«мотыльки».
21 июня 2018 г., 17:02
cxxii
Викки прислоняет к своему лбу холодную бутылку с водой. Взгляд у неё при этом почему-то очень потерянный, запуганный. Мне захотелось её обнять. И я обнял. Она осталась в нашем родном городе, потому что не получила нужные для колледжа баллы. Викки не готовилась к экзаменам по одной простой причине: весь апрель и половину мая она лежала в реабилитационном центре после попытки самоубийства. На одном её запястье — пластыри, другое всё еще забинтовано, хотя прошло уже полтора года, она никуда не выходит без своего «камуфляжа». Она говорит: «пусть лучше они смотрят на мои бинты, чем на оставшиеся на всю жизнь шрамы». — Ты мне напомнила о Ханне, — тихо говорю я. Мы идем по полупустому парку. Идем медленно, потому что я хочу, чтобы эта дорога не кончалась. Ведь я знаю, в конце неё — выход к жилым домам. Выход к дому Нейтана. — Почему? — удивилась Викки, шагая впереди меня. — Знаешь, я больше не пишу ей. Мне надоело не получать ответов. — Но ты ведь и сам понимаешь, что эта её почта, скорее всего, недействительна. Я киваю, хотя Викки этого не видит. Я смотрю на её позвоночник, виднеющийся под майкой. Викки резко выпрямляет спину, будто чувствует, что я за ней наблюдаю, и оборачивается. — Может, это и к лучшему, — пожимает она плечами, сравниваясь со мной. — Может, вам легче живётся по-отдельности. — Мне не легче. Викки хмыкает. Она знает, о чем я переживаю. Затем вдруг резко обнимает меня за шею, а я удивляюсь, как это она дотянулась до меня с таким маленьким ростом. Викки щипается и отшучивается. А я смотрю на бежевые пластыри на её темной коже. Так нелепо. Так грустно. — Ты влюблялась в кого-то после Дэниса? — осмеливаюсь спросить я. Викки не пугает этот вопрос. Её вообще больше ничего не пугает. — Влюблялась, — на выдохе говорит она. — Наверное, чтобы его забыть. Я не сразу поняла, что нельзя заменить человека. Теперь я не пытаюсь кем-то пользоваться. Если влюблюсь — хорошо, если нет — ещё лучше. Мне сейчас легко. Викки не пережила смерть человека, которого любила, но она научилась с ней жить. Эту ношу она будет тянуть за собой до конца своей жизни, но эта ноша больше не делает ей больно. — Я ведь знаю, что он меня любил, — говорит она через какое-то время. — Знаю, что между нами было, как и почему. Мне от этого легче, — она трясет воду и наблюдает за тем, как газы прилипают к пластику. — Ну, как будто хорошие воспоминания прикрывают все плохие. Я киваю. Я думаю об Эмме. — Нашу школу открыли, — говорит вдруг Викки, когда мы выходим из парка и останавливаемся у светофора. — Снова ведут занятия. Я смотрю влево. Там, за автобусной остановкой, за деревьями с широкими кронами и краснеющими листами виднеется крыша дома Нейтана. — Хорошо, что кровь легко оттирается, — говорит Викки, когда на светофоре загорается зеленый свет. Я ничего не отвечаю — у меня не получается. Ощущение, будто я сам захлебываюсь этой кровью — чужой. Я очень давно не чувствовал такого страха, чувства обреченности и одиночества. Гуляя по своему родному городу, я понял, почему так стремился уехать. Среди одноэтажных домов, высоких деревьев, слезающей краски со скамеек, среди широких тротуаров, нагретых тусклыми солнечными лучами, среди августовской духоты я чувствую себя подавленным. Как будто этот воздух, эти мерцающие вывески маленьких магазинчиков давят на мои плечи. Мы проходим мимо пустой закусочной, на двери которой звенит колокольчик от сухого пыльного ветра. — Ты должен позвонить ей, — говорит Викки. До нашей школы — поворот и светофор. Викки чувствует то же, что чувствую я. Она, конечно, поворачивает, а я плетусь за ней. До парковки тридцать метров, колотящееся сердце и тяжело вздыхающая Викки. — Я могу достать её номер, — она подталкивает меня плечом. — Должен же быть кто-то, кто что-нибудь о ней знает. Она не могла просто так исчезнуть. — Она любит удивлять. Я обнимаю себя руками, а мои ладони потеют. Наша школа растворяется на фоне белых больших облаков. Кому: hannahroy@gmail.com Тема: «темы нет: сегодня 13.03.14 «Меня одновременно забавляет и злит тот факт, что от наших отношений у меня остались лишь твой адрес электронной почты, твоя старая футболка, которую ты как-то забыла у меня дома, потому что ушла в моей толстовке, куча записок от тебя, пропахшие фруктовой жвачкой, и любовь к тебе. Даже несмотря на то, что наши отношения длились не так долго — полгода, а наша дружба — два года, но для людей, которые находились рядом каждый день, целовались на парковках на заднем сиденье машины, спали в объятиях друг друга и орали друг на друга так громко, что становилось стыдно, этот багаж является очень маленьким. Я понимаю, что ты меня ненавидишь (однако понял это не сразу), но я не чувствую к тебе такого же, хотя и намеренно не оставил тебе адрес своего общежития и не попрощался с тобой, уезжая. Мы расстались ужасно, меня это мучает, и мне бы не хотелось, чтобы это мучило и тебя, потому что ты этого определённо не заслуживаешь. Мне очень жаль, что я слишком часто тебя подводил, что я ругался на твою изменчивость, на твою внезапность и непоследовательность, потому что ты была живой и прекрасной, тебе хотелось покорять мир, а я злился, потому что внутри меня — пустыня с потрескавшейся землёй. Наверное, я завидовал. И я сухой и черствый, я не знаю, куда я иду и зачем, что меня ждёт, кем я стану и кто именно я сейчас. А ты все знала. В итоге, я заблуждался. Это не ты — хаос, это я. Я — тот грубый, неподдающийся никому и ничему, я — в первую очередь тот, кого я должен ненавидеть. Ни тебя, ни Нейтана, ни Майкла, ни наших мертвых друзей. Я должен ненавидеть самого себя, и, признаться, я в этом очень успешен. Я пишу тебе не для того, чтобы тебя вернуть (хотя я об этом мечтаю), но чтобы извиниться, потому что мне потребовался ещё один год, чтобы понять, что я за существо. Я понимаю, почему ты на меня злишься. И я хочу, чтобы ты простила меня не ради меня, а ради себя, потому что злость не должна уничтожать тебя. Я не должен уничтожать тебя. Пока это все. Я люблю тебя, Ханна. Прости меня. Мне жаль». Кому: hannahroy@gmail.com Тема: «темы нет»: сегодня 13.05.14 «Если тебе интересно — я в первом составе на сегодняшнем молодежном Чемпионате Мира». «Если тебе интересно — я всё еще живой». Кому: hannahroy@gmail.com Тема: «темы нет»: сегодня 13.06.14 «Но я всегда буду возвращаться к тебе, Ханна, сколько бы времени не прошло — один месяц или целое десятилетие, потому что ни один человек не вызывает во мне столько чувств, сколько вызываешь ты. И ни один человек не является хотя бы на долю таким же потрясающим, как ты. Я не знаю, подарок ли ты судьбы или моё проклятие, но я знаю точно, что всегда буду возвращаться к тебе. Какой бы длинной не была дорога. Я любуюсь на твои удаленные страницы фейсбука и инстаграма и не могу понять простой вещи: почему ты исчезла? Ты не оставила свой новый адрес, так что я не смогу найти тебя ни в одном городе, ты оставила всех своих друзей, если они когда-либо были твоими друзьями. Ты оставила меня. Если бы я когда-либо для тебя что-то значил, почему ты от меня так легко отказалась? Я не знаю, действительна ли эта твоя почта, но я всё пишу и пишу. Сейчас ты, скорее всего, уже поступила в университет, в который мечтала, а я даже не знаю, какой. Я даже не знаю, о чем ты мечтала. Вот таким ужасным партнером я был. Но ты не можешь на меня обижаться вечно. Потому что я знаю, ты скучаешь. Ты не могла меня так быстро забыть». Кому: hannahroy@gmail.com Тема: «темы нет»: сегодня 15.09.14 «Сегодня ровно полгода с момента, как я играю за Нью-Йорк Сити в голубом цвете. Кто-то мне сказал, что эта форма очень мне подходит — теперь мне не хочется её снимать. Я счастлив здесь настолько, насколько может быть счастлив человек, исполнивший свою главную мечту. Я не стал изменять привычкам — играю за номер 21, левый защитник, люблю перечить капитану и никогда не забываю о своей команде. Иногда я всё же скучаю по «Львам», этого не изменить, и врать я об этом не буду. Я пересматриваю фотографии с финала или с любого другого матча, которые висят на сайте нашей школы, и иногда хвастаюсь своим ребятам — вот, таким я был, один раз даже играл за капитана. Не могу сказать, что нашел здесь «новых» друзей, так, приятелей. моя команда заменяет мне даже мою семью. Я не чувствую себя одиноко, однако иногда хочется грустить непонятно от чего. От воспоминаний? Или это просто вина дает мне знать о себе? её я до сих пор никуда не отпустил. Позавчера было полтора года с момента, когда мы потеряли наших друзей, и я как будто до сих пор не могу очнуться от этого кошмара. Я просыпаюсь и просыпаюсь и снова оказываюсь в этом школьном коридоре, смотрю на дуло пустынного орла и пытаюсь не потерять самообладание. Я уже не копаюсь в себе, я уже не издеваюсь над самим собой, не задаю вопросов почему, зачем, не думаю, что это все можно было предотвратить. Я просто продолжаю существовать, не в силах стереть этот день из своего календаря. День смерти. День скорби. Викки позвонила мне буквально вчера и спросила, не хочу ли я приехать следующим летом в Орегон. Я, конечно, хочу. Я бы хотел заехать за Кристианом, увидеть родителей, всё, что меня было так дорого. Я бы хотел снова примерить форму «Львов». Я бы снова хотел увидеть нашу школу. И если до тебя доходят эти письма, Ханна, прошу, приезжай следующим летом. Больше всего, конечно, я бы хотел увидеть именно тебя». Кому: christianberg@yahoo.com Тема: «не угадаешь»: сегодня 27.09.14 «я на днях встретил родителей Эммы, когда уехал на время из колледжа. оказывается, они переехали в Нью-Йорк, живут в какой-то высотке, работают в своём собственном журнале — ничего, в принципе, не изменилось, они все такие же занятые и счастливые, громкие и расчётливые. не изменилось ничего, кроме одной вещи: они ни разу за наш разговор не упомянули Эмму. и не потому, что боялись навредить себе или мне, у них как будто никогда не было дочери. они пригласили меня на ужин, а я зачем-то согласился. когда я попал в их квартиру, у меня было время осмотреться. понимаешь, весь этот год я задавался одним-единственным вопросом: что было не так с Эммой? ну, вот, послушай. твои родители хоть всегда были строги, но они тебя любили. ссора со Стефаном, их развод, твой побег не смогли разъединить вашу семью, и каждый раз, когда вы приглашаете меня к себе погостить, я знаю, что на семейном ужине вы будете выглядеть, как одна семья, даже если каждый из вас живёт по-отдельности и давно не вспоминает прошлое. родители Джейдена — религиозники, каких ещё поискать, но они так его любили! возможно, он бесился из-за этой любви, стеснялся её, но она была, и многие бы хотели быть на его месте. мама Лори, повернутая на здоровом питании и справедливости, что не есть плохо, все-таки была вместе со своей дочерью — понимаешь, у них было что-то общее, они друг друга чему-то учили. не повезло только Ханне — на неё до того самого дня мать вообще не обращала внимание, но Ханна об этом как-то не переживала, потому что была уверена, если ей понадобится помощь, ее мама всегда будет рядом. но что ты знаешь о родителях Эммы? что они часто путешествуют из-за своей работы, что они забывают, когда у Эммы день рождения, но зато обеспечивают её деньгами и всем необходимым, пока она находится на воспитании у своей бабушки? ты это знаешь? когда я увидел их новую квартиру, полностью обставленную, обжитую, я не заметил ни единого намёка на то, что у них когда-то была дочь по имени Эмма, которая жила с ними семнадцать лет, которая была той ещё занозой, но которая могла действительно любить. ни одной фотографии, ни одной вещи, напоминающей о ней. ничего. ни разговоров, ни упоминаний, ни детских рисунков, ни дипломов из младшей школы — все исчезло, как и сама Эмма. я решился спросить о школьном альбоме, мол, хочу вспомнить эти дни. я хотел завязать разговор. они мне не дали это сделать. отец Эммы сказал, что у них нет альбома, перевёл тему и стал расспрашивать о моем университете. мне стало жутко, обидно, горько. весь этот год я пытался понять, действительно ли проблема Эммы была лишь во мне. неужели она так сильно меня любила, что свихнулась? вряд ли. вряд ли она любила только меня. вряд ли она хотела любить именно меня. мы с Эммой чем-то были похожи — нам обоим нравилось внимание, нам обоим хотелось найти человека, который может открыть нам глаза на мир. но, ко всему этому, Эмма была одинока. она ненавидела этот мир. ненавидела себя, наших друзей, своих родителей. она гадала по рукам, по звёздам, на картах, пытаясь построить кому-то интересную жизнь, которой не было у неё самой. она не так много участвовала в наших жизнях: вечеринки, ланч, ночные прогулки, но ты хоть раз был у неё дома? ты хоть раз спрашивал, как у неё дела? я не осмеливался, наверное, просто не хотел. и теперь извиняться за это слишком поздно». — Хах, смотри-ка, ничего не изменилось. Мы подходим к крыльцу, и я указываю на растянутый плакат над входом: «Поздравляем «Львов» с победой». — Теперь выигрывают другие «Львы», — грустно усмехнулась Викки и поднялась к дверям. Они, конечно, были закрыты. Школа давно ушла на летние каникулы. Викки села на поручень и обвела взглядом парковку. — Родители Майкла целый год не забирали отсюда его машину. — Почему? — нахмурился я, проследив взгляд Викки. — Наверное, думали, что он все-таки вернется за ней сам. — Ничего грустнее я не слышал. Поднялся ветер. Тот самый сухой ветер, от которого кашляешь, от которого хочешь скрыться, потому что тебя может затянуть в этот ураган пыли и веток и упавших коричневых листьев. Викки подставляет этому ветру лицо. По её скулам скользят лучи солнца. — Думаешь, Ханна всё это время любила Майкла? — вдруг спрашивает она, наслаждаясь тем, как противный ветер играет в её кучерявых темных волосах. — Думаю, она вообще никого не любила, — я снова перевожу взгляд на пустую парковку. Я вспоминаю, что мы с Майклом постоянно парковались рядом. Почему? — Даже если они целовались тогда, на Рождество? — Мы ведь тоже с тобой целовались, — я чешу затылок. — И тоже на то самое Рождество. Викки улыбается. Я знаю, что она смущена: отворачивается, прячет взгляд. — Но ты мне тогда нравился. — А ещё ты встречалась с Дэнисом. Взгляд Викки больше не такой яркий. Мне становится неловко — дышать тяжелее. — Мы все делали глупости, — тихо отвечает она. — Ты знаешь хотя бы одного человека, который бы не страдал от некоторых своих поступков? О чем, интересно, этот человек думает перед сном? От чего смущается? От чего ворочается в кровати? М? Я не могу насладиться этой пустотой вокруг. Она не кажется мне мертвой, не кажется пугающей. Мне кажется, что ничего здесь больше не существует. Викки спрыгивает с поручня и берет меня за локоть. Она тащит меня через парковку, и я знаю, куда. Мы направляемся прямо в Треугольник. Кому: christianberg@yahoo.com Тема: «какие-то воспоминания»: сегодня 21.12.2014 «через четыре дня — Рождество. я никогда особо не любил этот праздник, потому что никогда не знал, к чему себя отношу, к какой вере. отношу ли вообще? но в доме у нас всегда пахло елью, пряниками, новыми мамиными духами, потому что отец дарил ей их именно на этот праздник, какой-то едой, кучей людей — у нас всегда было много людей в доме на Рождество. единственный раз, когда я не праздновал этот праздник у себя, был два года назад — стык две тысячи двенадцатого и тринадцатого, когда мы поцеловались с Викки по дороге обратно из магазина, с гремящими бутылками в супермаркетовском пакете. не помню, как именно это получилось, она просто как-то внезапно оказалась рядом, так что я даже смог рассмотреть тающие снежинки на её ресницах. не знаю, что на нас тогда так повлияло — алкоголь, какое-то веселье, да и оправдываться я не хочу. мы просто поцеловались. конец истории. нас больше никогда друг к другу не тянуло. Викки нравилась мне в самый первый год старшей школы, когда я ещё не знал ни Эммы, ни Ханны. меня смешит, что у этих трех девушек — сдвоенные буквы в именах. наверное, я должен был признаться в любви ещё и Гарри Питтерсону, но это уже по твоей части… и нет, мне не нравится шутить по поводу того, что ты гей, но раз уж я вспомнил про то Рождество, это был именно тот день, когда я узнал, что ты гей. то Рождество связано у меня с песней группы Зе Киллерс, а поющий Хью всё еще стоит у меня перед глазами. она играла по кругу, я помню. после того, как заплакала Ханна, как я её успокоил, как Эмма взяла её под свою охрану, вы ушли. вы с Джейденом просто решили, что наша компания больше не является вашей. если бы я не застукал вас тогда в комнате родителей Викки, вы бы мне так ничего и не сказали бы? это нечестно. я ведь всегда вам доверял. в общем, наверное, то Рождество было ключевым для всей нашей компании. наверное, с того момента всё начало рушиться. даже не потому, что именно вы вдруг решили отдалиться, просто все мы как-то разбрелись по дому. оставшиеся три месяца до стрельбы мы были расклеены: у нас с Ханной появились скрытые отношения, у вас с Джеем — тоже, Эмма медленно сходила с ума, Лори, давно привыкшая к одиночеству, просто старалась держаться, как ни в чем не бывало — её лишь заводили издевки над Кортни. мне кажется, мы просто себя изжили. наша дружба больше не касалась нас. она являлась приятным воспоминанием. если бы мы только поняли это раньше…» — Как думаешь, почему они все здесь стёрли? Площадь Треугольника была непривычной. Все здесь казалось ненастоящим, чужим, нереальным. Были перекрашены лавочки, стены. Неизменным оставался только асфальт. Я коснулся пальцами обновлённой стены. Здесь все ещё пахло краской. — Я думала, Треугольник станет памятником. Здесь ведь каждый оставлял свое послание. — Все начали двигаться дальше, — я смотрю на единственной окошко, выходящее на нашу площадку. — Наверное, нам тоже пора. Надпись, которую они стереть не смогли, о которой они никогда бы не догадались, была прямо за колючими кустами. И я полез туда, царапая свои руки, щурясь от неприятной боли, но всё же добрался:любил ли Гамлет Офелию?
— почерком Ханны Рой. да — почерком Майкла.нет!!! — почерком Мийи Рейс.
Гамлет — гей — от Хью.всем плевать — Ричарда.
И моя, почему-то практически стертая, размытая чьим-то пальцем.он был сумасшедшим, но он её всё-таки любил
— Викки, — я стою на скамейке, смотрю на свои поцарапанные руки. — Викки, что нам делать? Она садится рядом и достает из своей сумки упаковку пластырей. Викки усаживает меня и берет мои руки в свои. — А что нам нужно делать? — спрашивает она, открывая упаковку. — Почему все так просто забыли о них? Я внимательно наблюдаю за тем, как она клеит пластыри на мои запястья. — Почему ты хотела покончить с собой? Она не поднимает на меня взгляд, смотрит лишь на наши с ней руки — в шрамах. На секунду мне кажется, я чувствую, как ноет мое плечо. — То, что я выжила в первый раз, было абсолютной случайностью. Пуля не задела никакие важные органы. Но я думала, что не буду достойна жизни, думала о словах Нейтана, обо всем, что с ним сделала, и мне было так плохо. Мне было плохо из-за смерти Дэниса, Мийи, каждого. Понимаешь? То, что я выжила во второй раз, стало знаком. Я просто не могу уйти. Она смотрит прямо в мои глаза и сжимает мои ладони. — И ты тоже не уходи, Джастин. Никогда не уходи. Потому что пока ты здесь, о них никто не забыл. Договорились? Ей не приходится долго ждать моего ответа. Я слабо улыбаюсь. — Договорились. Викки поправляет мою отросшую челку, которую растрепал ветер, и улыбается мне в ответ. Кому: hannahroy@gmail.com Тема: «темы нет»: сегодня 27.08.2015 «И если ты когда-нибудь думаешь обо мне, я хочу чувствовать это. Потому что я надеюсь, что ты чувствуешь. Потому что мне жаль. Мы не должны были расставаться. Я больше не люблю тебя, но думаю о тебе по привычке, как если бы ты была серьёзной глубокой раной, которая уже не болит, но лишь напоминает о том дне, когда я её получил». Викки Клиффорд: Я ДОСТАЛА ЕЁ НОМЕР. ВСЁ БЛАГОДАРЯ МИССИС ПРЭТТ. КОГДА ОНА УЗНАЛА, ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ СВЯЗАТЬСЯ С ХАННОЙ, ОНА ЗАПЛАКАЛА. МОЖЕШЬ В ЭТО ПОВЕРИТЬ? ЧЕРТ ВОЗЬМИ! Викки Клиффорд: И я уже позвонила Ханне, потому что знала, что ты никогда не осмелишься сделать это сам. Она согласна. Она возвращается в Орегон третьего октября. Тебе придется тоже вернуться ради такого. Викки Клиффорд: С любовью, твоя Викки <3 Кому: christianberg@yahoo.com Тема: «я не могу поверить»: сегодня 02.10.15 «если тебе кто-нибудь скажет, что жизнь не имеет смысла, не верь. жизнь нужна для того, чтобы прочувствовать эту предельную степень боли, пока мы живы. чтобы в аду было уже не так больно. знаешь, во что верил Нейтан? ни в ад, ни в рай. он верил, что мы существуем лишь затем, чтобы просто существовать. думаешь, он был прав? я думаю, в какой-то степени, но у этого существования есть смысл. любовь? или дружба? правда, Кристиан? что у нас ещё остается? я скучаю по тебе. давай проведем вместе рождественские каникулы? встретимся в Нью-Йорке. позвоним Хью. или Эштону. и больше никогда не будем думать о плохом. или о том, что мы незначительные части этой Вселенной. мы — Вселенная. я пьяный. но я, оказывается, ещё и чертовски счастливый». — И все же я не понимаю, — Крис тяжело дышит в трубку. — Зачем ты вообще вернулся? Я молчу. Смотрю за тем, как лента горизонта на закате становится кроваво-красной. — Потому что эти два года меня мучает мысль, что я что-то не закончил здесь. Просто оставил и уехал. — Это глупо, — говорит он, хотя вряд ли считает это глупым. — Ты просто до сих пор чувствуешь вину. Я снова у этих высотных домов, снова смотрю в сотню окон и пытаюсь найти что-то похожее на меня, какую-то замученную жизнь. — Поэтому мне нужно закончить здесь что-то…чтобы перестать считать себя виноватым. Кристиан хмыкает. — Я хотел тебя спросить об Эмме, — осторожно произносит он, как будто её имя может меня как-то оскорбить. — Ты ведь ходил за ней хвостиком. Почему она не помнила об этом? Почему она обвинила тебя в том, что ты перестал обращать на нее внимание? — Хорошие вопросы, — я мну пачку сигарет. — Я и сам не знаю. А спросить уже не у кого. — Но ты ведь думал об этом, — подначивает Крис. — И ты не пришел к какому-то выводу? — Я понял, что Эмма была чертовски одинокой… — А разве Лори не была одинокой? Её вообще никто никогда не воспринимал из-за её непонятной злости и…даже я не воспринимал её. В отличие от Эммы, Лори меня любила искренне. — Но Лори не предала тебя и не уничтожила всё вокруг, так ведь? Наверное, в глубине души Лори знала, что ты гей. — Я надеюсь, — тяжело выдыхает Крис. — Эмма говорила, что мы с Нейтаном были похожи. Мне и самому так казалось одно время. И если она встречалась с ним лишь потому, что он был моей копией? — Это странно. — Она и была странной. Помнишь, что она отвергла меня сама? Я хотел поговорить об этом долбанном поцелуе, а она меня проигнорировала. Она сделала вид, что ничего не было. И я никогда этого не пойму. — Может, что-то ещё было? Может, ты просто не можешь вспомнить? Окна домов тоже сделались кроваво-красными. — У кого я могу узнать? — отчаялся я. Кристиан немного помолчал. Затем я услышал, как он щелкает зажигалкой и затягивается. — У человека, которым ты когда-то был. — Поэтично. Я знаю, что он в эту секунду улыбается мне в ответ. — Я буду ждать тебя в Нью-Йорке, — тихо говорю я. — Значит, Таймс-сквер. — Значит, так. И потом — тишина. И потом — темное звездное небо и яркий свет жизней в окнах, куда мне никогда не попасть.cxxiii
Викки Клиффорд: нам интересно Кристиан Берг: Да, рассказывай!Вы: зачем вы создали общий чат?..
Викки Клиффорд: КАК ВСЕ ПРОШЛО?Вы: ну, мы много смеялись…
Кристиан Берг: Разве так должно быть, когда люди расстаются навсегда?Вы: мы и плакали много.
Викки Клиффорд: Ну просто чудесная парочка биполярных крошек <3Вы: хватит издеваться надо мной.
Вы: мы с Ханной всё решили.
Кристиан Берг: И что же?Вы: расскажу при встрече в Нью-Йорке.
Кристиан Берг: НЕ ЧЕСТНО Викки Клиффорд: Нью-Йорк звучит, как хорошая идея! Кристиан Берг: ни у меня, ни у Викки не было нормального расставания — наши партнеры просто погибли. и сейчас ты лишаешь нас возможности узнать, каково это: ( Викки Клиффорд: АучВы: это событие тоже причиняет боль, так что…много вы не теряете.
Викки Клиффорд: Вау, мне кажется, мы уже привыкли к боли! Кристиан Берг: обожаю заливаться слезами и размазывать их по своему лицу.Вы: я рад, что вы не разучились шутить глупые шутки
Викки Клиффорд: Разве у нас ещё есть выбор? Кристиан Берг: ну так что? Нью-Йорк?Вы: конечно. всегда.
cxxiv
В тот момент я чувствовал себя так, как чувствовал себя перед своим самым первым матчем за команду «Львов» или так, как когда выходил на поле знакомиться с игроками Нью-Йорк Сити. Я проклинал Викки за то, что в ней было больше решимости, чем у меня: она пришла в нашу старую школу, отыскала миссис Прэтт, вымолила у неё номер Ханны, договорилась с Ханной, не предупредив меня в первую очередь. Я был полным идиотом, что не сделал этого сам. И я был полным идиотом, что трясся от страха и волнения, стоя у капота отцовской машины. Я надеялся, что Ханна опоздает, я так хотел, чтобы она опоздала, чтобы у меня было больше времени подготовиться к инфаркту, который я получу, когда увижу её, ко мне подходящую. Но она не опоздала. Сначала я заметил её оранжевое пальто — Ханна никогда не носила такую яркую одежду, поэтому я очень удивился. И чем ближе она подходила, тем быстрее страх улетучивался, мне будто стало легче, когда я смог разглядеть её походку, её волосы, её лицо. Она не изменилась, лишь немного повзрослела: вытянулось лицо, его черты стали более резкими. Но улыбалась она всё так же — искренне и широко. — Ты стал выше, — произнесла она, и я застыл на секунду. — И очень похудел. — Хорошо провела лето? — наконец смог вымолвить я из себя хоть слово. Мы сели в машину. — Именно это ты решил у меня спросить после двух лет молчания? — Ладно, — я смотрел впереди себя на пустую парковку. — Давай по-другому. Ты скучала по мне? — Да. — Это на какой вопрос ответ? — На оба. Я покраснел. — И это странно, что ты говоришь «молчание». Я постоянно писал тебе. — Писал мне? — она зачем-то пристегивается, хотя мы никуда не собираемся ехать. — Почти каждый месяц. На твою почту. — Какая, по-твоему, у меня почта? Я достал из кармана телефон и обнаружил, что у меня трясутся руки. Когда я нашел в папке «отправленные» свои сообщения, то протянул телефон Ханне. Она с интересом разглядывала название почты, а потом засмеялась. Я так давно не слышал её смех, в который однажды влюбился, что почти что потерял голову. — Там ошибка, — она прикрывает рот ладонью и смотрит на меня. — Ошибка в названии, посмотри.haanahroy@gmail.com
Я стукнул ладонью по лбу. Мне стало одновременно неловко и невероятно грустно. Все эти два года я думал, что Ханна нагло игнорирует меня, ощущал предельную степень обиды — иногда злился так, что почти что продавливал экран телефона. — Я облажался, — выдохнул я. — Но я ведь могу почитать их сейчас? — наши с Ханной взгляды впервые за сегодня пересеклись. — Там очень много. — А я быстро читаю. Она снова подарила мне улыбку и уткнулась в мобильный. Я затаил дыхание. Кому: haanahroy@gmail.com Тема: «темы нет»: сегодня 04.12.2014 «Я не раз пытался отрезать себя от внешнего мира, потому что не мог с ним справиться. Я запирался в комнате общежития, не ел, все время спал, пропускал тренировки, за что мне жутко влетало от тренера, не общался ни с кем из своих новых «друзей» и полностью терял желание жить. Ни колледж, о котором мечтают миллионы, ни футбольная команда, ни светлое будущее, как постоянно говорят родители, не могли вернуть мне одного — прощения. Я не мог простить себя по одной единственной причине. Я отнял у людей жизнь, которую они заслуживали больше всего. Я не могу себя простить за то, что уничтожил Нейтана, единственного ни в чем не виновного человека (остававшегося невиновным до тринадцатого марта). Но я не могу винить в этом Эмму, просто не могу подставить её. Да, это она меня предала, да, из-за неё я издевался над Нейтаном, да, в неё я когда-то влюбился и так же быстро её разлюбил. Но я не мог повесить всё на неё, потому что Эмме было плохо, и она страдала, а этого никто не замечал. Она жила в собственном маленьком мире, постоянно улыбалась всем вокруг, была ветреной, странной, но она оставалась нашим лучшим другом, а мы её оставили. В своём письме она написала, что я выбрал всех, но не её, что я не заметил, как она сходила с ума из-за любви ко мне. Но Эмма отталкивала меня, Эмма игнорировала меня сама. Почему? Я не понимаю, что не сходится — что не так. Я не понимаю, почему наши истории такие разные. Ханна, помоги мне. Потому что я запутался. Потому что я не знаю, как мне очнуться от этого кошмара». — Это так смешно, — вдруг произнесла она спустя двадцать минут, все еще смотря в экран, — что все то время я даже ни о чем не догадывалась. — Никто не… — Лори знала! Моя лучшая подруга знала, что происходит с Эммой, как она помешана, но ни слова мне не сказала. Они все знали, что мы встречаемся. И никто меня не предупредил. А я ведь любила Эмму. Наверное, она тоже считала меня своим врагом. — Мне жаль, Ханна. — Такое чувство, что вы меня все предали. Люди, которых я считала друзьями. — Мы и были твоими друзьями. И остаемся. Мы с Крисом. Она взглянула на меня, а на её лице не было ни тени улыбки или спокойствия. Наоборот, Ханне было сложно усидеть на месте. Она постоянно дергала за ручку двери, барабанила пальцами, поправляла свои волосы, как будто что-то ей мешало. — И что же? — она держалась за ремень безопасности. — Ты что-нибудь вспомнил? Ты понял, что произошло между вами с Эммой? Я почесал бровь. До некоторого момента я действительно не мог понять настоящей причины, меня ломало любопытство, меня растерзала на части скорбь по времени, когда я ещё что-то мог исправить. И, конечно, я постоянно думал об Эмме. Разве не этого она хотела? И, в любом случае, своей цели достигла. — Я просто слишком быстро её отпустил. А это значит только одно: я её никогда не любил. — Разве любовь может быть причиной предательства? — Ханна отстегивает ремень и полностью оборачивается ко мне. — Вспомни Шекспира. — Но мы не в его пьесе, — она щелкает пальцами; пытается обратить мое внимание. — И Эмма — не героиня трагикомедии. Разве могла любовь так сильно её ранить? Это бессмысленно. — Тебя ранила смерть Майкла? — я тоже повернулся к ней. Я тоже хотел видеть её взгляд, её смятение. — К-конечно… — Тебя ранило наше расставание? — Я не понимаю… — В основе всего этого — любовь, отношения. Вспомни Лори — она ведь была одинока, но ей нравилось быть одинокой, ей нравилось получать внимание парней, но ничего не давать им взамен, потому что она всегда любил Кристиана. Что с ней сделала эта любовь? В кого она её превратила? В резкую, злую девушку, которой было плевать на всех, кроме нас, потому что мы были её настоящей семьей. Ханна не знала, что мне ответить. Она растерялась, и взгляд её забегал. — А Джейден? Ты видела, каким несчастным он был, пока не начал встречаться с Кристианом? Пока они оба друг другу не признались в самой страшной тайне в своей жизни. Что, если он тоже был на грани самоубийства? Почему он постоянно упоминал гребанных мотыльков, Ханна? Может, каждый день он считал своим последним? — Я ему сказала о мотыльках на четырнадцатое февраля, — тихо произнесла Ханна, качая головой. — Он узнал это раньше тебя, — я сжал ладони. — И он мог это всё закончить. Ханна сжалась, пыталась отбиться от моих слов, качая головой. Её локоны были разбросаны по плечам, её голова была опущена, и поза, в которой она сидела, поджав ноги, обняв себя руками, указывала лишь на одно: «твои слова делают мне больно». Я ненавидел себя лишь за это. Мои слова всегда причиняли ей боль. — А что любовь сделала с Нейтаном? Он буквально пожертвовал своей жизнью ради Эммы, а она лишь играла с ним, чтобы я ревновал. Теперь ты понимаешь? Нейтан так сильно заботился об Эмме, что принимал все удары, что впитывал все ужасные слова, что я ему когда-либо говорил, что терпел издевательства, шрамы, вечный вкус крови у себя во рту. Понимаешь? Если бы он не любил её, взял бы он на себя такую ответственность? Мне хочется добавить: «я бы сделал всё то же самое ради тебя». Но я сдерживаюсь, потому что уже два года не касался Ханны, целых два года не слышал её голоса и не видел её лица прямо перед собой. Между нами больше ничего нет. И я не должен давать ей обещаний, которых не смогу сдержать. — Гамлет боролся за Офелию даже после её смерти, — спокойно произношу я. — Потому что любил её. — И всё это, в конце концов, свело его с ума. — Вот и итог. — Почему наша концовка не может быть другой? — Ханна наконец поднимает на меня взгляд. — Почему мы постоянно с тобой так далеко друг от друга? — Разве сейчас далеко? И Ханна наклоняется ко мне, чтобы сжать меня в своих объятиях. — У меня есть кое-что для тебя, — бурчит она мне в плечо, а потом отстраняется. Ханна копошится в своей сумке, а я замираю. Оранжевое солнце освещает лишь одну половину её лица. Ханна протягивает мне салфетку. — Что это? — Прочти же! — «Это не твоя вина», — хмурюсь я. — Это мой почерк? — Ты написал мне это в кафетерии, после того, как Лори выкинула белье Кортни из окна. Это случилось в день, когда всё началось. — Я не думал, что ты это сохранила, — мои губы почему-то расплываются в улыбке. — Это единственная записка, которая у меня осталась от тебя, потому что остальные украла Кортни. Я залился смехом. Свет заката залил машину и обнял нас с Ханной. Кому: haanahroy@gmail.com Тема: «темы нет»: сегодня 29.01.2015 «Когда я приехал на каникулы домой, разгребал вещи в комнате и в ящике стола нашел твои записки, которые ты подкладывала мне в шкафчик. Я сразу вспомнил, как приглашал тебя на выпускной и вообще всё, что было связано с этими обрывками листов из тетрадок (иногда даже учебников). Ты ведь до сих пор не знаешь, кто украл мои записки из твоего шкафчика. Готова услышать невероятную историю? В конце января, когда Лори избила Кортни, я затащил её в свою машину и начал успокаивать — она пила воду, укрылась в плед, но все ещё тряслась от плача. Я пытался допросить её, но всё, что она повторяла: «меня исключат из школы». Лори боялась этого, хотя понимала, что максимум, что ей сделают — отстранят от занятий, хотя и это было для неё страшно, потому что она была одной из лучших учениц. В итоге, мне удалось получить ответ на вопрос, зачем она избила бедную Кортни Сойер, о которой в тот момент я совсем ничего не знал. Она была для меня просто ещё одним учеником школы, к которой Лори постоянно приставала, но я думал, что делала она это лишь из-за своей стервозности. Лори ведь много вещей совершала лишь потому, что ей нравилось нарушать какие-то правила. Но ответ её меня поверг в шок. Она сказала: «я защищала Ханну». Мы с тобой на тот момент уже встречались, поэтому защищать тебя было моей прерогативой, а почему это делала Лори…разве Лори вообще любила кого-то в своей жизни? Так странно, что я всегда думал, что Лори на нас плевать, но, на самом деле, за нас она могла отдать жизнь, а Эмма, которую я считал самой отзывчивой и доброй, оказалась человеком-предателем, ничего не стоящим в своей жизни. Я злюсь на себя за то, что не могу понять людей и их поступки, потому что иногда не могу понять сам себя. В тот самый день, когда случилась драка на парковке, я узнал, что Кортни — лесбиянка, но Лори защищала тебя не потому, что людей нужно огородить от геев и лесбиянок, а потому, что Кортни хотела разрушить наши с тобой отношения. Это будет неправильно, если я тебе об этом расскажу, но я больше не хочу скрывать от тебя что-то, несмотря на то, что уже слишком поздно. Когда Кортни узнала о наших отношениях, она пустила слух, что мы с Майклом поспорили, что переспим с пятьюдесятью девушками до выпускного, чего, конечно, не было — но события удачно складывались (мой поцелуй с Викки на Рождество, твой поцелуй с Майклом под Новый год), и все поверили Кортни. Даже миссис Прэтт, которая и до того меня не любила, а после вообще возненавидела, а потом твоя мама, которая начала считать меня врагом номер один. И всё это начала Кортни. Она и украла записки. Она хотела найти на нас какой-то компромат, что-то, от чего бы гудела вся школа. Такой вот ревнивой она была. Но я мог её понять — ты оставила её совсем одну выживать в старшей школе, спасаться от нападок Лори. В конце концов, любого человека можно понять. Через какое-то время я буквально прижал к Кортни к стенке у запасного выхода (позже место у лестницы за дверью станет нашим тайным местом встреч). Но после того, как Кортни сказала, что она тебя любит, я почувствовал какую-то жалость к ней. Я не раз останавливал её в коридорах, когда никого не было поблизости, разговаривал с ней, оправдывал Лори. Я был тем, кто заставил Кортни забрать заявление из полиции. Я был тем, кто отговаривал Лори вести себя с ней по-свински. Я вечно находился между этими двумя мирами — между нашими друзьями и компанией Нейтана. Кортни ведь была его подругой, в какой-то степени, даже если ладить они начали ближе к самому концу. В день, когда мы исписали дом Кортни плохим словом (я до сих пор жалею об этом), Нейтан был у неё в гостях. Она тогда и не знала, что у него с собой был пистолет. Носил ли Нейтан его с собой постоянно? Кто-нибудь когда-нибудь вообще что-то замечал? В любом случае, мы быстро подружились с Кортни. Оба начали говорить это «хах», благодаря Нейтану, иногда обедали вместе у той лестницы, переписывались, советовались. Теперь ты поймешь, почему я ближе к марту постоянно донимал тебя насчет Кортни. Я чувствовал обиду вместе с ней, но сделать с Лори ничего не мог — её всегда было бесполезно уговаривать. Хотя я и пытался. Не могу сказать, что Кортни Сойер стала моей подругой, но мы могли говорить с ней о чем угодно. Я не чувствовал никакой напряженности между нами. Я и до сих пор с ней часто созваниваюсь. Сейчас у неё всё хорошо. Я чертовски счастлив, что она продолжает двигаться дальше, что для неё не существует преград, что она не осталась запуганной и бедной девчонкой-изгоем. Кортни говорит, что лишь благодаря мне она держалась на плаву. Я не хотел от тебя ничего скрывать, Ханна, просто всё вокруг складывалось так, что я должен был. Я не хотел никого подставлять, кто был в это вовлечен. Потому что эта история — не только моя. Эта история принадлежит куче людей, а предателем я быть не хочу. Причина, по которой я наконец могу тебе это всё рассказать, заключается в том, что все уже поставили точку на этих историях, никому они больше не причинят вреда. Мы теперь разбросаны по всему миру. Эштон играет в английском молодежном клубе, Кортни учится в Сорбонне, Брюс и Закари поступили в Колорадо, Кэрри Волт — в Гарвард, Кристиан — в Пенсильванию. Хью остановился в Нью-Йорке. Очень часто мы встречаемся в одной и той же кофейне. Он клянется, что больше не продает ничего противозаконного и читает много классической литературы. Я не знаю лишь одно. Где ты, Ханна? Куда ты исчезла? И почему мы так легко друг друга оставили?» — Ответь мне на один вопрос, — Ханна смотрит на закат. — Неужели в тебе было столько ненависти, что ты не мог остановиться? Я сразу понял, что она имеет в виду. И я хотел поймать её взгляд, увидеть, что она чувствует, но она стояла ко мне спиной, и ветер меня к неё не хотел подпускать. — Со временем, наша ненависть с Нейтаном стала взаимной, и наше противостояние только усиливалось. Мы оба не хотели сдаваться. Она не отвечает. — Как можно простить себе всех тех, кем мы не стали? — спрашиваю я, хмурясь от яркого оранжевого, как пальто Ханны, солнца. — Или тех, кем мы оказались по-настоящему — мерзких и сумасшедших? — Ты всё еще считаешь себя мерзким и сумасшедшим? — в её голосе слышна усмешка. — Ханна, я все ещё просыпаюсь по утрам и не знаю, зачем я просыпаюсь. Ради своих родителей? Ради моей карьеры футболиста? Ради учебы в престижном колледже? У меня нет чувства, что я заслужил это, потому что теперь я разучился чувствовать. — Почему ты продолжаешь винить себя? — оборачивается она. — Ты никого уже не вернёшь. — Вот именно! Я никогда их не верну. И уже лишь за это я должен себя винить. Она в миг оказывается рядом и снова меня обнимает, так крепко и так нежно. Я чувствую себя в полной безопасности. — Прекрати страдать, Джастин, — говорит она. — Прекрати себя убивать. Кому: haanahroy@gmail.com Тема: «темы нет»: 13.04.15 «Я скучаю по Майклу. Действительно скучаю. В моей жизни никогда не было и никогда больше не будет человека, который вдохновлял бы меня так же, как это делал Капитан. Я ненавидел его, я ссорился с ним, я дрался, я бесился, потому что ревновал тебя к нему, потому что хотел быть главнее в команде, потому что хотел, чтобы меня уважали, но я бы никогда не мог пожелать Майклу той боли, которую ему пришлось из-за меня испытать. Я не мог тебе простить того, что все своё время ты проводила у него в больнице, просто не понимал, почему он, еле говорящий, не ходящий, больной, все ещё дороже тебе, чем я. И только после твоих слов в день нашего расставания внутри меня что-то щелкнуло. Майклу пришлось умереть, чтобы я понял эту цену. Понимаешь, в чем с ним было дело…он был рождён лидером. Ему было плевать на учебу, на девушек (кроме тебя), у него практически не было друзей, но у него была жажда победы, власти, то, что он называл своей работой. Он считал нашу команду своей семьёй, он её таковой и сделал. Он был сам по себе лишь в свободное от тренировок и матчей время. Он посвящал всего себя нам, тренеру, игре. И ты, Ханна, позволяла ему вернуться на землю, в его настоящую, порой очень скучную жизнь — со строгим отцом, учебой, глупым и надоедливым мной, но ему это было нужно, потому что нельзя постоянно находиться на вершине — потом больно падать. (Никогда не поверишь, но мне однажды так сказал мой отец, за что я ему и благодарен). Я не могу представить, каким бы стал Майкл сейчас — во что бы он верил, чем бы жил, за какую команду болел, любил бы он тебя или бы послал всё к черту... Понимаешь, Майкл никогда не изменял себе. И если я могу подумать, что кто-то из нашей команды, кто когда-то мечтал профессионально играть, ушёл бы из спорта, я не могу подумать — сделал бы это Майкл. Потому что он никогда не сходил с пути. Я не знаю, кем он меня считал, как в действительности ко мне относился, говорил ли плохие вещи обо мне за спиной, восхищался ли в ответ за мою наглость и моё упорство — не знаю. Но я скучаю. Хотя бы по тому, чему он меня учил, как он это преподносил. Я считал его своим братом, пусть я был старше его, должен был быть мудрее, разумнее, но Майкл, конечно, был в этом лучше меня. Он умел найти слова и умел их преподнести. Мы редко говорили по душам, ещё до того, как оба в тебя влюбились, но я до сих пор помню каждое его слово. Я скучаю по нему и чувствую себя из-за этого чертовски одиноким. Потому что он защитил меня. Из-за чего? Почему? Даже в момент своей смерти Майкл был лучше меня, потому что он умер во благо, потому что он спас чью-то жизнь. Даже если мою. Негодную и бессмысленную. Капитан Майкл Ньютон. Оставил меня в живых, оставив мне свои длинные речи, свой героизм. Я благодарен ему. Этого он хотел? А, Майкл? Чего ты хотел? Неужели ты подумал, что моя жизнь может быть важнее твоей? Неужели ты отчаялся? Неужели ты так хотел умереть? Я скучаю по Майклу. Я скучаю по каждому, кто тогда погиб. Каждый раз, когда я приезжаю домой, я еду на кладбище. Так мне кажется, что я могу искупить свою вину. Так мне кажется, что я всё еще могу с ними говорить. Я всё еще могу с ними попрощаться». Мы стояли на невысоком холме перед кладбищем и слушали эту звенящую тишину, давившую на перепонки. Черт возьми, думал я, как тишина может так давить? Мы не спускались, потому что Ханна боялась. Она не сказала мне об этом, но я видел её беспокойный взгляд, ее неуверенные шаги. Она окинула взглядом эту поляну, эту изумрудно-зеленую траву и обернулась ко мне: — Я не могу спуститься. У меня сейчас сердце разорвется. — Почему-то только сейчас до меня дошёл смысл, — я обхватил себя руками. — Мы с тобой и есть мотыльки, Ханна, те самые, которые не знают, что их завтра ждёт. Вот мы стоим сейчас с тобой здесь, смотрим на закат и не знаем, где проснемся завтра и проснемся ли. Мы не знаем, что случится завтра — землетрясение в Японии или угроза Третьей мировой. Может, не случится вообще ничего. Но ты не можешь знать, верно? — А ещё я думаю, что ни один из закатов не повторяется, — немного погодя отвечает Ханна, обнимая меня за талию рукой. — Так что этот закат мы видим в первый и в последний раз в нашей жизни. — Я больше не думаю, что люблю тебя, — почему-то говорю я. — А что тогда думаешь? — она улыбается. — Что ты мне нужна в моей жизни, — мы немного качаемся на месте. — Пусть ты будешь иметь самую маленькую роль, но я хочу, чтобы ты была. Она кивает и заправляет локоны волос, что растрепал ветер, за уши. Я смотрю на Ханну, на то, как последние лучи солнца ложатся на её лицо, как они отражаются в её глазах, как её губы расплываются в улыбке. Я больше не люблю её, но и не смогу без неё жить. — Я попрощалась с ними, Джастин, — поджимает она губы. — Но я больше не вынесу ни одной секунды, что мы тут стоим. — Конечно, — соглашаюсь я, и мы берёмся за руки. — Я отвезу тебя домой. — В аэропорт, — она, наконец, перехватила мой взгляд. — Ты улетаешь? Так быстро? — Я приезжала только чтобы увидеть тебя. — Так приятно! Я ведь сделал то же самое. Мы медленно спускаемся с холма и уходим с кладбища, оставляя ветер за старшего — пусть он поёт колыбельные, шурша оранжевыми сухими листьями. — Где ты теперь живёшь? — В Нью-Йорке. Я даже останавливаюсь на мгновение. Ханна замечает моё немое удивление и сама удивляется. Она прикрывает ладонью рот от шока: — Ты ведь поступил в Колумбийский университет! — Это смешно, — замечаю я. — Мы все это время жили в одном городе. — Как я могла забыть? Лучше так: как ты могла не почувствовать? — Ты ведь говорил мне? Точно говорил! — Знаешь, наверное, ошибка в названии твоей почты и то, что ты забыла о моем университете, — то, что суждено было случиться. Мы должны были столкнуться именно сегодня. — А что сегодня за дата? Третье октября? Мы остановились у моей машины. И Ханна не смогла сдержаться. Заплакала. Я не стал её обнимать — она не нуждалась в успокоении. Ей было необходимо попрощаться и со своими чувствами. Пока мы ехали в аэропорт, на повторе мы слушали ту самую песню Рамоунс, под которую каждое третье октября в парке вместе с ураганом из листьев танцевали Лори и Кристиан, а мы — Ханна, Джейден, Эмма и я, сидели на желтеющей траве и смотрели за тем, как наши друзья сходят с ума, и праздновали годовщину нашей нерушимой, казалось, вечной дружбы. «Даже если мы никогда не увидимся, даже если наши дороги больше никогда не пересекутся, даже если скоро твое имя смешается с рядом других имен, я хочу, чтобы ты знала, что я благодарен тебе. Не знаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы однажды я не влюбился в тебя. И теперь я тоже ненавижу слово «если». Ханна, в нашем мире любовь делает слишком много. Она сильнее ненависти, она сильнее мести и смерти. И все мы от неё пострадали. Я до сих пор не нашел себе оправдание. Ни себе, ни Нейтану, ни Эмме, никому из нашей команды, никому из тех, кто погиб в тот день, потому что для смерти нет оправдания. Она просто происходит. Она просто случается. Я бы хотел иметь суперспособность оживлять людей, но иногда я всё же думаю: «что, если им там намного лучше? Что, если они там счастливы?» А если там и правда ничего нет? Я не то, что боюсь смерть, я просто не хочу, чтобы она ко мне приближалась. Я больше не плачу и не злюсь и не притворяюсь, я просто продолжаю существовать с какими-то своими новыми правилами. Хотя иногда я всё же чувствую этот холод, проходящий молнией по всему телу. Иногда мне всё еще снится Нейтан. Но я больше не спрашиваю себя «почему?» или «за что?». Я теперь все понимаю, Ханна. Но это не значит, что мне от этого не больнее. Я говорил с каждым, кто хотя бы немного был связан с тем днем и погибшими или пострадавшими в тот день. Они все пострадали тогда, но сейчас оправились. Сейчас они взрослые, самостоятельные люди, вспоминающие тот день с невероятной грустью, которая тут же улетучивается, когда они начинают вспоминать что-то хорошее о людях, которых они когда-то сильно любили. Я думаю, мы тоже хорошо справляемся. Первые полгода после того дня были для меня настоящим испытанием — я почти не ел, мало спал, мне было тяжело говорить и думать. Мне не хотелось существовать. Но всё, в конце концов, проходит. Вся боль затупляется. Я вспоминаю. И вспоминаю много. Но, думаю, что уже бесполезно себя истязать. Уже бесполезно искать ответы, которые знали только люди, погибшие тринадцатого марта. Нейтан хотел быть живым. Но все, что он сделал — отнял у себя свою жизнь, осознав, что отнял её только что у двенадцати человек. Я видел его глаза и я чувствовал всю его боль. А теперь он свободен. А я иногда чувствую себя запертым в клетке со стальными прутьями. Но я больше не жду своей своей смерти, чтобы освободиться. Иногда и в клетке бывает безопасно. Так что даже если мы с тобой никогда не увидимся,
Примечания:
трейлер: https://youtu.be/cSrkxc9AZ0k
персонажи: https://youtu.be/X8f_eQ3GHYs
