Прозрачные наброски

Он приходит в наш дом каждый день… уже несколько недель подряд. Я знаю, что это все брат, мой старший, во всем преуспевающий, брат, именно он открывает ему эту чертову дверь, но после того, как за грань ушла наша сестра, мир померк для меня, полностью утеряв интерес к своему существованию. Просто все стало блеклым и плоским… Выцвело и потеряло четкие грани, это даже не больно… Боль была вначале — резкая, крушащая сознание, душу и мозг, опустошающая и выматывающая, а потом пришла обволакивающая целительная пустота… Я даже не смотрю в его сторону, так как просто не понимаю, зачем ему приходить, ведь сестры больше нет, и не будет. И ничто больше ее не вернет к яркой неповторимой жизни. Как много должно быть лет человеку, чтобы понять, что ушедшие уже никогда не вернутся. Я помню, как Слава после потери своей матери словно вымороженный бродил целый год… Как его отец, опустошенный и уставший от жизни, с синяками под глазами, вечно не выспавшийся, неухоженный, воняющий перегаром, приводил пацана за руку в садик в нашу старшую группу. И Славик… Он просто садился на лавку у входа и сидел весь день, ожидая, когда его заберут домой. Я не сразу осознал, что он ждет не отца, а маму, которая больше уже никогда не придет за своим сыном. Воспитатели пытались его расшевелить, подключая и нас детей. Удавалось это сделать только Оленьке, моей Олюшке, близняшке… Тому яркому властному созданию — которой сейчас… уже больше… нет. Она подходила к Славику, брала тонкими ладонями его кудлатую темноволосую голову и, смотря распахнутыми прозрачными глазами в его пустые от безнадеги, тихо шептала: — Пойдем играть. И он шел, во что мы тогда играли, я точно не помню, но как только Ольга отходила от Славы, он тут же возвращался на скамейку, не слушая никого. Через какое-то время он стал ходить за ней хвостиком, цепко держась за юбку. Воспитательница Зинаида Петровна так Олю и просила: — Оленька, голубушка, сходи, он только тебя и видит. И моя сестра шла, а я ревновал, почему какой-то сопливый Славка цепляется за мою яркую половинку, за мою родную сестричку, с которой я, по сути, одно целое. Иногда я толкал Славу руками от Ольги в сторону, пока никто не видел. Славик не плакал, он просто поднимался, вытирал свои бесконечные сопли рукавом и, не слушая то, как на меня кричит Ольга, уходил на свой неизменный пост. А сестра, раскритиковавши меня и обозвав всеми эпитетами, в том числе и дураком по жизни, бежала за ним. Все это продолжалось месяц, пока Оля не заболела тяжелой формой гриппа и ее не оставили дома. Мать тихо плакала по ночам в подушку, у сестрички оказалась аллергия на жаропонижающие препараты, ее обтирали водкой, водой с уксусом, бесконечно обкладывали влажными простынями. Госпитализировать отказались — предупредили сразу — шансов нет, смертность от этого штамма у детей высокая, практически сто процентов, и уже за эту неделю смерть сделала свою страшную жатву, навсегда забирая с собой в далекие дали чьих-то сыновей и дочерей. Прогноз был неутешительным — если сердце выдержит — будет жить ребенок, если нет — увы, других средств нет. Меня тут же со старшим братом перебросили к бабке в соседний дом, чтобы ни я, ни он не заразился, и теперь именно бабушка, утирая скупо слезы, водила меня в садик каждый день. Толька же был по моим понятиям взрослым, он сам топал в школу своими ногами, хмыкая и обзывая меня слезливой мелочью, конечно, седьмой класс, я тогда вообще серьезно думал, что он скоро женится на придурошной Маринке из соседнего подъезда и сам разведет с ней целую грядку детей. Брат казался мне большим, сильным, взрослым, впрочем, Анатолий для меня всегда выглядел таким. Когда Славик вдруг вцепился ни с того ни с сего в мою вязаную кофту через пару дней отсутствия в группе Оли, уставясь в синие кораблики и спасательный круги с улыбающимися мартышками немигающим взглядом… я был ошарашен, но не оттолкнул его тогда. Помню, что воспитатели, слабо улыбаясь, похвалили нас с ним, что мы наконец-то перестали драться. Я еще тогда не понял, да с чего бы это, ведь и драк как таковых не было. Просто я пытался его оттащить от сестры… А когда Оля не пришла в садик… причины как бы не стало разводить с этим отмороженным, уперто шмыгающим носом, недомерком ненужную совершенно возню. Да и мне не было до этого особо дела, все мои мысли были об Оле, только о ней. Через неделю кризис миновал, но сестра вернулась в садик лишь через месяц, я так и жил с Толькой у бабушки, только к нам каждый день прибегала теперь радостная мама и навещал раз в неделю вечно занятой по работе отец. Удивительно было в другом, мы впервые чуть с Олей не подрались из-за Славы. Так как он теперь льнул ко мне и не шел совершенно к сестре и это ее разозлило. Разнимали нас воспитатели, даже мать вызвали с работы, и я видел, как той было стыдно за нас и как мама отчаянно краснела, периодически прикрывая себе пунцовеющие уши узкими ладонями. Да… Всегда что-то бывает в первый раз… Ведь если это повторяется — то уже не так ново и не так цепляет, лишь тенью вплетаясь в бесконечную вереницу кружев и переплетений нашей жизни. Он вторгается каждый день в мой закрытый для всех мир, кажется уже прошел месяц, может два… Он делает это совершенно молча, впрочем, я тоже не говорю ни с кем. Просто не могу, да и мне по большому счету совсем не хочется. Я отрешенно отслеживаю глазами его медленное передвижение по просторной зале. Он подходит к каждому окну, распахивая тяжелые золотые портьеры и вытаскивая шпингалеты из пазов, раскрывает фрамуги настежь. Тонкую тюль надувает парусами, в дом с улицы вливаются трели распевающих вечно радостных пичуг, доносятся редкие гудки машин, приглушенный говор проходящих по нашей пустынной улице людей… А иногда в тихие часы вечера или утра я слышал вкрадчивое дыхание Балтийского моря. Сразу за нашим садом шел небольшой мысок соснового леска, что возвышался над берегом так любимой мною Балтики. Живя тут в полу-сельской местности на краю небольшого городка, и не подумаешь, что рядом огромное открытое, дышащее простором, пространство горько-соленоватой холодной воды. Корабельные сосны гасят все звуки прибоя и не пускают дальше себя характерный запах моря. Но иногда он все же просачивается через их крепкий заслон стройных стволов, долетая до нашего потерянного в яблоневом саду светлого дома. Дом строил еще дед, потом перестраивал отец, даже мы с братом часто возились так по мелочи, то с крышей, то с обшивкой. Ольга с мамой при этом чаще всего готовили нам горячие бутерброды и, ароматно пахнущий, крепкий душистый чай для небольших перекусов прямо на рабочем месте. Это было здорово, сидеть где-нибудь на крыше рядом с подмурлыкивающим под нос что-то свое отцом и, зажевывая поджаристую ветчину на ржаном хлебе с расплавленным сыром, смотреть за поворот дороги, покрытой неясной дымкой марево дали. Ведь свой дом — это отдельная песня, которая всегда требует крепких мужских и умелых женских рук, наводящих в равной степени порядок и создающих необходимый уют. Я смотрел, как пришедший в наш дом оглаживает край портьеры, сжимая ее в тонких пальцах. Руки прирожденного пианиста… Интересно, почему все же он выбрал тогда скрипку. Действительно — почему? Мои мысли опять погрузились в воспоминания детства… Что же было потом?.. Ах, да… Потом была школа, я Славу не видел, мама как-то обмолвилась, мол, отец его женился и они переехали в другую часть города, и теперь у странного отчужденного мальчика новая красивая молодая мама. Я не понимал этого момента в неудержимом трепе матери. Разве бывает «новая мама», ведь если мама уходит… То другая женщина не может стать ею. Она может быть кем угодно, но не той первой и единственной, какой бы она не была красивой или нет. Параллельно тогда с общеобразовательной школой появилась музыкальная. Наши родители просто спали и видели отдать нас с сестрой на балетное отделение, более того даже водили на так называемый кастинг. Бабка ворчала, что если, мол, она и была второсортной балериной, закончившей рано карьеру из-за быстрого замужества, то это не значит, что есть острая необходимость внуков тащить в эту эпопею за жабры. Да кабы кто еще нашу мудрую бабушку Валю слушал. Но мы не подошли — как нам сказали, суставы не те, не гибкие и даже простецкий шпагат нам не светит. Если Оля проплакала из-за этого отказа всю ночь, мечтая выступать в будущем, как минимум, в главной партии «Лебединого озера», что постоянно крутили до опупения на всех каналах при смерти очередного руководителя страны… То я искренне был счастлив. И все почему, по моему взгляду уж больно позорно у мужиков смотрелись гульфики на колготах. И если бы на меня натянули это безобразие, то в классе сожрали бы со всем говном и потрохами, придумывая многоэтажные клички. Но мама на этом не успокоилась, и раз в семье-таки была балерина, то отвела нас туда снова, решив проверить на другие способности, в том числе на остроту музыкального слуха. Я прекрасно знал, чем это грозит, но как бы не упирался в этот раз, как Тольке, совершенно не имевшему музыкального слуха, нам с Олей не подфартило. Меня тут же определили на фортепьяно, а Олю в последствии перевели на класс скрипки. Раньше я посмеивался над Соней из нашего класса, теперь она, будучи не первый год во всех этих музыкальных изысках, чаще всего с усмешкой смотрела нам с Олей вслед. Слава оказался в группе скрипачей, только в более продвинутой по сравнению с уровнем моей сестры. Я его и не узнал поначалу, раньше в детском садике он мне напоминал встрепанного воробья с круглыми глазами, черными вихрами волос и вечно шмыгающим носом, тут же стал походить больше на грача, вытянувшегося, несуразного угловатого подростка. Порой мне казалось, что сестра влюблена в него, и даже к окончанию школы я серьезно думал, что они встречаются. Но в Институте искусств, куда мы с Олей впоследствии поступили, эти слухи были опрокинуты самой сестрой, так как она закрутила сначала с одним придурком из старших курсов, потом с другим. У меня же по жизни так действенно и плодотворно не происходило с противоположным полом, как у моей сестры. Сначала пытался встречаться с одной девицей, но быстро понял — не мое… скучно. Потом со второй, и снова странная реакция, что встречаться с кем-то это необходимо и правильно, а не собственное желание и потребности. И как однажды меня конкретно вынесло от осознавания того, что мой разум больше интересует старший брат девушки, а не она сама. Это случилось неожиданно, когда я у очередной девицы, не то пятой - не то шестой по счету, оказался дома, меня привели знакомиться с семейством. М-да, вот я и познакомился… Хорош пацан… с прилагающийся к нему приторно-смазливой брюнеткой. Я не помню, как досидел до конца ужина, как умудрился отклонить навязчивое предложение девы пойти в кино на ночной сеанс, впрочем, даже то, как оказался дома. Моя голова плыла, и если бы от алкоголя, ха, внутри все было сумбурно, а вместо той девушки, у которой я планировал остаться на ночь, всплывал образ ее брутального брата. Его крупные пальцы рук, как он берет ими бокал вина, чуть покачивая в нем вязкую бордовую жидкость, как облизывает четко-очерченные властные губы, как приобнимает свою подхихикивающую счастливую пассию. Брат тогда мне ничего не сказал, он был в курсе, что я собирался остаться у девицы до утра. Толя просто налил водки, и мы с ним выпили, зажёвывая ее как попало наструганной сырокопчёной колбасой с нарубленной крупными кусками зеленью. Ольга спала и видела в это время десятый сон в соседней комнате, а родители уехали в гости к дальним родственникам на пару дней. После этого случая я еще делал несколько попыток, но с каждым разом понимал, что не поможет. Дверь в запретный мир уже приоткрылась, и та голубизна, что разливалась из-за нее наружу, клубясь спутанными всполохами облаков, обволакивая меня со всех сторон, просто так не отступит. Самое противное, я конкретно начал засматриваться на парней своей же сестры, и до меня дошло, что вкусы у нас с ней все же оказались похожи. Анатолий меня поймал на этом деле как-то сразу, вот конспиратор из меня никакой, можно сказать откровенно — хреновый. Пришлось рассказать о своих чокнутых предпочтениях, отчаянно краснея под тяжелым братовым взглядом. Он только поинтересовался, когда у меня это все началось и стало прогрессировать, не ковыряя особо подробности, а потом снова налил водки… Колбасы в этот раз не было, и мы ее заедали посоленными мамкой, остро пахнущими чесноком и корицей, огурцами… Пьянствуя всю ночь напролет до самого утра, пока мать не отобрала остатки спиртного, плескавшегося на дне не то второй, не то третьей распитой нами бутылки, и не погнала сначала в душ, а потом спать. Зачем он приходит каждый день? Кажется, прошло полгода, и началась слякотная зима. Я помнил, как на наше отделение пианистов перевелся парень из Сибири. Над его привезенными с собою лыжами ржал весь поток, порекомендовав на зиму продать ненужное и на вырученные деньги прикупить зонтик и покрепче. Неспешные движения пришедшего в наш дом человека… распахивание портьер… то, как руками он поправляет кружево тюли, даже не пытаясь открыть окна. Ольга любила тюль, говорила — как фата у невесты, которую она так и не надела при жизни… Я ежусь только от мысли о том, как в доме станет холодно от ворвавшегося промозглого влажного ветра с Балтики, пахнущего неизменной свежестью. И он, видя то, как я кукожусь на диване под ворсистым пледом, предупредительно отходит от подоконника и, помявшись немного, подходит к моему роялю… Зачем ему это, я замираю… мои пальцы безумно чешутся, ведь со дня смерти сестры я так и не смог коснуться черно-белых клавиш… Парень оглаживает крышку, поднимает ее практически вертикально, умело подпирая, распахивая инструмент, потом легко касается его черных лакированных боков… Я вижу его отражение, что струится по гладкому, тускло сверкающему лаку. Он садится на скамеечку и уже открывает клавиши… и, неуверенно пробегая по ним длинными пальцами, наигрывает Лунную сонату Бетховена… Когда-то мы проходили ее в нашей музыкальной школе, а потом шлифовали как классический пример в Институте искусств… М-да, было дело… Лучше бы он ее сыграл на скрипке, так как мой тонкий слух резали ошибки в ритме и переходах. Я, не выдержав, поднялся из своего насиженного гнезда и, пошатываясь, неровной походкой на заплетающихся ногах дойдя до этого нахала, неловко опустился с ним рядом на длинной скамье, обитой потертым узорчатым плюшем. Я чувствовал, что Слава даже дышать перестал, а потом чуть отодвинулся, давая мне место… И я, положив непослушные пальцы на холодные клавиши… начал… Сначала шло с трудом, руки отвыкли, пальцы заплетались… но с каждой минутой становилось все лучше и правильнее, без явных грубых ошибок. Я доиграл до конца, а затем после короткого перерыва начал снова, по бесконечному кругу… И то, как полились беззвучно слезы, капая иногда на мои криво поставленные руки и дрожащие с непривычки ноющие пальцы, как заволакивала пелена, раздирая мои саднящие глаза, и в тоже время, как через эту музыку боль и печаль покидали мое сердце… все это того стоило. Я не помню сколько просидел за клавишами и когда они вдруг перестали казаться мне холодными, не помню, как у меня на плечах появилась Славкина куртка. Не помню, как он покинул меня, оставив одного наедине с моей музыкой и прекрасно настроенным, так по родному звучащим всегда роялем. Мне это было крайне важно и нужно… Я очнулся глубокой ночью, в углу комнаты горел мягким светом желтый торшер. Когда я отпал от обжигающих мою истерзанную душу клавиш и прикрыл их осторожно крышкой сверху, то обнаружил замершего в проеме двери зала Анатолия, и то, как по его лицу точно так же катились беззвучно слезы, меня крайне удивило. Слава приходит каждый день, теперь я понимаю, что он здесь только ради меня… За окном начинается весна, и фрамуги снова открыты, кружевной тюль надувается от ветра с Балтики, а я играю ему каждый день на рояле… Иногда он берет в руки скрипку и вливается в выбранную мной мелодию. Слава музицирует всегда на своей скрипке, а не Ольги. К Олиной так никто и не прикоснулся за все это время. Я знаю, что мои родители хотели отдать эту скрипку ему в память о моей сестричке, и даже слышал, как Слава вежливо отказался. Плачущие звуки скрипки напоминают мне Олю… Она часто подыгрывала мне, иногда дни напролет, или я, наоборот, аккомпанировал ей, поддерживая своей плавно льющейся музыкой. Оля разбилась на машине вместе со своим молодым человеком, своей последней любовью, они въехали с разлета под КамАЗ. Как сказали врачи — смерть была практически мгновенной для обоих, они даже наверняка и не поняли, что случилось. Иногда я вспоминаю ее похороны, ни наши родители, ни ее парня так и не согласились похоронить пару вместе. Было куча грязи и совместных обвинений, ведь в крови возлюбленных нашли легкие наркотики. Я помню только, как прекрасна была сестра, словно уснувшая в гробу, одетая в белоснежное платье невесты украшенное тонким кружевом, с лицом так похожим на мое … Слезы матери, молчаливый грозный взгляд отца на меня и на Анатолия… Все это вспоминаю теперь уже совершенно спокойно, будто это было в прошлой жизни, словно я перелистнул страницу, и отпустил часть себя, упорхнувшую в высокое поднебесье. Думаю, их души все же вместе, его и ее, хотя их тела лежат далеко друга от друга, на разных концах нашего старого городского кладбища. Я же дышу, слушая тихое биение своего сердца и вспоминая ее… Живу, двигаясь дальше… Анатолий решил все же жениться на той самой, раздавшейся от беременности, Марине. Уже ни для кого не секрет, что от моего братишки ждут двойню, и как показало УЗИ — мальчика и девочку. Я не знаю, как назовут их, но наши родители по-настоящему рады. А я, посматривая на скрипку сестры, думаю, что, возможно, кому-то в будущем она и пригодится. Мне кажется, Анатолий рассказал им обо мне все или частично, и так же я почувствовал, как они не сразу… но приняли тот факт, что от меня им внуков не дождаться. А еще я несколько раз мельком видел, как мой суровый отец пожимает узкую ладонь уходящего Славы, приветливо спрашивая, придет ли тот завтра, и получает от него неловкий согласный кивок лохматой непокорной головы. Лето гремит грозами, и Слава вновь открывает фрамуги. После дождя над соснами встает полукружьем размытая радуга. Он непривычно садится в распахнутом окне, опираясь узкой спиной в белой рубашке на откос рядом с тихо позвенкивающими в рамах стеклами, и, упирая ногу пяткой в подоконник, обнимает согнутое колено тонкими руками, смотря в глубину нашего благоухающего свежестью сада. Его ворот на чуть мятой рубашке расстегнут на несколько пуговиц, я знаю, там, у ключицы, пульсирует жизнью немного выступающая жилка. Ветер подхватывает тюль и выносит его паутиной, пузыря и раздувая, наружу… прямо в помытый сад. По ломкой фигуре Славы, его умиротворенному лицу, чуть пухловатым губам, прикрытым векам, отороченными пушистыми ресницами, тонкой изогнутой шее, жилистым рукам с небрежно закатанными до локтей рукавами скользят, танцуют, кружат в замысловатом танце бесконечные кружевные тени, создавая подвижный тонкий узор переплетающихся и пересекающихся искривленных, словно дышащих, нитей. Это завораживает меня и не дает оторвать от него восхищенный взор. Слава погружен в очередную симфонию Баха, что я играю для него, неотрывно любуясь оплетенным в преломляющемся свете четкими чертами лица ушедшего в себя парня. Он не поворачивается ко мне, когда я перестаю касаться клавиш, закончив композицию. И только поднимает взгляд тогда, когда я оседлываю подоконник между его расставленных ног, отодвигая принесенную ветром паутину тюли, заводя ее далеко за его спину… Слава смотрит на меня влюбленным, обеспокоенным взглядом, и хотя я так ни разу и не говорил с ним со дня смерти Ольги, мне ясно и без слов, впрочем, и ему так же, что зародилось и расцвело между нами. Так как мою скользнувшую по кружеву теней и света руку не убирают, а когда я робко притягиваю его к себе, сами накрывают мои горящие губы жарко своими… даря настойчивый, обжигающий поцелуй. Наши пальцы, сплетаясь, сжимаются в учащенном ритме гулко стучащих сердец. Я слышу его и свое, как они попадают в унисон друг с другом. Слава, прерывая наш глубокий поцелуй, жадно ловит воздух опухшими губами, а потом утыкается покрасневшим лицом в мою не менее полыхающую шею. Я прижимаюсь к нему, сжимаю в объятьях, чувствуя, как, ответно обнимая, стискивают меня… Да… Я живу и двигаюсь дальше, так как со мной рядом остается человек, с которым это будущее возможно. Он первый заговаривает со мной, и я отвечаю, удивляясь хрипоте и сиплоте своего забытого всеми голоса. Мы сидим в обнимку до самого вечера, касаясь друг друга руками, иногда губами, не расцепляя объятий, о чем-то рассказываем, над чем-то улыбаемся, что-то вспоминаем… Тюль периодически окутывает нас обоих с головой, укрывая от левых чужих глаз кружевом переплетений светлых и темных нитей. Словно ласковые, подкрашенные пурпурными всполохами белоснежные крылья, спустившиеся с вечерних небес после растянувшегося до бесконечности красочного заката… И нас никто не беспокоит, хотя я прекрасно понимаю, что мои родители дома — тут, недалеко, за этими теплыми, родными, светлыми стенами. А еще, что сегодня ночью Слава не пойдет, как обычно, к себе домой, а останется со мной до утра. И это будет не единственный раз в нашей с ним непростой, но такой интересной жизни. Конец