Уставший капитан

      Всё это время я с нетерпением ждал вестей от друга, не находя себе места. Наконец, в воскресенье 5 августа с вечерней почтой мне доставили телеграмму от Холмса:       «Немедленно приезжайте на Бейкер-стрит. От жизни Вашего покорного слуги зависит разгадка тайны. Ваш друг, Шерлок Холмс».       - Кокаин всё-таки свёл его с ума! – бросил я супруге, схватил медицинский саквояж и выбежал на улицу.       Спустя полчаса я оттолкнул удивлённую миссис Хадсон, побежал наверх, перепрыгивая через три ступеньки, и, дёрнув на себя ручку, едва не снял с петель дверь в гостиной. Наша домовладельца громко вскрикнула от зрелища, представшего нашему взору, и забилась в судорожных рыданиях.       «Неужели, мои худшие опасения подтвердились?»       В центре комнаты среди перевёрнутой мебели и разбросанных бумаг я вижу распростёртого на ковре друга. На полу рядом с Холмсом валяются пустые ампулы и шприц. Правая рука сыщика безжизненно подогнулась под тело и конвульсивно дёргается. А левая - испещрена свежими следами от инъекций проклятого кокаина. Сбившийся резиновый жгут ослаб, и тёмно-красная с синеватым оттенком кровь медленно и непрерывно вытекает из вены, словно с каждой каплей не спешит лишить жизни моего друга.       - Холмс… - стон ужаса пытается найти выход из моей груди, но я захлёбываюсь им. Холодея от страха, зажимаю рану сыщика своей рукой и осторожно переворачиваю друга на спину.       Его мертвенно-бледное лицо с запавшими глазницами и худыми скулами искажено гримасой дьявольского ужаса и невыносимой боли. К высокому лбу, покрытому испариной, прилипли вихры тёмных волос Холмса. Губы уже наливаются мертвенной синевой. Я перетягиваю вену носовым платком и дотрагиваюсь до едва тёплого запястья: пульса нет.       Решительным, быстрым жестом я кладу окровавленную руку к худой шее, покрытой трёхдневной щетиной – сердце едва бьётся, но через пару неровных ударов совсем останавливается. Мои негнущиеся, непослушные пальцы с треском разрывают сорочку на груди сыщика. С молитвой и упованием я прикладываю ухо к грудной клетке и замираю, пытаясь услышать тихие тона сердечного ритма сквозь стенания миссис Хадсон. Даже нитевидный пульс не хочет дарить мне призрачную надежду. Дыхание отсутствует. Лишь зияющая пустота в груди друга отвечает мне.       Я выплёскиваю половину флакончика нашатыря на ворот сорочки Холмса, но тонкие орлиные ноздри сыщика не вздрагивают от мерзкого, резкого запаха, от которого тотчас же щиплет в моих глазах.       Мир изменяется в одно мгновенье и плывёт, словно туман над Темзой: беззвучно, ощупью, натыкаясь на предметы, ставшие мутными в этом мареве. «Не смог… Не успел предостеречь его…».       Меня захватывает паника, как будто бы вновь я - молодой хирург, оказавшийся в полевом лазарете один на один с безнадёжно больным, когда операция делается лишь для того, чтобы на время облегчить страдания несчастного, но не спасти его жизнь. Я высыпаю на ковёр, потемневший от крови друга, стеклянные ампулы. Судорожно разбрасывая их дрожащими руками, я отыскиваю ампулу с кофеином и делаю внутривенный укол сыщику. Снова щупаю пульс – ничего! Набираю в шприц экстракт лобелии (прим. 17) и пробиваю грудь Холмса, делая внутрисердечный укол.       «Ну же, индейский табак, помоги!»       С силой надавливаю на середину груди. Искусственное дыхание. Опять непрямой массаж сердца. Искусственное дыхание. Проверка – ничего. Заново! Искусственное дыхание. Непрямой массаж сердца. Искусственное дыхание. Снова проверка – безрезультатно.       Я вспоминаю, что нужно придать пострадавшему наклонное положение и переношу тело друга на софу, голова болтается и безжизненно свисает с дивана. Жуткое зрелище! Миссис Хадсон начинает раздражать, я кричу ей что-то грубое, вроде «Убирайтесь отсюда!», чертыхаюсь и осыпаю ругательствами.       Делаю искусственное дыхание, провожу непрямой массаж сердца, снова и снова чередуя их. Руки невыносимо болят, мышцы сводит, но разве это мука по сравнению со страданием в душе от потери друга? Моего драгоценного друга – самого лучшего человека на Земле, которая вертится вокруг Солнца!.. Чёрт! Я тихо плачу…       Снова колю лобелию и кофеин. Бесполезно… Увы…       Я опускаю руки, испачканные в крови своего единственного друга, и…       С тяжёлым сердцем я достаю жилетные часы, чтобы зафиксировать время смер...

***

      Нет, никакая сила не заставит меня открыть крышку с монограммой «G.W.»! Я снова бросаюсь к Холмсу и продолжаю бороться за его жизнь, пытаясь вырвать его из цепких когтей безразличной смерти. Я в замешательстве отмечаю, что руки друга по-прежнему пластичны, - трупное окоченение по какой-то неведомой мне причине отсутствует. Я ощущаю несказанный прилив бодрости, нет - облачно-воздушного счастья, и не прекращаю попытки.       «О, Господь всемилостивый!» - веки Холмса, наконец, слегка вздрогнули. Сквозь туман от слёз радости и крупных капель пота я вглядываюсь в худое лицо сыщика: «Не померещилось ли?» и для очередной проверки прислушиваюсь: тихие тоны сердца. Касаюсь ладонью ярёмной вены на шее: слабая пульсация.       Я оглашаю дом счастливым до безобразия, нечеловеческим воплем, бросаюсь к окнам и открываю их. Свежий воздух наполняет комнату, кажущуюся мне полем битвы. Кожа Холмса постепенно розовеет, к счастью, он возвращается. С огромнейшим трудом я его вытащил, я спас своего дорогого товарища…       Проклятый порок! Моему непутёвому другу предстоит серьёзная беседа, теперь я не намерен отступать, но пока я лишь бережно подкладываю подушку под голову сыщика и замираю с часами, вслушиваясь в неровное дыхание Холмса, считаю пульс. Щёлкнув крышкой, я с удивлением обнаруживаю, что прошёл час и две минуты с того момента, как я посмотрел на часы, будучи в кэбе на углу Бейкер-стрит. Шестьдесят две минуты – время, показавшееся мне вечностью.       Самостоятельное дыхание Холмса восстановилось через полчаса. Пульс постепенно возвращается в нормальное состояние. Всё это время я не прекращаю реанимацию – сыщик ещё очень слаб. Наконец, страшное позади, я получаю время для перевязки раны на руке сыщика и каждую минуту вслушиваюсь в хриплое дыхание.       В гостиную заглядывает раскрасневшаяся от слёз горя старушка, и теперь я утешаю миссис Хадсон, прося прощения за свою грубость. Но у нашей домовладелицы крепкие нервы, натренированные такими беспокойными постояльцами, как мы. Вскоре она уже приносит для меня горячий чай. Напиток медленно остывает, так и не покидая чайника…       Когда ситуация стабилизируется настолько, что я могу без опаски за жизнь Холмса отойти от софы, я решаю немного навести порядок: собираю лекарства в саквояж, заворачиваю в остатки окровавленного платка пустые ампулы и шприцы и со жгучей ненавистью вышвыриваю их в мусорную корзину, ставлю на место опрокинутый стол. Ужаснувшись необычной форме пятна крови, выуживаю из запёкшейся лужи заметки и какие-то чертежи. Брезгливо откидываю их в сторону: «Вряд ли Холмсу понадобятся эти жуткие, расплывчатые наброски!»       Тихий стон раздаётся с софы.       - Шерлок, слава Богу! – я бросаюсь к другу, забывая обо всём на свете, и стискиваю некрепкую ладонь сыщика.       Тонкие губы Холмса шевелятся, силясь что-то сказать, но я непреклонен:       - Не нужно, дружище… Не стоит разговаривать, Вы ещё слишком слабы.       Левая рука Холмса нащупывает и накрывает мою ладонь, пальцы слегка сжимаются и застывают в неподвижности. Укол обезболивающего морфина начинает действовать, и сыщик забывается во сне.       Я накладываю асептические повязки на ожоги пальцев Холмса, плотно бинтую сломанную правую руку сыщика. Но готов ли я признаться хотя бы себе, что мой друг – неизлечимый наркоман, испытывающий разочарование и меланхолию, если ему не удаётся получить свою дозу удовольствия - докопаться до истины? Неужели он перестал видеть разницу между добром и злом? А, может, Холмс не смог найти ответ? Но обычно в своих расследованиях сыщик настойчив, упрям и терпелив! Последнее, увы, даётся ему сложнее всего! Лучшая маскировка для Холмса - бесстрастное лицо и сдержанно-вежливые манеры? Что происходит в его чёрно-белом мире, подчас надёжно скрытом даже от заботливых глаз друга? Недоверие ко мне?       Вспоминаются строчки телеграммы сыщика: «…От жизни Вашего покорного слуги зависит разгадка тайны…» В этом весь Холмс!       Каждый черпает вдохновение из своего источника? Мне больно осознавать это, но в эту ужасающую ночь я стал очевидцем порочной слабости моего друга, всегда поражавшего меня силой многогранного характера и добротой тонкой души, скрывающейся под слоем ненужного театрального грима.       Мой друг – серьёзно болен, но как врач я буду бороться за выздоровление Холмса. Лучший друг – наркоман… Что может быть страшнее, чем это? Я укоризненно качаю головой и укрываю худую фигуру товарища тёплым пледом. Затем в изнеможении сажусь на пол у софы. Мне предстоит бессонная ночь при ярком свете газового рожка. Предупреждение от автора: наркотики не изменят Вас и не добавят Вам качеств супер-героя, они изменят Вашу жизнь - к худшему. Шерлок Холмс в рассказах Артура Конан Дойля избавился от них в 1896 г., однако, на самом деле это очень тяжёлый и кропотливый труд. Больному предстоит пройти этот путь, осознать всю глубину своих поступков, мучиться и подвергать страданиям себя и тех, кого он любит. Прошу Вас, никогда, ни под каким предлогом, не пробуйте наркотики, курительные смеси, табак. Первая доза - начало Вашего конца. Ваши знакомые лишатся самого дорогого друга и самого уникального человека на планете - ВАС! Берегите себя и своих родных от этой зависимости!