ненавидите меня, что Майкл — ангел. Напишите икону, если вам так хочется! — я оттолкнул от себя защитника и обернулся к ребятам, столпившимся в одной части раздевалки. — Я знаю, что вы вините меня, а некоторые — чертовски завидуют, но я был в этой команде с первого курса, я застал Честера, тогдашнего выпускника, который выиграл кубок для школы четыре года назад. И я могу выпендриваться тем, что он тренировал со мной дриблинг, ладно? — я усмехнулся сам себе. — Я всегда был в этой команде, и она для меня значит очень многое…       — Если это так, почему ты позволил им умереть? — Брюс со всей злости кинул на пол щитки.       Я не смог ничего сказать: не успел. Эштон прижал Брюса к стене и держал над полом за воротник футболки. Никто не решил их разнимать.       — Хватит, — прошипел Эш. — Тебя там даже не было. Никого из вас там не было, — он отпустил Оуэна и обернулся к ребятам. — Так что вы не имеете никакого права… — он не задумался, а просто решил не продолжать говорить. — Смиритесь уже. У нас второй тайм через шесть минут.       И все вглянули на меня, ожидая какой-то команды.       — У вас шесть минут на отдых, — еле-как произнес я, чувствуя, что мои ноги меня не держат.

cxiii

      Я встречалась с Нейтаном все лето две тысячи двенадцатого года, а когда пришло время возвращаться в школу, то просто сказала, что мы не подходим друг другу. Он не закатил истерику, не умолял, не злился, не мстил, он будто всё сразу понял. Понял, что я расстаюсь с ним из-за Джастина, что сама стану его врагом, если буду вместе с Нейтаном. Я не должна была терять свою репутацию.       Но в то же время я была в западне. Хью подкинул успокоительных, которые вызывали зависимость, мое настроение постоянно менялось. Мне хотелось плакать и мне хотелось смеяться, но никто этого не замечал. У нас вообще принято было не обращать друг на друга внимание — на астму Джейдена, на манию величия Лори, на отношения Джастина и Ханны, на развод родителей Кристиана. Мы сами делали вид, что все в порядке, и не обижались, когда никто не пытался нас поддержать.       Единственное, что меня беспокоило — Нейтан, ставший очень тихим. Он и до нашего расставания не говорил в громкоговоритель, но осенью он совсем одичал. Зимой он поссорился с Максом Далтоном, зимой ему больше всего стало доставаться от Джастина. А затем он стал моим сталкером, просто желая меня напугать. Я догадывалась, что это он, но, наверное, просто не хотела это признавать. Всё закончилось так же быстро, как началось. И никому не было дела.       Но, главное, что Нейтан, в отличие от других, просто хотел защитить меня. Он принимал на себя все удары, всю боль. Он ведь постоянно предупреждал меня. Как и сегодня.       Только я никак не могу понять, что мне делать с этим предупреждением. Принимать всерьез? Бежать? Прятаться? Предупредить остальных? Мне хочется спросить: «чего ты добиваешься, идиот?» или «почему ты это делаешь?»       Но я хорошо знала ответы на эти вопросы. Хотелось бы, чтобы Джастин их тоже знал. Но он достоин неведения, неизвестности и страха. Удачи, Джастин.

cxiv

      Голову сдавливало теперь лишь напряжение, а не мои трясущиеся ладони. Тишина звенела в ушах, а тело немело от страха. Это был необычный страх, не шокирующий, не взрывающий внутренности. Этот страх был медленный, пробирался под кожу осторожно, боясь задеть вены и артерии, он касался каждой части моего тела и скоро захватил и сжал легкие, будто ледяными пальцами. Я смотрел в глаза страху. Я смотрела в глаза Нейтана. А он сжимал горло Ханны, подставив дуло пистолета к её затылку.        — Не хочешь защитить принцессу? — шепчет Нейтан, но как будто разговаривает не со мной, а с пустотой, как будто я — сама пустота.       Я не знаю, что мне ответить, а перед глазами проносятся все те дни, когда я считал Нейтана одним из лучших людей, когда я мог представить его, как своего лучшего друга, однако никогда этого не делал, потому что стеснялся или боялся, что его от меня отберут. Нейтан сам от меня ушел — резко и болезненно. Я отрицательно качаю головой. Я хочу защитить Ханну, но я знаю, что помогу ей, лишь потянув время.       — Почему? — он очень удивился, но сразу понял правила игры.        — Если я накинусь на тебя, я уже не смогу её спасти.        — Знаешь, что мне нужно, Джастин?       Я пытаюсь не выпустить изо рта мольбу, я пытаюсь делать вид, что все контролирую. Внутри меня все дрожит. Внутри меня дрожит жизнь. Я снова отрицательно качаю головой.       — Ты, конечно!       Я смотрю прямо в «лицо» Пустынного Орла. Нейтан целится мне между глаз и все еще сжимает ладонью шею Ханны. Нейтан не улыбается: ничего из того, что он делает, не приносит ему никакого удовлетворения. Нейтан меня никогда не боялся: он позволял бить себя, огрызался в ответ, позволял мне чувствовать себя выше него, иметь над ним контроль. И все было только ради этой одной минуты. Я понимал, что он сейчас собирается сделать, и не мог сдвинуться с места. Я боялся смотреть на Ханну, боялся смотреть на Нейтана, боялся думать о чем-то, потому что думал, что это будет моей последней мыслью. Я смотрел лишь на дуло пистолета и на палец Нейтана, нажимающий на спусковой крючок.        — Загадай желание!       Я слышу его крик, и мне кажется, что это последнее, что я слышу перед своей смертью. Однако я не умираю ни через минуту невероятной боли, разрезающей меня на части, ни через пять минут. Я не умираю, когда кровь впитывается в рукав спортивной куртки. Я лишь кричу, пытаясь выплюнуть всю боль, во мне застрявшую. Я сжимаю свою руку, я пытаюсь прекратить свое страдание. Мне кажется, что из моих глаз текут не слезы, а моя собственная горячая кровь.       Я не сразу осознал, что стою на коленях, качаясь из стороны в сторону. Не сразу осознал, что уже перестал кричать: мне казалось, что мой крик вечно теперь будет бродить по коридорам, а моя кровь смешается с кровью Тима. И я смотрю на это безжизненное тело, моля бога о том, чтобы я тоже таким поскорее стал, потому что терпеть эту боль было просто невыносимо — она заставляла сжиматься все мои конечности, она проникала в каждую клетку тела. Эта боль стала мной. И я сам стал этой болью.        — Загадал?       Я осознал, что Нейтан стоит рядом лишь тогда, когда он задал этот вопрос. Он держал мой подбородок пальцами, как-то заботливо, бережно, как будто не он только что прострелил мне плечо. Я смотрю на него, не в силах сказать и слова, потому что во мне не осталось ни сил, ни слов. Я буквально чувствовал, как теряюсь в пространстве. От этой боли все начало расплываться — и карие глаза Нейтана, и пигментные пятна на его носу, и его грустный, грустный взгляд.       — Знаешь, что загадал я?       Я ждал, и каждая секунда проходила слишком долго. Мои глаза уже почти закрывались. Я готов был потерять сознание и забыть обо всем на свете. На некоторое время мне показалось, что я был готов умереть. По крайней мере, я этого отчаянно хотел.       — Вы позвонили в 9-11, я вас слушаю.       В этой тишине, смешанной с эхом выстрела и эхом моего крика, голос диспетчера звучал очень громко.       — Вы звоните в 9-11. Я могу вам помочь?       — Нет, — Нейтан оставил меня. — Чем тут уже поможешь? — вздохнул он. — Чем можно помочь давно мертвым людям?       Он вернулся и не позволил закрыть мне глаза, хотя мои веки были чертовски тяжелыми. И в этот раз он улыбнулся. Хотя я знал, что значит эта его улыбка, я не дал ему это понять. Нейтан редко улыбался: когда ему было очень смешно, но он боялся смеяться, потому что стеснялся своего смеха, когда понимал, что в чем-то преуспел и его переполняли чувства собственной важности, когда чего-то стеснялся. А ещё Нейтан улыбался, когда ему было страшно. Он постоянно произносил это: «хах», не бросая вызов миру, а остерегаясь этого мира. Он постоянно пытался казаться сильнее, чем он был. И если бы я мог, я бы осмелился спросить, доволен ли он тем, что делает. Хотя мне и не надо было это спрашивать. Нейтан боялся. Но шага назад у него не было.        — Я не убью тебя, если отведешь к своим друзьям, — он обернулся к Ханне. — Её тоже не убью. Отведешь?       Нейтан буквально заставил меня подняться на ноги. Я скулил, я пытался вымолвить хоть слово, я пытался сказать Ханне, я пытался объясниться перед Нейтаном, но из моего рта вырывался лишь стон боли. Мои ноги не держали меня. Меня держал Нейтан.       — Ты с нами, — прикрикнул Нейтан, обращаясь к Ханне.       И переступил через труп Тимати Корнера, своего лучшего друга.       Я шел к спортивному залу, а в моей голове крутилась одна-единственная мысль: «убей меня, не оставляй меня в живых». Я думал, что Нейтан поставит меня в центре и расстреляет при всех, чтобы они видели, на что он готов, чтобы они понимали, насколько ему было больно. Жаль, что мир крутился не вокруг меня. Я отчаянно был уверен, что он оставит всех в живых. Мне действительно казалось, что ему нужна была толпа, чтобы она чувствовала вместе с ним его триумф, чтобы она боялась и по-жуткому восхищалась им. Когда мы шли к спортивному залу, я считал секунды до своей смерти. Я согласился пойти с ним, потому что боялся, что он застрелит Ханну, раз он смог сделать это с Тимом, ему ничего не стоило сделать это с девочкой, которую он никогда не замечал, которая никогда не делала ему ничего плохого. И после того, как он бы убил её, он бы все равно заставил меня идти на это представление, к гильотине, которую я построил сам для себя, к петле, которую я сам себе затянул. Мне было больно и страшно. И я ошибался. И мои глупые мысли, моя глупая ошибка стоила мне жизни двенадцати людей.       Нейтан все время улыбался, пока мы медленно шли к огромным дверям. Он дышал моим страхом. Пустынный Орел дрожал в его ладони.       — Тебе придется говорить с ними, — произнес он, когда мы остановились.       — Что я должен говорить?        — Подготовить их к неминуемой смерти.       Осознание было зарядом тока, ударившим меня, прошедшим до самых кончиков пальцев ног. Осознание, что сейчас я не смогу никуда убежать, что за этой дверью — вечная темнота, которую называют смертью, забвением. Осознание, что я только что застрелил семнадцать человек, пусть они все еще дышат, но для них уже все решено. Я не мог стоять на ногах, но стоял, я не мог плакать, но плакал. Я обернулся к Ханне. Я надеялся, что она поймет, что я пытаюсь ей сказать. Мне так хотелось, чтобы она поняла. Я хотел с ней попрощаться.       Я вспомнил наш первый поцелуй и первый раз, когда взял её за руку, первую ночь вместе, её первое неловкое «привет», запах её духов и мягкую кожу ладоней. Я прощался с ней одним взглядом, но если бы прощался словами, мне бы не хватило слов, мне бы не хватило ни одного языка мира, потому что нет такого «прощай», которое вместило бы в себя всю любовь и заботу, извинения, молитву, все, что я чувствовал. Порой для чувств действительно не существует слов. И когда боль от пулевого ранения стала тупой, я почувствовал боль в грудной клетке, нераскрывшийся крик, застрявший внутри, мешающий мне, как инородное тело, как что-то чужое, непонятное. Мне было так нестерпимо больно. Я прощался с Ханной, и мне было так жаль, что у нас было так мало дней, что я терял время, что я не уделял ей должного внимания. Потому что Ханна всегда была тем единственным человеком, который любил безвозмездно, искренне, по-детски. И я считал, что она должна остаться единственной выжившей.       Я прощался с ней. А Ханна прощалась со мной.       Я даже не обратил внимание, что Нейтан уронил на пол ключи от дверей. Он кивнул вниз, когда я посмотрел на него. Он хотел, чтобы я поднял эти чертовы ключи, чтобы я открыл дверь, ведущую к смерти.       — Мудак, — прохрипел я.       Как будто это могло обидеть Нейтана.       — Майкл, — тихо произнес я, пытаясь спасти одним словом всех, кто стоит по ту сторону жизни. — Прошу, Майкл, оставайтесь на своих местах.       Я зарыдал, вставляя ключ в скважину, потому что у меня уже не было сил. Или я хотел, чтобы мои рыдания услышали эти семнадцать человек, чтобы они что-то предприняли, чтобы они приготовились. Я хотел, чтобы они были готовы. Я обернулся к Ханне. Она тоже была готова.       Когда ключ прошел последний оборот и замок щелкнул, Ханна сорвалась с места. И Нейтан не собирался её догонять. Мы зашли в спортивный зал.       Нейтан в ту же секунду поднял пистолет, но выстрелил не сразу. Сначала он улыбнулся. Затем он прицелился. И никто не пытался его остановить.

cxv

      После всех разговоров мне сделалось совсем плохо. Я чувствовал привкус рвоты в своём рту и даже согнулся над мусорной корзиной, засунув два пальца в рот, но ничего не получилось. На меня никто не обратил внимание. Даже Эштон, пять минут назад за меня заступившийся, вышел из раздевалки вместе со всеми. До свистка оставалось три минуты, а я чуть ли не лез на стены — ноги крутило, все моё тело ломалось под тяжестью ответственности и злости на самого себя. Я пытался найти окно в этой раздевалке, чтобы взглянуть вниз. Почему-то хотелось увидеть площадку Треугольника, пятна крови на асфальте, исписанные стены и лавки ругательствами и знакомыми именами. Но в этой раздевалке не было окна, и мне оставалось лишь воображать. Вооброжать всегда легче, чем вспоминать.       — Ну где ты? — Эштон вернулся за мной, а я-то думал, что все потеряно.       — Щитки проверял, — хмыкнул я, стоя посреди огромной раздевалки в полном одиночестве, с красными глазами.       — Нам пора, Джастин.       И Эштон ушёл, оставив дверь приоткрытой специально для меня.       На поле мы выходили не в таком хорошем расположении духа, как было в первом тайме, но теперь мы были более собраны и сосредоточены. Али и Брюс постоянно подавали мне какие-то знаки. И хотя это все ещё не было похоже на отношения в нашей старой команде, мы старались. Мы действительно пытались действовать не по чутью, а по чёткому плану, по схеме, нарисованной синим маркером на доске в раздевалке средней школы.

Рыси 1:1 Львы 58:03

      «Рыси» работали на полную, жестче, чем в первом тайме, как будто в перерыве их запрограммировали на избиение соперника. Никто из нас не был готов к тому, что нам придется играть через силу.       Над стадионом пелись песни, звучали кричалки. Мне казалось, я мог слышать каждое слово отдельного человека — так их голоса проникали внутрь меня и грели своей радостью. Однако не только болельщики позволяли мне чувствовать себя лучше, но и то, что происходило на поле. Каждый пас, каждое движение, ветер в ушах, прилипшая футболка к телу, вскрики, мягкий зеленый газон, гетры, испачканные в траве, скорость, холодный ночной воздух — всё это вселяло в меня силы, позволяло поверить в то, что ещё всё можно изменить. И несмотря на то, что благодаря Джеффрису, умело перехватывающему любой пас, и Бенсону, его страхующему, у нас было преимущество в владении мячом, «Рыси» практически не позволяли нам играть в их штрафной. Так и случился еще один гол в их пользу: Бэнкс обхитрил Коэна и Али, а Монтгомерри прыгнул, но не дотянулся. Эванс выскочил из ворот, чтобы успеть перехватить мяч, но тот все равно залетел в сетку, а над полем пронеслось растянутое грустное «у-у-у» и бешеный, невероятной громкости, непрекращающийся победный визг. Я взглянул на трибуны, вытирая пот с лица краем футболки, тяжело вздохнул и закричал:       — Эштон, играем 4-6-0.       — Нет! — подбежал он ко мне с широко распахнутыми от удивления глазами. — Мы не можем…       — Всё мы можем, — сплюнул я на траву. — Ты, я и Эдвард и Брюс. Просто дайте мне мяч, слышите?       — Ты не нападающий! — он покрутил пальцем у виска.       — Схема 4-6-0! — заорал я близстоящим ребятам, а те стали показывать на пальцах остальным. — Я здесь капитан, понял? — и я тоже покрутил у виска, обращаясь к растерянному Эштону.       Когда прозвучал свисток, Эдвард указал мне на дыру в обороне «Рысей», которая создалась из-за их перестроения после перерыва. Я стукнул по своей груди, потом указал на Брюса, потерявшего мяч, и Эдвард, поняв мою задумку, побежал за номером 11, чтобы забрать преимущество. Когда Эдвард получил мяч, он спасовал Эштону, вырвавшемуся на сторону «Рысей». Я наклонился чуть вперед, чтобы бежать быстрее. Я буквально чувствовал, как скользят мои ноги по траве, как шипы бутс дырявят ровную землю.       Я обернулся: за мной по пятам следовал девятый номер, и когда мяч от Эштона перешел ко мне, я выскочил вперед. Девятый уже был не опасен. Опасен был Бэнкс, пытающийся подбить мои атаки. Я пробил мяч между его ног к Брюсу, и тот помчался к воротам, немного останавливаясь, чтобы дождаться нас троих — и через секунду мы уже были готовы ему помочь. Только Бэнкс не готов был к такому молниеносному прорыву, и когда Брюс сделал еще три шага вперед, капитан «Рысей» нагло подставил свою ногу, так что Брюс на бешеной скорости полетел лицом в траву, а мяч был уже у соперников.       — Нарушение! — заорал Монтогмерри. — Эй, ты!       — Не трогай его, — Эд схватил Монтгомерри за плечо и отвел в сторону, чтобы тот не избил Бэнкса.       Я подбежал к Брюсу, все еще державшемуся за лицо.       — Ты как? Сильно задело? Ноги болят?       — Играть можешь? — судья тоже склонился над моим игроком.       — Я не чувствую свою гребанную голову. Она вообще у меня осталась? — выл Брюс.       — Если ты все еще разговариваешь, видимо, осталась, — Бэнкс, стоящий рядом, ковырял землю носком.       Мы все столпились в кучу, и я готов был ударить Бэнкса прямо там, чтобы у нас завязалась драка с участием двадцати футболистов, массовая драка. Но вместо этого я только сжал плечо Брюса и, встав с колен, подошел к судье, переговаривающемуся со вторым судьей, мне знакомым. Он что-то записал в блокнот.       — Кто будет бить пенальти? — спросил он, обращаясь ко мне.       — Нет! — заорал Бэнкс. — Не сделал я ничего, чтобы заработать пенальти! Слышишь?       Судья поднял руку.       — Не сделал, да? — и указал на докторов, поднимающих Брюса на ноги. — У парня сотрясение.       — Не назначайте пенальти, слышите? — орал Бэнкс. — Вы чего делаете?       Судья, который до этого казался мне суровым и грубым, вытащил из кармана желтую карточку и сунул её прямо в лицо Бэнкса. Над полем снова пронесся долгий «у-у-у», а «Рыси», наблюдающие за всем этим представлением со стороны, повесили головы или заматерились.       Судья же гнул свою линию и пошел устанавливать отметку на расстоянии одиннадцати метров. Когда произошла вынужденная замена и вместо Брюса на поле вышел Коул, мы вместе с командой определили, кто будет бить пенальти. Я.       — Может, ты, Эш? — я схватил его за плечо. — Тебе лучше удаются дальние.       — Ты ведь капитан, да? — улыбнулся он.       Судья позвал меня к отметке, велел всем игрокам разойтись. А я почему-то трясся, как будто меня мог унести поднимающийся ветер в любую секунду. Он шуршал в волосах, оставлял мурашки на коже. Я даже вздрогнул, добравшись до отметки. Передо мной — одиннадцать метров до ворот, до ярко-оранжевого вратаря «Рысей», который внимательно смотрит за тем, с какой стороны я встаю к мячу. За мной — моя команда и злые соперники, вокруг — застывший в ожидании стадион. Я держу руки на бедрах некоторое время, а потом встряхиваю ими. Мое лицо застилает пот, и весь я сам ломаюсь от страха и напряжения. Я вспоминаю, что никогда до этого не бил одиннадцатиметровый, разве что, на тренировках, но там совсем другой опыт. Пенальти в нашей команде выполнял лишь Кристиан, он всегда был в этом профессионалом, а мы удивлялись — он ведь близорукий, даже если и играл в линзах.       Когда судья свистит, я немного расслабляюсь. Майкл меня всегда учил играть налегке, так лучше голы получаются. И я направил мяч ударом вперед. И он летел над полем, пока мое сердце, казалось, пропускало последние удары. Вратарь прыгнул, но в другую сторону, что позволило мячу спокойно пролететь в ворота. А я зачем-то упал на колени и был на грани, того, чтобы разреветься от счастья.

Рыси 2:2 Львы 76:53

      Осталось двадцать минут на один гол. Двадцать минут, за которые мы не должны были подпускать «Рысей» к нашим воротам. Несмотря на то, что наша оборона усилилась, нам не нужен был риск — его было и так слишком много.       На восьмидесятой минуте пятый номер схватил Ларса за майку, когда тот погнался за мячом, от чего Ларс свалился на газон и схватился за ногу. Судья, пробегающий мимо меня, засвистел, и всё вокруг остановилось.       — Нарушение было! — несмотря на то, что я старался говорить спокойней, голос мой все равно был резким и громким.       — Я и сам всё видел, — судья нахмурил брови, смотря на то, как ногу Ларса опрыскивают замораживающим спреем.       Бэнкс тоже успел:       — Это был игровой момент. Только игровой момент!       Судья переговаривался с остальными, а тем временем минут оставалось все меньше, и я скакал на месте, потому что очень нервничал. Сам Ларс уже встал и начал двигать травмированной ногой. Он показал большой палец то ли мне, то ли судье, так что тот просто снова засвистел, что означало продолжение игры. Я был вне себя:       — Штрафной удар! — орал я. — Он должен бить штрафной!       Судья даже не слышал меня, а Бэнкс, сдвинувшийся с места, нагло улыбнулся:       — Сегодня не твой день, двадцать первый номер.       И игра снова начала набирать обороты. «Рыси» всё давили и давили, пытаясь создать опасные моменты у нашей штрафной, но Монтгомерри и недавно вышедший на поле Коул боролись за мяч, так что скоро он оказался прямо у моих ног. Я снова почувствовал эту власть, этот вихрь, меня закруживший. Я обернулся, чтобы найти кого-то из своих, и справа от меня уже готовился Эдвард, так что я сделал дальний пас, который, к сожалению, Эдвард получить не успел: мяч залетел в аут.       С каждой секундой становилось все сложнее: влажный воздух давил на плечи, «Рыси» играли слишком жестоко, время оставалось всё меньше. Несколько минут я даже ставил под сомнение нашу победу — слишком тяжело было принимать на себя удары. С пятым номером, тем самым, который схватил за футболку Ларса, я тоже успел посоперничать: в центре он пытался ударить меня по ногам, но я успел подпрыгнуть и отдать пас Джеффрису, стремительно несущемуся к чужой штрафной. Я понесся за ним и занял свою позицию на левом фланге, на правом приготовился Эштон, посередине — Эдвард и Коул. Джеффрис, застряв между защитниками «Рысей», дождался, пока я прибегу на подмогу, и отдал пас пяткой. Я ударил по мячу, и тот угодил в грудь прямо Эштону, прижатому между Бэнксом и одиннадцатым. Последний чуть ли не бил Эштона по ногам. Все это видели. Никто это не остановил. Эштону пришлось уступить мяч Бэнксу, но тот, то ли от волнения, то ли от чего-то ещё, умудрился его потерять прямо у ног подоспевшего Коула, играющего на месте травмированного Брюса. Коул сразу понял, как мы реализуем голы. Бенсон уже ждал у ворот, поэтому Коулу необходимо было всего лишь обойти защиту. И он её обошел, пнул мяч мне, и тот попал прямо мне в ногу. Я подскочил и отдал его Бенсону. И Бенсон, конечно, забил головой.       Мы ликовали. Я никогда еще так крепко никого не обнимал. Мы пробежались по половине поля, крича что-то неразборчивое и глупое.       — Третий гол в ворота «Рысей» забивает Рэнди…       — Бенсон! — орал стадион.       Я взлохматил нападающему волосы и сказал, прежде чем он унесся в центр:       — Забьешь ещё один — получишь путевку в Лигу Плюща незамедлительно, даже если ты всего-то в десятом классе.       Рэнди светился. Я знал, что это был его первый гол за команду. Почему-то я почувствовал себя на его месте. Вспомнил, как забил свой первый гол в матче с «Леопардами», в своем втором матче за нашу команду. Я думал, что взорвусь фейерверками — вот так мне было хорошо. Помню, что первый, кто ко мне подбежал, был Майкл. Он обнял меня за плечи и попросил автограф, от чего мы оба громко засмеялись.

Рыси 2:3 Львы 87:04

      — Три минуты! — крикнул мне Эштон, пробегающий мимо.       Три минуты. Это ещё достаточно много для футбольного матча. И это слишком мало для оставшейся жизни. Когда Эштон сообщил мне об этом, я почувствовал внутри себя собирающийся комок грусти. Непонятной грусти, тяжелой, сдавливающей легкие. Мне не хотелось, чтобы этот матч заканчивалось. Мне хотелось вечно бороться с этими «Рысями», падать на траву, корчиться от боли, но все равно вставать, потому что свисток о нарушении не прозвучал, забивать голы, чувствовать повязку на своем плече, как знак того, что я нужный и важный. Мне хотелось вечно чувствовать под ногами этот газон, чувствовать свободу и радость, даже если она дается нелегко, даже если ради этих чувств нужно задыхаться от усталости и напряжения. Единственная вещь, из-за которой мне хотелось постоянно сбежать с этого поля, была странная галлюцинация. Мне все время чудится, что Майкл бежит впереди с номером 13 на спине, что его челка бьет его по глазам, когда он резко останавливается, что, получая мяч, он так искусно обходит каждого своего соперника, что те даже отказываются продолжать играть. Мне казалось, что я слышу, как он кричит наши кодовые слова:       — Выше! — и тогда я бежал вперед быстрее, чтобы получить мяч там. — Ниже! — чтобы я остановился дождаться.       Но на поле не было Майкла. На поле был лишь я, выстроивший игру этой совершенно новой команде.       Арбитр добавил пять минут, на поле вместо Ларса всё же выбежал Роули, с которым я когда-то учился в средней школе, «Рыси» не прекращали попыток сдаваться. Один из нападающих чуть не убил Эштона и получил за это штрафной, так что сам Эштон вызвался пробить и пробил, попав в ожидающего Джеффриса. Джеффрис сыграл головой, но выше ворот. Затем мяч у нас нагло забрали, и борьба разворачивалась уже на нашей стороне.       — Все на Эванса! — заорал я.       Только меня никто не услышал, не услышал и Эванс — мяч от Бэнкса отрекошетил от штанги и влетел прямо в сетку. Но всё вокруг снова остановилось — на трибунах кто ликовал, а кто и вовсе замолчал.       — Вне игры! — взвыл Али. — Ты за линией был!       — Это был чистый гол! — Бэнкс почти что растерзал судью.       — Не засчитан, — спокойно сказал судья и снова засвистел.       Люди на трибунах сошли с ума. Я и сам сошел с ума: сердце мое билось где-то в горле от напряжения. Бэнкс, набрав скорость, совсем не заметил, что за линией ворот находился один-единственный Али. Капитан «Рысей» не хотел принимать нарушение правил, и я даже не заметил, что он остался где-то позади и не решился отбирать у нас мяч и дальше.       Номер пять и номер одиннадцать, будучи посерьезней расстроенного Бэнкса, все же бились у наших ворот, даже успели заработать угловой, однако все мимо. Мы уже праздновали победу. А когда прозвучал длинный свист, мы и вовсе потеряли головы. Ребята все попадали на меня, почему-то только на меня и орали свои любимые кричалки. В нашу кучу завалился еще и травмированный Брюс и все запасные игроки, и Эванс, подкинувший свои перчатки высоко в небо, и какие-то еще незнакомые люди. Мы лежали на этом поле и смотрели в звездное небо, пока болельщики на трибунах пели гимн нашей школы. Эштон плакал навзрыд, Рэнди Бенсон завел толпу, так что все начали петь победную песню каждой команды мира:       — Я сражу их всех! — кричали они. — Армия семи наций не сможет меня остановить!       Монтгомерри, Джеффрис и Али подняли нас с земли и потащили нас к Рэнди. Мы скакали, обнявшись за плечи, внутри крутилась буря из эмоций, радостных, сумасшедших. Голос срывался, ноги подкашивались, но это чувство победы, разливающееся по всему телу, помогало оставаться бодрым. Мы толкали друг друга, снимали майки, крутили их в воздухе, как настоящие придурки, взмахивали руками.       Рэнди, забывший слова, уже просто мычал, а болельщики нашей команды мычали в ответ. Эштон вытащил на руках с трибун Кристиана, забыв о его костылях.       — Вы чокнутые! — смеялся Кристиан, держась за голову.       Когда его увидели остальные, то схватили на руки и стали подбрасывать в воздух. Орущий Кристиан, подлетающий к звездам, кажется, навсегда останется в моей памяти. Безумие, которому я поддался, было лучше действия алкоголя или наркотиков или любви или всего того, что мы привыкли называть счастьем. Безумие от победы — лучшее, что я когда-либо мог испытывать в своей жизни. И, отойдя недалеко, я наблюдал за тем, как ребята из второго состава, не имеющие совершенно никакого опыта, только что создали настоящую историю. Их игра — продолжение меня, продолжение Майкла, Бена, Айзека и Сэма, всех нас, кто когда-либо жил страстью и жаждой победы. Я вытер подступившие к глазам слезы воротником футболки и хотел уже вернуться к ребятам, все еще скачущим в кругу, как на меня набросился Леттерман. Я раскинул руки в стороны для объятий, но он был настроен не очень дружелюбно.       — Ты что творил? — с полной ненавистью шептал он. — Что ты устроил?       — Победу?! — я действительно не понимал, что сделал не так.       — Почему вы играли не по плану?       — К черту! — я скинул ладонь Леттермана с плеча. — Мой план был лучше.       — Ты чуть их не уничтожил, — он положил руку на мой затылок. — Ты чуть их всех не загубил, — он показал пальцем на радостных ребят, с лиц которых никак не сходила улыбка. — Бэнкс чуть не убил тебя.       — Пусть, — я покачал головой. — Но мы выиграли. Смотрите. Кубок наш.       В эти минуты на поле расстилали дорожку, ставили платформу для награждения, а по моему телу проходил ток. Прыжки ребят недалеко чувствовались, как землетрясение. Леттерман немного расслабился:       — Ты и в жизни так постоянно рискуешь, — поджал он губы. — Когда-нибудь это на тебя повлияет.       — Тренер, — я провел рукой по чуть-чуть отросшим волосам. — Я уже потерял всё, что у меня было, поэтому…       — Не всё. — он кивнул на команду.       И они, заметив мое отсутствие, обернулись и раскрыли свои объятия. Каждый раскинул руки в стороны, и я побежал к ним, спотыкаясь на ровном месте от усталости и утихающего адреналина.       Через некоторое время нам сказали выстроиться в линию на дорожке синего цвета. Первыми награждали «Рысей» серебряными медалями. Бэнкс, как только сошел с платформы, снял свою медаль с шеи. Несколько ребят сделали то же самое, остальные выглядели хоть и расстроенными, но не подавленными, гордыми. «Рыси» пожали руки нашей команде. Когда настала наша очередь, все двадцать ребят были вне себя от радости, никто и не пытался скрыть своих улыбок и смешков. Когда на груди уже красовалась золотая медаль, нам вынесли кубок. Брюс даже завизжал от радости.       — Джастину! — в меня стали тыкать пальцами собственные товарищи. — Он первый должен его взять!       В голове не укладывалось. Мы сжались в кучу. Я взял в руки тяжеленный кубок, в отражение которого увидел свое довольное лицо и лица ребят, стоящих позади, и зачем-то его поцеловал.       — На раз, два, три…       И на три я вскинул его над головой, крепко держа в руках, под нарастающее «у-у-у» ребят. Кубок стали передавать по кругу. И, на самом деле, мне очень не хотелось его отпускать. Затем, конечно, — два почетных круга вокруг поля с трофеем, который мы передавили друг другу по очереди. Некоторое время назад я думал, что у меня совсем не будет сил бежать, но этот кураж, эта громкая атмосфера невероятного счастья, ободряюще бьющего по щекам, пробуждала меня. Я был так счастлив, хотя, казалось, совсем недавно был готов развалиться на части. Родители, друзья, болельщики — все выбежали к нам на поле. Я обнимал маму, слушал приятные слова от отца, смеялся с шуток Стефана, подначивающего Криса. Я пожимал руку спонсору Лиги Развития***, я говорил с каждым, кто ко мне подходил, я расписывался какой-то девятикласснице на руке, кого-то обнимал, с кем-то шутил. Меня выматывало это внимание, меня привлекала эта радость, которой я уже совсем давно не чувствовал. И когда эйфория растворилась, буквально на секунду, я понял, что нигде не могу найти Ханну.       — Куда она могла деться? — спросил я у мамы, пока она рассматривала мою медаль.       — Она ушла в начале второго тайма, — помедлил отец и отвернулся в другую сторону, сделав вид, что увидел там кого-то знакомого, лишь бы не продолжать со мной разговор.       На смену радости пришло разочарование. Каждый, у кого я спрашивал, не знал, куда делась Ханна. Но она никогда бы меня не оставила без причины. Поэтому в груди у меня засело новое чувство — тревога, растворяющая остальные эмоции.       Мне пришлось бежать в раздевалку за своим телефоном, игнорируя любопытных ребят. Но и на телефоне не оказалось ни одного смс, ни одного пропущенного звонка. Даже гудки длились слишком долго. А стены тряслись от музыки, играющей снаружи, и громких возгласов.       — Поздравляю с победой, — тихо произнесла Ханна, ответив на звонок.       — Почему ты ушла? Только не смей мне лгать, я ведь все равно узнаю.       — Разве тренер вам не сказал?       Голос её был тихий, зажатый, как будто она от чего-то пряталась. На миг мне показалось, что пряталась она от меня.       — Майкл умер в больнице около часа назад.

cxvi

      Ребята стояли на коленях полукругом, потому что так их заставил встать Нейтан. Он целился в голову каждому, однако ему хотелось выбрать свою первую жертву. Я сидел за его спиной, сжимая свою руку, вытирая свои слезы, смотря в лица каждому, кто был под прицелом.       Ричард, Эштон, Дэнис, Сэм и Айзек, Викки — шестеро человек, которые тоже любили посмеяться над Нейтаном. Он долго держал пистолет над их головами. Алисия, Гарри, Бен, Майкл, Мийа и Хью — шестеро человек, которые никогда не обмолвились с ним ни словом. Он зачем-то пересчитал их пальцем. Как будто сравнивал их с количеством пуль, оставшимся в обойме. Но он даже не смотрел в сторону Кристиана и Джейдена, плачущих Эммы и Лори. Они все плакали: и Ричард, и Дэнис, и Макс, особенно он, наблюдая за каждым действием своего бывшего лучшего друга. Они все смотрели Нейтану прямо в глаза и молчали, будто думали, что могут его спровоцировать.       — Можем начать с футбольной команды. Вы всегда были просто джентльменами! — он указывает пистолетом на всех, а затем резко останавливается на Ричарде. — Нравилось ли тебе разрезать мою одежду, а? Ну, тогда, на Новый год, помнишь? Крутой карманный ножик, мне понравился. Оставил его в завещание кому-нибудь? — голос Нейтана был совсем неуверенным, он прерывался; сам Нейтан задыхался, и половина слов пропадала в тяжелых вздохах. — У меня на плече до сих пор шрам. Ты хороший парень, Ричард. Хороший.       Ему понадобилось две минуты, чтобы выбрать свою первую жертву среди семнадцати человек.       Ричард повалился на пол. Я не слышал ничего, кроме громкого визга и плача. Я смотрел на то, как вокруг его головы образовывается лужа бордовой крови. Эштон, его лучший друг, сидящий рядом, даже не дернулся. Но по его щекам текли прозрачные слезы.       — А вы, близнецы, помните, как «случайно» разбили бутылку о мою голову? Кажется, это было в один из дней, когда вы посчитали себя намного лучше меня. А как думаете теперь?       Айзек не выдержал. Айзек вскочил на ноги, закрывая своего брата, пытаясь достичь Нейтана, но тому нужно было сделать всего шаг назад и нажать на спусковой крючок. Пуля в грудь Айзека, вторая — в лоб Сэма.       — Пау! Пау! — Нейтан заскакал от счастья.       Никто больше не кричал. Все лишь наблюдали.       — Дэнис! Обожал, когда ты окунал меня головой в унитаз каждый гребанный четверг. Викки! Обожал, когда ты запирала дверь мужского туалета, прикрывая своего гребанного парня. Пау! — и Викки закричала от боли. — Пау! — Дэнис больше никогда не произнес ни звука.       Все вокруг было в крови, все вокруг было в хаосе. Каждая секунда поражала страх и ненависть, с каждой секундой все становилось вокруг темнее.       Я задыхался от рыданий. Я полз к Нейтану, чтобы остановить его. Я орал:       — Хватит!       Изо всех сил. Мне казалось, что я взорвусь от напряжения, с которым мне приходилось бороться внутри себя.       — Прекрати это!       — Чего? — крикнул Нейтан.       Еще одна пуля — грудь Алисии, еще одна — плечо Гарри.       — Ты что, не видишь, что когда отвлекаешь меня, я стреляю не в тех людей? — орал он.       Кто-то кричал: «нет», кто-то скулил, кто-то плакал, кто-то очень громко молился.       — Вы все мне мешаете!       Он выстрелил в Мийю, и та упала прямо в руки Лори.       Нейтан откинул пистолет и из открытого рюкзака достал полуавтоматическую винтовку. К этому времени я уже успел до него добраться.       Он услышал, как я поднялся на ноги. И я снова почувствовал эту опасность, запах смерти. Я расставил руки в разные стороны. И Нейтан был вне себя от счастья. Боже, как же он был счастлив!       Я открыл глаза. На моих руках лежал Майкл.       — Не ори! — выкрикнул Нейтан, обращаясь к Майклу. — Пау!       Майкл лежал на моих руках, а пуля, задевшая его висок, пронеслась мимо меня и попала в окно под потолком. На моих руках лежал Майкл, и его кровь впитывалась в мою одежду.       — Чудно!       Нейтан потерял голову. Он совсем не соображал, что делал, потому что его затмил страх, потому что он овладел им, потому что Нейтан стал сгустком энергии, уничтожающим все на своем пути. Он и не видел, что не пристрелил меня. Он поймал кураж. С каждым телом, падающим на пол, он чувствовал себя все сильнее, непобедимее. Он взлетал над землей, он радовался каждой своей победе. Но он плакал. И слезы эти прожигали его щеки. Это выглядело так, будто его сознание понимало, что происходит, а его тело — нет, и оно действовала по инерции, не подчиняясь его мозгу. Нейтан свихнулся, стоя в крови. Нейтан стрелял в потолок и в пол, и пустые гильзы падали на головы оставшихся ребят, а я держал в своих руках Майкла, заслонившего меня спиной, и плакал навзрыд.       — Держи, Крис!       Я поднял голову, а все вокруг застыло. Я услышал имя Кристиана, и мне показалось, что мир вокруг взрывается. Сам Кристиан, сидевший на коленях, державшийся за голову, смотрел на Джейдена. Он будто почувствовал. Потому что Нейтан не хотел стрелять в Кристиана, он хотел его мучить. Он хотел над ним издеваться.       — Раз, — и Нейтан выстрелил Джейдену прямо в ногу. — Два! — в плечо. — Три!       Последняя пуля прошла прямо через его голову, а беззвучный крик Кристиана звучал громче всякого звука. Он поднялся и тут же упал, схватившись за свою ногу. Нейтан вертелся на месте, Нейтан орал от восторга и боли.       — Эмма!       А на её лице — уставшая улыбка. Её лицо забрызгано чьей-то кровью. И звук выстрелов не прекращается ни на секунду.       — Лори!       Я слышал, как кричат их имена, и не сразу понял, что это кричу я. Что кричал я: «нет-нет-нет!», что я ползал от тела к телу, дрожал и выл, потому что сил уже не оставалось. Я был в крови каждого из ребят, эта кровь пропитала мою одежду и мою кожу.       Когда я коснулся каждого, когда я тряс тела Лори и Эммы, когда мои слезы капали на их еще не остывшие тела, когда их глаза были устремлены в пустоту, Нейтан шел за мной по пятам. Когда я кричал над телом Джейдена, когда запускал пальцы в его кудри, когда пытался разбудить Бена, Нейтан был рядом. Когда я пришел в себя, я увидел, что не осталось никого, кроме двенадцати мертвых тел, еле дышащего Кристиана, лежащего с раскинутыми в стороны руками и ногами, потерявших сознание Майкла и Викки, я поднялся. Нейтан стоял напротив.       — Выглядишь жалким.       — Ты тоже.       Он усмехнулся, а потом вдруг разрыдался.       — Я ведь не хотел… — сквозь рыдания произнес он. — Я ведь не хотел этого. Это ведь ты! Зачем ты это сделал?! Зачем ты убил их?       Он тряс винтовкой в воздухе. За его спиной слышался вой сирен и топот ног. За его спиной уже все закончилось, но впереди него — все еще только начиналось. Для Нейтана не существовало конца.       — Зачем ты дал в руки мне это оружие?       Его глаза бегали, сверкали от слез, он схватился за свой голову и упал на колени, но тут же поднялся. Внутри Нейтана все тряслось, разрывало его на части. Внутри Нейтана щелкал таймер, отсчитывающий секунды.       — Почему ты так поступил со мной?       — А ты? — заорал я, делая шаг к нему навстречу.       — Это не я! Не я! Это не я!       Он был загнан в угол, он был потерян. Он улыбался и смеялся, он кричал от ужаса, вопил не своим голосом. Он менялся каждую секунду.       — Что ты сделал со мной?       Я закрыл рот рукой.       — Знаешь, что?       Нейтан дергался, как в эпилептический припадке. Он то гас, то загорался вновь. Он проигрывал собственную внутреннюю борьбу. А передо мной он — в снегу, смеющийся громко и счастливо. Передо мной его липкие руки, испачканные в еде. Передо мной его темные очки, его тетрадь с нарисованным оружием. Передо мной — человек, который всегда мог сделать мой день лучше. Передо мной — Нейтан Фарелл, тихоня, сидящий на последнем ряду трибун, думающий о том, что люди просто пешки в чьей-то игре. Он однажды сказал: «мы здесь, просто для того, чтобы быть здесь, чтобы участвовать в чьей-то глупой игре».       — А ты как думаешь, какую роль играешь ты?       — Вершитель судеб, — улыбнулся он, смотря вдаль, через зеленое поле. — А ты, хах? Ты, наверное, ангел-спаситель.       — Как же, как же!       И в то же время передо мной был Нейтан, глотающий и сплевывающий свою кровь на асфальт Треугольника. Передо мной Нейтан — бьющийся в конвульсиях под моими кулаками, плачущий, когда Ричард разрезает его одежду, убегающий от меня, пока я гонюсь с Дэнисом и Сэмом за ним на своей машине. Передо мной Нейтан — держащий меня за горло в узком коридоре. Какой Нейтан был настоящий?       Тот Нейтан, который прямо сейчас стоял передо мной, опустив винтовку.       — Еще не поздно всё закончить, — шепнул я, зная, что он точно меня услышит.       Он улыбнулся. Искренне. Той улыбкой, которую всегда дарил мне, когда ему было очень смешно. Ко мне вернулся Нейтан, освещенный солнечными лучами.       — Знаешь, что за желание я загадал, Джастин? Знаешь? — и он резко подставил дуло винтовки к своему рту, а по его красному, покрывшемуся пятнами, лицу текли прозрачные, кристальные слезы. — Я загадал быть живым.       И от Нейтана не осталось ничего.       Когда полицейские нашли меня, то я держал его за руку.       Нейтану понадобилось сорок минут, чтобы убить двенадцать человек. Ему понадобилась секунда, чтобы убить себя.

cxvii

Я бы хотела сказать всю правду Джастину, но что-то мне мешает, что-то мне не позволяет это сделать, потому что это будет значить, что он убивал Нейтана все полгода напрасно, сбивал кулаки о его лицо, размазывал его по стене. Это будет значить, что Нейтан рисковал собой ради меня напрасно. А Нейтан так любил рисковать. Ему так нравилось чувствовать себя героем.       До сих пор помню его ответ на мой вопрос, почему он просто ничего не расскажет Джастину. Он сказал: «эта правда убьет Джастина». И он выбрал, чтобы эта правда убивала его самого. Стоило ли это того? Будет ли это стоить того, когда мы все умрем? Я все же считаю, что Нейтан прикончит себя сам. Именно так должна закончиться его история. А мы, погрязшие в грязи, в ненависти, во лжи, будем стоять и смотреть на его тело и плакать о том, каким прекрасным человеком был Нейтан. Потому что он действительно прекрасный человек, потому что он готов был любить весь мир, потому что он не заслуживал ни капли злости. А я постоянно ошибалась на его счет. И Джастин об этом знает. Джастин дорожит Нейтаном, потому что раньше тот был его единомышленником, всей его душой, единственным человеком, понимающим Джастина с полуслова, а сейчас он не сможет жить без того адреналина, без того желания мести, которые он получает, выбивая из Нейтана всё желание жить.       А это ведь все началось с меня. Агрессия Джастина, молчание Нейтана. Это коснулось всех вокруг, даже если никто этого не чувствует. Я иногда думаю — сколько людей не подозревают, как они влияют на чью-либо жизнь? Сколько людей привязаны к нам прозрачными нитями? Скольких мы спасли? Скольких мы убили?       Футбольная команда, Лори, Кристиан, несколько человек, плюющих Нейтану в ноги, потому что Джастин так сказал им делать каждый раз, когда они видят этого парня, связаны этой нитью. Все эти слова, усмешки, проходящие через стены нашей школы. Эта тюрьма, которую мы зовем домом. Все это так давит. Все это делает так больно! А никто этого не признает. Учителям и директору Джастин платил за молчание. Уборщицы спокойно отмывали кровь с кафеля. А лживые, мерзкие, жаждущие наживы подростки слонялись без цели в этом мире, дышали отравленным воздухом. Каждый в этой школе видел, как страдает Нейтан, но никто его не спас. Все боялись этих страданий. Особенно, Джастин. Как же был напуган Джастин! Он боится всего на свете. И его от этого уже ничего не спасет.       А всё началось с того, как я совершенно случайно увидела, как Джастин избивает Дерека Симонса в мужском туалете, как Нейтан держит Джастина в своих руках и отмывает кровь с его одежды. Всё началось с того, что я сдала Джастина директору. Теперь, получается, я виновата. Я буду виновата в смерти Нейтана, если тот решит себя убить. Я буду виновата в своей смерти, если он решит меня убить. Если я сама не выдержу и не наглотаюсь таблеток.       Если ты это читаешь, Джастин, я сошла с ума. Я ничего тебе не рассказала, по одной простой причине: я была от тебя без ума, и это затмило мой разум. Хочешь знать, почему я призналась директору? Потому что ты выбирал всех, но не меня. Ты достоин того, чтобы тебя возненавидел каждый, потому что тебе плевать на всех вокруг, потому что существуешь ли ты, охотник за добычей, монстр, наплевавший на свою жизнь и на жизни остальных, просто потому что тебе так удобнее. А Нейтан просто пытался меня защитить.       Почувствуй себя виноватым, Джастин.       Ты прочтешь это, когда не будет ни меня, ни Нейтана. Ты прочтешь это, и я надеюсь, что тебя не станет тоже. Передавай привет всем нашим друзьям. Эти твари так и не научились искренности. Ни Лори, блюющая желчью из-за своей неуверенности, ни Кристиан, лживый и прислужливый, ни тупой Джейден, ни серая Ханна, обожествляющая меня. Я надеюсь, вы все сгорите в аду. Я надеюсь, что вам всегда теперь будет очень больно, а наши с Нейтаном имена будут вызывать у вас приступы паники. Я беру на себя всю ответственность, потому что никто из вас не был достаточно силен, чтобы взять её на себя. Потому что пока вы будете живы, мир будет гнить от ненависти. Нейтан написал мне: «не приходи завтра на занятия, если не хочешь умереть». И если он захочет меня убить, я не буду против. Мне жаль Нейтана. Мне жаль тебя, Джастин. И больше всего мне жаль, что я так и не осмелюсь произнести эти слова вслух: во всём виновата только я.

cxviii

      Я бегу за Леттерманом по коридору, а впереди него несутся семнадцать человек, заслуживших звание чемпионов, вырвавших победу зубами, счастливых, молодых, румяных, разгоряченных, поющих гимн школы. А я бегу за ними, пытаясь обратить их внимание на себя, чуть ли не рву эту дурацкую форму, и ору:       — Почему ты не сказал им? Почему ты не сказал им?       Леттерман, наконец, оборачивается. А вместе с ним эти парни. На их лицах застывает недоумение, шок. Леттерман молчит.       — Почему ты не сказал им? — снова кричу я, и крик ударяет тренера по лицу.       — Вы только что победили.       — Я видел его на поле! — мой голос срывается; мне хочется вернуть все слова обратно, чтобы они не бились о дрожащие стенки коридора, над которым по трибунам топают радостные болельщики. — Мне постоянно казалось, что он рядом. Почему ты не сказал нам?       — Я узнал за несколько секунд перед вторым таймом. Я не мог вас отвлекать.       — Узнал что, тренер? — Эштон, видевший смерть всех своих друзей, вышел немного вперёд, чтобы ещё раз ощутить кровь на своих руках.       У Эштона не было шрамов, напоминающих о том дне, зато у него теперь седые волосы и память о мертвом лучшем друге, горячая кровь которого прилипла к его щеке и стекала с неё вместе со слезами.       — Давай! — взвыл я.       Я так злился на Леттермана. Я прокусил губу и проглотил железный вкус.       — Майкл умер, — прошептал тренер, смотря на меня, стоя спиной к команде, к ребятам, с лиц которых спадала улыбка, на лицах которых появилась гримаса боли и непонимания. — Он просто не смог проснуться. Это случилось прямо перед вашим матчем.       Я убежал оттуда. Медаль, висящая на моей шее, больно била по груди. Я убежал оттуда, потому что больше не мог видеть столько боли на лицах людей, которые её не заслуживают.

cxix

Я верю в вечную жизнь. Наверное лишь из-за того, что ищу оправдание своей смерти. Я знаю, что мое имя еще долго будет странствовать от человека к человеку, что мое имя будут произносить случайно, что они увидят его в списке друзей в Фейсбуке или в контактах на телефоне, что эти люди вспомнят, что я когда-то существовала.       Мы все исчезаем. Это не остановить. К этому просто тяжело привыкнуть.       И в смерти никогда нет виновных — она всё равно случится, рано или поздно. Виновных надо искать, когда жизнь ещё есть, когда ещё что-то можно предотвратить и спасти. Как жаль, что ни меня, ни Джастина, ни Нейтана уже ничего не может спасти. Мы застряли в собственных мыслях и страхах.       Но, провожая этот день, я понимаю, как тяжело будет умирать. Возможно, я так и не покончу с собой. Возможно, Нейтан просто дождется выпускного и уедет подальше из этого города, штата или страны. Возможно, Джастин наконец получит, что он хочет. Возможно, эти записки так никто никогда и не прочтет. Возможно всё это случится из-за того, что кто-то из нас поймет — как хочется жить, как это приятно. Возможно, однажды мы все осознаем, какими глупыми и запуганными были, бедными детьми, так и не нашедшими выхода. Возможно, мы никогда не умрем.       А сейчас настает новый день, тринадцатое марта. Кто знает, что он нам принесет?       В любом случае, не нужно никаких оправданий — все должно быть так, как должно. Все должно случиться так, как должно. Даже если никто не руководит этой жизнью там, наверху, даже если нет никакого четкого плана действий, ничего задуманного, а мы здесь лишь для того, чтобы быть здесь, всё должно оставаться на своих местах. Больше никаких сожалений. Больше никаких пряток от собственной судьбы.       Возможно, мы действительно никогда не умрем. По крайней мере, нам нужно жить с этой мыслью, чтобы жить так, как хочется, пусть иногда это приводит к ужасным последствиям.       Десять дней назад, после того, как Нейтана избили Джастин и Кристиан, он сказал мне: «наверное, ты думаешь, что я полный идиот, самоубийца, что я просто хочу умереть, поэтому так рискую своей жизнью, но, на самом деле, я просто хочу начать жить». Нейтан рисковал ради меня всем, что у него было. А что я делаю в ответ? Что я делаю, чтобы отблагодарить его? Пишу письма, которые никто никогда не увидит?       Забавно, что мы все хотим жить, но не знаем, как и не умеем. И все совершаем ошибки. И все друг друга медленно уничтожаем.       Я не стану извиняться за то, что начала эту войну. Я не стану ни у кого просить помощи. Потому что ни извинения, ни оправдания ничего не вернут обратно. Я просто продолжу жить. Жить столько, сколько мне осталось. И все равно, если это — лишь двенадцать часов или целая вечность.       Всем надо наконец понять, что жизнь не написана на ладонях или звездах. Она просто есть. Она просто должна быть такой страшной, непонятной, тяжелой.       И если все пройдет хорошо, ещё увидимся. Если всё пройдет не так, как я ожидала, то прощайте. И никогда не оглядывайтесь назад.