Зайка
25 ноября 2016 г., 07:14
Если у Тольки спросить, кого он больше всего ненавидит на свете, тот бы без раздумывания и зазрения совести выпалит тут же — Зайку.
Зайка не плюшевый зверь и не тот, что во шерсти с длинными ушами, жрущий бесконечную морковь с ботвою на грядках у нерасторопной хозяйки. Эта была кличка, прикипевшая словно шубой извести накипь в часто юзаном чайнике к одному из бывших одноклассников Тольки. В миру же объект детской травли носил вполне тривиальное человеческое имя — Мирослав Иванович и довольно-таки специфическую фамилию — Зайков. Вот по этой-то фамилии его склоняли кто во что горазд.
Ненависть на пустом месте не зарождается, и у Тольки к ней был весьма долгий уверенный путь, начиная с дошкольного возраста.
С чего появляются те или иные чувства между людьми? С симпатий, антипатий, предпочтений, общих интересов? Кто-то когда-то обидел вас, отобрав конфету, ухаживал за самой красивой девочкой во дворе, что на вас и взгляд не бросала по дурости или из своего собственного эгоизма. Поломал велосипед, обозвал, отпинал ваш упертый зад, надрал до малиновости оттопыренные уши, надавал под дых или разбил в хлам ваш сующий куда не надо любопытный нос? Да мало ли может быть поводов, а вот дальше...
Один человек пройдет, переживет и забудет, а иной будет культивировать это чувство в себе, и за годы оно вырастет в такой пиздец — что боже ж мой, и даже не будет иметь к тому времени под собой каких-то здравых обоснований и объяснений.
Тольке повезло в этом больше — картина была как по маслу, милая соседка по подъезду Аленка в ярком сатиновом сарафане, театральные закулисы детского садика, извечные дружбаны: Витька, Мишка, Валерка и... тут же попавший в разряд недругов Слава Зайков.
В общем-то, кто не встречался с подобной ситуацией и не вспоминал после, будучи взрослым, свои славные подвиги. А вот ты мне тогда навалял будь здоров, а я тебе выбил зуб и хорошо что молочный, а потом мы стали закадычными друзьями не разлей вода и наши матери еще долго препирались между собой, кто из их детей начал первым всю эту кашу.
Новенького лопоухого с крупным улыбающимся ртом Зайку в садике любили все, от нянечек и воспитателей до всех девчонок вместе взятых. Вообще любая юбка в округе, невзирая на возраст, просто таяла от заразительной улыбки Славика и его лукавых лучистых серых глаз.
— Уши у него как у слона, — ворчал с этого Мишка.
— Не уши, а рот, словно вообще не закрывается, лыбится как дурак, — поддакивал Витька.
— А еще лупит глазищами, бр-р-р... — передергивал плечами Валерка.
Толька же был больше человек действия, он не рассуждал, а практически бил сразу и в рожу. За что слыл местным заводилой и хулиганом. Но с друзьями он был согласен как никогда, смотря, как Аленка, зыркнув в их строну и задрав курносый носик в конопушках, выразительно фыркнула на пристальное внимание пацанов и за ручку потащила смеющегося Зайку в сторону девичьей сбитой стайки. Зайка, не в пример другим мальчишкам, и в куклы играл с девчонками, и в больничку, и дочки-матери, и даже что-то с ними рисовал, потешно жестикулируя и заливаясь как весенний колокольчик.
На что он покупал женское население Толька никак не мог допетрить. Красивого в Зайкиной внешности, по его мнению, отродясь ничего не было, и как сочетались крупные черты лица с его дурацкой мимикой откровенно бесило. Да и Аленка нравилась не только ему. В целом, план всегда был прост и эффективен, пока братва отвлекала нянечек и воспитателей, Толька метелил Зайку, причем довольно существенно, судя по его разбитой живописно перекошенной и в кои-то веки не улыбающейся мордашке.
Зайка сносил побои стойко, ни разу не заложил, кто это его так, и не наябедничал. Просто утирал, молча, сопли и кровоточащий нос. Хотя искать и не пытались, да и зачем? Толька был единственным хулиганом в детском садике номер тридцать пять под бодрой вывеской «Веселый морячок», так что просто вызывали его родителей. Мать при этом краснела от стыда, а отец, бледнея на людях, дома брался за ремень. То, что Толька потом не мог сесть на свой упертый зад пару дней, его не останавливало, и хотя воспитатели в глаза и говорили отцу Анатолия, что детей стегать не педагогично и одна агрессия порождает другую, но в данном случае отводили глаза и молчали, когда пацан с расписанной под хохлому поротой задницей появлялся на следующий день. И все катилось своим чередом, пока веселая четверка в очередной раз не пыталась вновь налететь на опять по-дурному улыбающегося Зайку.
В школе лучше не стало, усугубилось все тем, что все наши действующие лица попали в один и тот же класс. Удивительного в этом ничего не было, жили рядом практически все в одном доме и по прописке туда и залетели. Когда учитель спросил Зайкова, как его зовут дома — Мир или Слава? Витька, что был посажен сзади этого крупноротого недоразумения, выдал громко на весь класс:
— Мир, труд, Зайка!
Дети прыснули, и как бы учителя впоследствии ни пытались, Зайка остался Зайкой на все свои непростые школьные годы.
***
Годы шли, страна менялась, а наши герои взрослели. Рядом за новостройками прямо в поле запланировали крутые коттеджи для сильных мира сего. Общеобразовательная школа номер пять стала вдруг гимназией и не фуфры-муфры, а с каких-то щей элитной. Отец Витьки пролез в губернаторы города и он первый из их класса переехал в только отстроенный дом из мелких комнатушек старой родной хрущевки. У Мишки родаки укатили работать в загранку, оставив старшеклассника на попечение сердобольной бабушки, заваливая его дорогими девайсами электротехники и крутыми шмотками. Валеркины резко разбогатели благодаря тому, что в нефтянку стали бухать изрядные деньги, и так как отец парня зарабатывал вахтовым методом, то их семья вторыми переехала в коттеджный поселок, просто купив один из недостроенных домов.
У Анатолия же все было по старому, как батя работал при железных дорогах, так и пахал, и мать там же безвылазно в диспетчерах. Порадовать его родители смогли только рождением сестренки Ирочки, да и то радость от появления нового члена семьи была двоякой. Теперь ему тыкали каждый раз какая Ирочка послушная, милая, красивая и умница-отличница, не в пример бандитскому старшему брательнику, славная открытая девочка. А от Тольки лишь одни неприятности, бурчания и огрызания, бесконечные походы к директору и разборки полетов, заканчивающиеся силовыми методами. Так как драться Анатолий в школе стал еще больше и перепадало не только придурку Зайке, но и многим другим, что шли в разрез понятий нашей спаянной четверки.
— Сегодня у меня зависаем, родаки свалили на Багамы, — Витек выдернул из ушей наушники импортного плеера, что взял поюзать у Мишки и так ему и не вернул. — Выпивку и проституток беру на себя, шепну девочкам, они потом с бати по двойному тарифу сдерут, а он промолчит, а то мать ему яйца отпилит, причем без анестезии.
— А чего с ними не полетел? — Мишка не был против гуляний своих супер девайсов по чужим рукам, так как у него их было столько, что он давно сбился со счета. Он и Валерке предлагал с Толькой, и если первый был не против пощеголять перед девчонками очередной крутой хренью, то второй брал только потому, что Миха обижался, да и юзал неохотно, предпочитая с детства тишину, а не отрывающие уши и разжижающие мозги убойные ритмы.
— Да ну нах, лететь с родителями и мелкими брательниками — пристрелите меня лучше сразу, дурдом на выезде.
Мать у Витьки была моложавой и несколько лет назад преподнесла своему блудню муженьку крепкую упитанную двойню. Такой заподлянки не ожидал ни сам губернатор, ни старший сын теперь известного на всю область семейства. Поэтому Витек решил оторваться по полной, пока дом оставался в его распоряжении.
— Витек, может из класса девочек позвать, не втыкают как бы твои проститутки, — Валерка хоть и не был против женского внимания профессионалок, но в последнее время уж больно часто поглядывал в сторону той самой упертой Аленки. Но Толька в этом плане был спокоен, так как повзрослевшая и налившаяся приятной женской полнотой дева хваталась за все того же ненормального Зайку и из пацанов общалась только с ним, продолжая фыркать на других парней.
Витька перехватил зашуганный взгляд Валерки на шушукающейся с подружками Аленке и зловредно хмыкнул:
— И что с ними делать? В ладушки играть, что ли? А так выпьем пивка, потрахаемся всласть и никаких революций, месяц-два — экзамены, выпуск. Меня родаки уже на юридический засунули, что б им пусто было. Мишка поступает на экономический, ты прешь на политологию, а Толян... — поперхнулся Витек на последнем.
Толян даже с друзьями был немногословен, и так были все в курсе, что в отличие от них Тольку ждал призыв и два года отдачи долга родине.
— В общем, уже не позависать, — нашелся Витек браво, — а тут эти Багамы подвернулись, да и мать батю недавно прижала, поймав с очередной юбкой. В общем, не хочешь — тянуть за уши не буду, но твоя Аленка еще долго будет из себя целку строить, если она вообще еще целка.
Тяжелый взгляд карих глаз Витьки прожег сидящего под боком Аленки ее постоянного соседа по парте пресловутого Зайку и заставил всерьез задуматься. То, что Толька продолжал периодически поколачивать Славика Зайкова с первого класса, было как бы уже нормой, тем более к выпускным классам прессинг Анатолия практически исчез, стало просто неинтересно, нудно и тускло, да и Зайка поменялся, как говорят изрос. Перестал быть лопоухим, лучезарно улыбчивым, обзавелся уставшим, загнанным, погруженным часто в себя, хмурым взглядом. Нет, конечно, крупный рот прилагался, да и глаза не стали меньше, но было уже не то... и не так.
Да и после того, как Зайку отделала другая школа в десятом, Тольку как отрезало и отрезвило. Уж больно жалостливо выглядел Мирослав, когда выползал на весеннее солнышко погреться в их двор. Зайков тогда пропустил две недели школы — отлеживался. А все их дворовые бабки шипели Тольке в спину, потрясая кулаками и сыпля проклятиями — что будет время и на него, оглоеда, управа найдется, хотя к избиению Зайки он в тот раз был непричастен.
Даже их участковый был более чем в курсе, так как именно к Тольке он и пришел на следующий день после инцидента с Зайкой, пытаясь выяснить, что тот знает об этом. Анатолий прекрасно помнил, как побледнел его отец, увидев знакомые до боли погоны, и как он недоуменно удивился, что его сына в этот раз расспрашивают исключительно как возможного свидетеля и не более того. Как Толькин батя жал радостно руку бравому милиционеру и тихо переспрашивал, а точно его сын изменился и перерос хулиганские замашки, сообщая не к месту, что дедова методика порки сделала свое благостное дело.
Толька тогда вообще испытывал нездоровый интерес, шок и ревность. Кто-то посмел отметелить его игрушку для битья, и не просто отметелить, уж что-что, а Толян знал толк в гематомах, синяках, ранах и побоях. Было видно, что Зайкова не просто метелили — как бывало он, врезав пару раз по сопатке, пустив кровавую юшку, заехать под дых в подреберье и контрольно пнуть для проформы поверженного, валяющегося у ног, врага, нет куда там — а планомерно избивали, причем явно группой.
Тогда он пересилил себя и впервые сам подошел к греющемуся на солнце расцветающего гематомами Славке, чтобы просто поговорить.
У Тольки было ОРЗ и мать с красным горлом не пустила в школу, и как же он был удивлен, увидев в пустующем поздним утром дворе, сидящего на подъездной скамье, Зайку. Впрочем, его жертва не была рада появлению волчары на своей территории и попыталась смыться, несуразно поковыляв в свой подъезд, но Толька тогда схватил за тонкое запястье хромающего Зайку и усадил силком рядом с собой.
— Не скачи и не бойся, я тебя не трону, ну не зверь же я бить того, кто на ладан дышит, — проворчал Толька себе под нос, чувствуя, как Мирослав одеревенел рядом, хотя послушно сел, замкнувшись окончательно в себе.
О их так называемом «разговоре» никто из дружков Толяна понятия не имел, а если бы узнали, подняли на смех. Но Толька должен был знать, кто посягнул на его территорию зашуганных, воспитанных в страхе с детского садика, кролей и кто так изуродовал его игрушку.
Зайка больше молчал на расспросы Тольки или отбуркивался в свои избитые измятые губы, так что нового от него добиться было невозможно.
Да, избила соседняя школа — почему — тишина. Хотя Зайка проболтался, что у него из той школы есть знакомые по художке, мол, вместе учились в ДХШ четыре года.
«Значит, девица», — подумал тогда Толька и заверил испуганного Зайку в том, что больше его никогда не тронет. Еще бы, незнакомая девица означала, что Аленка Зайке и на хуй не сдалась, и таким образом извечный повод его колошматить отпал сам собой.
— Что, жалко стало? — едкие Зайкины слова отдавали незнакомой горечью, этого Толька тогда не ожидал, думал, зверек радостно примет известие о том, что побои закончились и что даритель тумаков претензий к нему не имеет. — Да имел я твою жалость и не раз.
Толька тогда подорвался со скамейки злым, ненавидящим, непонимающим, и уже замахнулся ударить, но так и не смог...
Уж больно зло смотрели когда-то смеющиеся лучистые глаза прямиком в его душу, отдавая неизвестно откуда проявившей твердостью и упорством, а рот, что вечно лыбился, кривился ошметками и отеками. Такой зверек ему был не нужен и избивать его уже было неинтересно. Анатолий только сплюнул в дворовую пыль и ушел, оставив Зайку дальше отсиживаться на скамейке. Но, не смотря ни на что, слово свое сдержал, и когда Валерка с Витьком снова попытались Тольку натравить в одиннадцатом на их классного зверька — послал витиевато и железно. Витька тогда глянул на Анатолия весьма странно, как будто вообще впервые увидел, и осознал, что за убойной физической силой у того есть еще и мозги. Валерка попытался же настаивать, подкидывая нужные слова про Аленку, так как все были в курсе по кому сохнет Толька с ранних лет. Но сунутый кулак со сбитыми казенками под нос дружбану отрезвил, да и Мишка влез, их растаскивая. Таким образом, в выпускном классе вопрос с Зайкой был закрыт. И теперь вновь его открывал и не Валерка — а Витек, это настораживало сильнее и неприятно шкрябало по позвоночнику.
Ощущалась какая-то недосказанность, как будто Витька знал что-то большее о Зайке и Аленке. Валерка на это неожиданно завелся и, прооравшись, утопал, бросая напоследок, что он пас, забив на оставшиеся уроки. Тольке тоже было неинтересно, пару раз он уже зависал с дружбанами с проститутками Витькиного отца, поначалу перло и еще как, как говорится — в первый раз вообще казалось чем-то запредельным. Во второй раз тоже ничего, в третий по накатанной, последующие, как говорится, от скуки.
Выпускной класс Витьку радовал разъездами родителей чуть ли не каждый месяц, так что он уходил в полный отрыв, а после предъявлял бате счета, как избалованный сын. В общем, как понял тогда Толька, Витьку оставалось зависнуть только с Михой. Впрочем, тому было глубоко по херу кого и куда ебать — главное давали, и в его случае бесплатно.
Анатолия же ждал после таких отрывов хмурый отец с его извечными промывающими мозги лекциями — что такое хорошо и что такое плохо. Батя перестал хвататься за свой ремень уже в классе седьмом, когда Толька, извернувшись, дернул за агрегат пытки и, вырвав его у отца из рук, вышвырнул в окно. Это было вообще из разряда вон и на отцово рычание: «Сопляк, да я тебя!», рыкнуто в ответ утверждающе и грубо: «Это я тебя, батя, еще раз полезешь ко мне с ремнем — урою!». И да, тогда одному пришлось понять, что сын уже вырос, и порка не поможет — отжила как сам способ, а второму осознать, что он вышел на новый уровень взросления себя.
Поэтому, срулив по примеру Валерки с последнего урока, Толька уселся на ту самую скамейку, которую год назад облюбовал избитый Зайка. Старушки на него косились нездорово и свои вечерние посиделки перекинули на лавки соседнего подъезда, обходя хмурого Толика по выпуклой кривой. Зачем он тут торчал, Анатолий не мог толком сказать и сам, но когда во дворе появился в сольном исполнении Зайка, живой, вполне здоровый и даже не помятый, просто встал со своего наблюдательного поста и, не дожидаясь своего одноклассника, утопал к себе. Что его больше радовало на данный момент, решить Толька точно не мог, поэтому списал на то, что Аленки с Мирославом рядом не было.
***
Выпускные экзамены он сдал еле-еле, натянув едва на тройки, разве что алгебру, что давалась ему всегда легко, вырулил на твердую четыре. Теперь Анатолия ждала армия, его дружбанов учеба на элитных факультетах, жизнь снова менялась и делала новый оборот по бесконечной спирали. Толька же выпал из нормального течения жизни на целых два года. Ракетные войска не были так плохи, и дедовщины, которой любил его пугать отец, там не оказалось. Он занимал себя, как мог, увлекся программированием и его тут же поддержали, увидев в молодом человеке хорошие задатки, кроме этого вприкуску освоил еще ряд незамысловатых профессий. Толька и не заметил, как пролетело время в армии, железный режим сделал свое дело — выгравировав из него, наконец-то, настоящего человека, ему даже предложили в ней остаться на контрактной основе, но парень чувствовал, что это не его, и по завершению отдачи долга родине вернулся домой.
Двор был старым и запыленным, все такое облупившееся, обветшалое и до боли знакомое, вот тут была заработана первая шишка, а тут ободраны колени, что по малолетству вообще не успевали заживать, а тут распорота нога, шрам остался с Толькой от того происшествия на всю его жизнь, и так далее и тому подобное, а здесь он увидел впервые Аленку... Все кричало и радовало глаз, ему казалось, что даже старушки те же самые и глядят на него точно так же, мол, ну вот принесла неладная, вернулся конец спокойной жизни.
«А как там, кстати, Аленка, а его друганы?» — всплыла очередная теплая мысль. Будучи в армии, он не спрашивал у родителей, как поживают его развеселая компания, решил, что не нужно, вот вернется и узнает. Снилась лишь Аленка с ее вредным носиком и почему-то Зайка, как тогда, избитый, дремлющий на лавочке...
Связаться получилось только с Валеркой. К Витьке его даже на порог не пустили, еще и допытывались кто такой, откуда и куда, потрясая кобурой перед его охреневшим носом. Мишка буркнул что-то неразборчивое по сотовому: «Занят, рад, что вернулся, дружбан, увидимся потом, как-нибудь надо встретиться!» и не более того, сразу сбросил звонок. Толька не был идиотом и прекрасно понимал, что «как-нибудь» это из разряда — никогда. Валерка же юлил, причем куда-то спешил, поглядывая каждую минуту на дорогущие часы. В общем, до Толяна никому не было дела, а ему необходимо было снова вливаться в обыденную жизнь.
На программирование он поступил без особых проблем, да школьный аттестат у него был аховый, но того рекомендательного письма из армии, в котором подробно описывалось, что он освоил за эти два года и как проявил себя, плюс сданных экзаменов хватило с лихвой, чтобы пролезть даже на бюджет.
Родителям так кстати подвернулась работа в Москве, и кроме того дед, отец матери, что проживал там в собственной шикарной квартире, стал сильно сдавать после смерти своей жены — Толькиной бабки, что одно наложилось на другое и родаки Тольки, прихватив сестру, покатили покорять столицу, оставив сыну квартиру с назиданием, что все равно будут контролировать и его учебу, и каждый шаг. И отцово: «Ну, наконец-то, мужиком стал!» с одобрительным похлопыванием по плечу особой роли не играло. Анатолий как был для них непутевым сыном-хулиганом, так и остался, просто все ждали момента, когда ж его понесет в очередной раз и он сорвется.
Сестра как ни упиралась — хочу закончить школу здесь, останусь с братом, ее никто и слушать не стал, тем более с ее-то уже оформившимися округлостями и аппетитными формами. Отец как-то особо хмуро глянул на Тольку, будто бы тот просто мечтал затащить сестру в свою постель и лишить ее святой девственности, но промолчал. Мать же тут же поддержала папку, что в Москве больше шансов поступить в престижное заведение для Ирочкиного пытливого ума и с ее успеваемостью. Но Толька прекрасно понимал Ирку, та тоже выросла и теперь ей нужна была свобода от деспотичных родителей, а не столичная сладкая жизнь и возможности будущего. Но помогать сестре не стал, его бы все равно не послушались, да и ответственность за школьницу тянуть не собирался.
Едва Анатолий остался один на один с собой, встал вопрос с деньгами на житие и вообще. Конечно отец порадовался, что сын-лоботряс поступил в универ и подтвердил свои слова, что готов поддержать сына материально, но денег хватало лишь на погашение квартплаты и покупку незамысловатой еды. Толька же планировал не ущемлять себя ни в чем, он пошарился по окрестности, ища подработку. Студент как диагноз, на что-то реально денежное подписаться было невозможно, оставались только ночные клубы, бары и так по мелочи. Конечно, то, что он прошел армию, добавляло бонусов, но не сильно, внешне Толька не внушал особого доверия, чтобы работать в той же охране или вышибалой, оставался прогонистым и не рослым. Но ему повезло, встретился старый знакомый участковый и, порадовавшись за своего бывшего подопечного, отвел буквально за ручку в ночные сторожа. Что ж, работа была не пыльная, даже давала возможность учиться ночью, да и смены ставили вольготно, спихнув Анатолию, как студенту, все выходные дни вместе с праздниками.
Жизнь вошла-таки в свое русло, свободного времени не осталось, чтобы ковыряться в себе. Бывшие друзья забывались, новые, увы, пока не приобретались. Толька отличался как и прежде замкнутостью, девчонки пытались его расшевелить по первости, но он к ним оставался безучастным. Из парней общался исключительно с одним, тоже поступившим после армии, другие казались ему совсем детьми, стукнутыми на каких-то непонятных идеях и вкусах, недавно отпавшие и то не совсем от щедрой груди мамочки. А тупо поддерживать не интересующие его разговоры Толька не любил.
Он закончил зимний семестр и даже закрыл предметы с одной тройкой, стипендия была мизерной... но все же была, деньги отца поступали, да и подработка оказалась хорошим подспорьем. Единственное не радовала пустота в доме, там Анатолий лишь отсыпался, и то редко, проводя чаще всего ночи на дежурстве. Как бы он ни ворчал на сестру и родителей, без них все же было тоскливо, иногда он все же пытался встретиться с Аленкой, но судьба их лихо разводила по жизни, да и ее родители Анатолия не любили, уж больно охренительной была его школьная слава бывшего хулигана.
***
Началась ранняя весна с ее лужами, черным оплывшим снегом, вытаявшим мусором и бесконечным собачьим говном. Толька топал из круглосуточного, сегодня не было дежурства, и он намеревался наесться до отвала и завалиться в свою берлогу спать. План был по его пониманию просто волшебным, впереди светили выходные и один из его сменщиков забрал их всех в связи с прошлыми отгулами.
Толька как раз зарулил в закоулок между несанкционированными железными гаражами и тем местом, где несколько лет назад была оборудована площадка под мусор с огромными баками. Как что-то в переходящих плотных сумерках в черноту ночи привлекло его внимание... какое-то затравленное движение, словно кто-то пытался отползти в тень гаражей подальше, где нависали еще пока голые ветви сирени и торчали непролазные заросли вездесущей ивы. Фонари тут вечно не горели, действительно, на хер освещать какой-то там захудалый двор, ничего, на ощупь как-нибудь так... народ и сам справится.
Сначала ему показалось, что это крысы, хотя, приглядевшись, понял — нет, что-то более крупное.
«Может малолетки собаку порешили?» — пронеслась мысль в Толькиной голове, вот на животных у Тольки рука никогда не поднималась и он действительно не понимал, зачем котам привязывать пустые банки, распинать их или опаливать шерсть. Из живодеров в их компании был лишь Витек, он пару раз подбивал по малолетству поймать кошку или собаку. Но других это не интересовало, а у Тольки вообще был персональный зверь для прессинга о двух ногах — его Зайка. Так что, как вопрос поднялся, так и отпал без видимых последствий, может Витек и развлекался над зверьем, но только без них, не поднимая более эту тему.
Зачем Толька решил проверить, кто притаился в непролазной тени, он не ведал сам, просто зарулил туда за движением и попытался разглядеть кто ж там шебуршит, хотя мысль выходить раненое животное и оставить себе промелькнула, хоть кто-то будет его ждать с работы и любить, хоть кому-то, хотя и во шерсти, он будет по-настоящему нужен. Глаза после света ранних фонарей, что горели у них, освещая мимо проходящую трассу за старыми хрущевками, привыкали с трудом, но вот из темноты проступила тонкая ломанная фигура полусидящего, привалившегося к железу гаража человека…
Тот тяжело дышал, судя по рвано поднимающейся грудной клетке среди прорех изодранной в клочья одежды, но при этом упорото молча взирал единственным глазом на Тольку, второй же был потонувшим в месиве опухшего лица.
М-да, Анатолий, честно говоря, не ожидал найти такое счастье, все же в его понятиях бездомный пес казался куда предпочтительнее, да и щедрым самаритянином он никогда не был. А всегда считал, что если тебя бьют, то сам виноват — значит ты слаб и винить можешь в этом исключительно только себя. Но тут что-то щелкнуло у него в голове, может беззащитная поза или то, как затравленно этот избитый парень с неподдельным страхом смотрел на него, и Анатолий, еще раз тяжело вздохнув, протянул руку к валяющемуся у его ног.
— Пойдем ко мне, если останешься тут — подохнешь, ночью обещают минус десять.
Глаз смотрел на протянутую руку как на ядовитую змею.
Толька вновь вздохнул и, переступив с ноги на ногу, добавил:
— Хотя я не особо настаиваю, могу дотащить тебя до дома, только скажи где живешь.
Эта фраза оказалось ключевой, сидящий схватился за его руку и попытался подтянуться... но сил у него явно не осталось. Анатолий опустил сумку с продуктами на землю и двумя руками рванул парня на себя, вертикально поставить избитого оказалось не сложно, комплекция пострадавшего не сильно отличалась от него, разве что ростом.
«Надо же, выше меня... а худющий», — хмыкнули под нос, придерживая и опирая свою находку на холодную железную стену. Когда Толька наклонился за продуктовой сумкой, он удивленно заметил, что брюки парня изодранны не меньше, ширинка выдрана с мясом и никакого нижнего белья на нем нет, из прорехи торчали пучком светлые паховые волосы и выпирал верх члена. «Хотя, и неплохо оснащен», — пришла другая дурная мысль.
Что ж, он перехватил пацана за торс и тот, практически повиснув на нем, стал перебирать вяло ногами. Уже в подъезде при тусклом свете Толька понял, что избитый оставляет за собой редкие капли крови, но разбираться было некогда, он просто дотащил парня на свой этаж и, открыв дверь, включил свет в прихожей.
Выглядел пострадавший не фонтан, запекшаяся кровь на голове и отек на полхари смотрелись страшно, но все же при всем при том, этот пацан ему кого-то отдаленно напоминал, Толька сощурил глаза и вдруг узнал, от чего даже опешил.
— Зайк... — начал было Анатолий, но тут же поправился, рвано сглотнув, — Мирослав?
— А я все гадал... — еле открыв разбитый рот, пошевелили распухшими губами, — узнаешь... нет...
— Бля... кто ж тебя так? И кровь, ты ранен? — Толька помог Славке прислониться к стене, соображая вызывать скорую или тащить в ванную и обрабатывать ранения самому.
— Ну... как тебе сказать, — Зайка вдруг закашлялся, вернее, как понял через несколько минут Толька, это был его смех через булькающую грудь.
— Может скорую?
— Нет, не надо... просто помоги мне... и матери стоит позвонить, сказать, что я остался у друзей... — Мирослав еле ворочал языком и его сильно штормило.
— Тогда в ванную, а я за аптечкой, — Толька затащил своего неожиданного гостя туда и, врубая горячую воду, стал регулировать душ, — давай, залазь, отмокай и грейся.
Сзади хмыкнули и, когда Толька повернулся, добили:
— А ты изменился... очень... — Зайка отпустил пояс штанов, пытаясь их содрать с себя, но те не слезали, хотя и сидели на нем вполне свободно, явно прилипнув, — черт, кровью запачкал все к чертям... присохло, помоги мне.
Анатолий помог, брезгливости не было, лишь необычный цвет члена пугал, и яиц, как будто все было сплошным синяком и явно опухшим, да и дорожки местами присохшей крови на внутренней стороне тощих бедер явно указывали на специфический характер ранений.
— Не смотри так туда, хорошо хоть совсем не оторвали, да и трахали в гондонах, еще бы, жарить говнистый зад сраного педика побрезговали без резины и то хлеб. Это не так страшно, как кажется и выглядит, тем более я не целка.
Толька смотрел на Зайку и не верил своим ушам, тот, усмехнувшись на нечитабельный взгляд своего бывшего недруга, выпроставшись неуклюже из одежды, полез в ванную, вставая на четвереньки.
— Я так побуду, вставать не решусь, нет гарантии, что не рухну... а лучше вообще сидя или полулежа...
Мирослав попытался усесться, кряхтя, на многострадальный зад боком, а потом, закрыв глаза, расслабился... вода падала сверху и, согревая его, успокаивала, Толька не сразу понял, что и сам промок, помогая Зайке принять удобную для него позу.
— Помнишь тот разговор... во дворе, когда я был куда в худшем состоянии, чем сейчас? Знаешь, ты меня тогда конкретно удивил и напугал, а еще разозлил своей жалостью.
Толька, плюнув на все, опустился своей поджарой задницей на край ванны, уже не вникая и не воспринимая то, что на его плечо и спину равномерно льется теплая вода.
— Вообще-то, я тебя не жалел, просто понял, что тебе Аленка побоку, и нужда тебя задирать отпала, — пояснили распахнутому от удивления глазу, а потом снова услышали булькающих смех. А когда взглядом потребовали объяснить, Мирослав соизволил.
— Если бы знал, что ты из-за нее меня дубасишь, вообще бы к ней не подошел, оббегал седьмой дорогой или шарахался бы как от чумы. Господи, глупо-то как...
— Почему глупо? — не понял Толька.
— М-м-м, — промычали слабо в ответ, — а ты вообще в курсе, что Аленка Валерку чуть ли не с садика любит? Нет? Ну, теперь уже да...
— Но... она же с тобой всю жизнь общалась... — не верил Анатолий собственным ушам.
— И что, я со многими девушками общался, да и сейчас у меня одни подруги, а вот друзей... теперь ни одного, впрочем, как я вижу, у тебя тоже не фонтан с этим... А вот интересно, зная об Аленке правду, были бы мы друзьями. Ведь, по сути, твоим соперником всегда являлся Валерка... и, как я понял, по-моему у них сейчас все пучком.
— То есть? — Толька сжал край чугунной ванны, казалось пальцы сейчас сломаются от напряжения.
— Они встречаются уже как года два, как ты в армию утопал, ну вот у них роман и закрутился, весь двор в курсе, еще бы, такая красивая пара, — Зайка задрал голову, подставляя оплывшее от побоев лицо льющейся воде.
Толька молчал, а после, встав, ушел искать аптечку, ему нужно было время, чтобы осознать то, как лихо им управлял Валерка, стравливая всю Толькину агрессию совершенно на невиновного человека. Но просить прощения Анатолий не умел, он вернулся, растормошил задремавшего под водой Зайку и стал обрабатывать то, что можно, вернее то, что дали.
— Что с твоим порванным задом делать?
— Считай, что я практически мазохист, кровотечение вроде прекратилось... а из мазей у тебя только противоожоговая, да и из антисептиков этиловый спирт. Так что, — уверенно взяли кусок бинта, — там я обработаю себя сам и без свидетелей.
— Ладно, позови, когда закончишь, — хмыкнул Толька, лезть в зад Зайке он и не собирался, да и желанием особым не горел.
Анатолий уже практически вышел, как его остановил хриплый голос Мирослава:
— Меня тогда избили из-за парня, а не девушки... Я признался своему единственному другу, что люблю его и не совсем как... друга, а он, испугавшись, рассказал об этом своему старшему брату. Василий не думал, что все это закончиться моим избиением. После он даже просил у меня прощение, что с испугу сболтнул лишнее, видно, и правда, испугался, не то за брата, не то за меня. Что один мог по настоящему убить человека, а второй реально сдохнуть.
— Но дружбу обратно вернуть уже было невозможно, — понятливо хмыкнул Толька, вспоминая теперь с какой-то даже грустью о своей бравой ватаге дружков, параллельно рассчитывая, где поймать Валеркин хитрожопый зад и отдубасить за все те года, когда он ему ебал мозги, натравливая на другого.
Зайка снова смеялся через боль и слезы:
— Как это вообще возможно было бы, сам рассуди. Конечно, нет, ладно хоть перед тем, как окончательно разбежаться, по-человечески поговорили. Верно говорят, первая любовь не бывает взаимной, и судя по нам, обоим это изречение точно как никогда — вот точно не поспоришь.
Толька оставил Славку со своими ранениями и мыслями вслух, даже не стал заглядывать, когда услышал громкий рык в ванной, именно рык, не жалобные стенания, а так по-мужскому скупо и мощно. Он вернулся только, когда его Зайка позвал сам, помог перекочевать гостю на приготовленный застеленный диван, принес телефон и ушел готовить. Когда Анатолий вернулся с супешником в руках, Мирослав спал, забывшись в болезненном сне, и тот посчитал, что лучше его не беспокоить.
Всю субботу Зайка отсыпался, а когда пришел в себя, с благодарностью принял горячий бульон в увесистой кружке. Пил он его через трубочку, которую Толька раскопал у себя в буфете, рот у Мирослава вообще отек и раскрываться не хотел, да и говорил Зайка с великим трудом, чтобы проводить его до дома разговора даже не было. Толька больше не спрашивал, кто ж его так отделал, и сам предложил остаться у себя на неделю — две. Зайка не возражал, еле прошелестев, что он подрабатывает часто после учебы в универе, и мать не будет переживать. Как оказалось, Мирослав пошел на инъяз в профессиональные переводчики, впрочем, в башковитости Зайки Анатолий не сомневался, иностранные языки для него вообще были словно родные, сказывалась, как оказалась, немецкая кровь отца и то, что с детства, пока родители не были у Мирослава в разводе, отец часто с ним говорил на немецком и на английском.
Дни потянулись медленно, перелистывая свои страницы, как истрепанные пожелтевшие листы дневника. Теперь Тольку дома ждали и даже через пару дней приготовили ужин, и вполне неплохо, особенно учитывая его студенческий образ жизни. Зайка по большей части отсыпался или, когда приходил в себя, захватив старый комп Тольки, через интернет работал над своими бесконечными переводами текстов. Вообще Анатолию нравилось все, и эти неспешные вечера, когда он не дежурил, с медленными беседами, и то, как его дома ждала горячая еда. Юмор приходящего в себя Зайки и даже помятая улыбка избитого жизнью парня уже не вызывала отторжение. Мирослав шел на поправку и через пару недель, когда лицо более или менее пришло в порядок, заявил, что собирается вернуться к матери. Тольку это даже дернуло, но ведь все верно и правильно, Зайка не домашний зверек, попавший в беду, он свободный человек со своими устоями жизни, порядком, родственниками и взглядами. Но Толя настоял еще на паре суток и только в воскресенье отпустил своего неожиданного загостившегося гостя.
Стало как-то сразу вновь тускло и одиноко, а еще всплывала неуемная мысль, как там Зайкина мама? Догадалась или нет, какую очередную перепалку прошел ее сын.
***
Весна — лето, если сказать, что Толька не вспоминал своего Зайку — это было бы как по-настоящему нагадить в душу собственным враньем. Вспоминал и не раз, но прийти к нему не решался, помня, как сам же в школьные годы отвешивал ему тумаки. И эти воспоминания не радовали, более того раздражали тем, что Анатолий в прошлом был железно уверен, что во всем прав, и Мирослав сам нарывается на перевоспитание его убойными кулаками.
Осень встретила новым учебным годом, занятиями, бесконечной домашкой и прочим, и прочим. Толя даже как-то подзабыл Зайку и ту весеннюю связанную с ним историю. И раз к нему снова не приходил знакомый к тому времени резко постаревший участковый, значит с Мирославом относительно все было нормально. Опять начались бесконечные дежурства, один раз так не к стати нагрянул отец с проверкой и так по мелочи.
Анатолий даже не заметил, как промчалось время, вроде вчера еще был листопад и улочки их городка все по уши заваленные шуршащим золотом опавших листьев, а сегодня все это великолепие похоронил бесконечный снегопад. Просто пришлось переползать в пуховик из потертой замшевой куртки, а еще на уши поверх вязаной шапки натягивать до упора капюшон. Родители погрозились прикатить на Новый год вместе с разгневанной Иришкой. Ему, между прочим, несколько раз получилось замутить с одной из девиц из параллельной группы и даже победно переспать. Но все же как-то на серьезную не клеилось. Анатолий периодически вспоминал, что Валерке надо бы начистить харю, но то ли тот виртуозно избегал своего бывшего дружбана, то ли Тольке так везло, как утопленнику, да и вечная занятость давала о себе знать. Аленка тоже не попадалась, бабульки на скамейке поговаривали, что она якобы уезжала в другой город к своей больной тетке за каким-то хреном. Толя же особо не вслушивался в побасёнки ушлых всезнающих женщин, хотя и выспрашивал периодически то у одной, то у другой, переступая через свое самолюбие.
***
Тридцать первого декабря в дверь стукнулись пару раз, странно затихая. Толька недоуменно посмотрел на свой незамысловатый стол, оформленный бутылкой столичной и нарезанной как попало колбасой, и пожал скупо плечами. Вроде как он никого не ждал, да и если бы ждал, гости не были бы столь печально вежливы.
«Может дверью ошиблись», — подумал он тускло про себя, но когда в дверь шибанули снова и более уверенно, пошел открывать.
На пороге стоял Зайка... датый.
— Привет, может пустишь? А то на улице так холодно, что жрать хочется и выпить желательно чего-нибудь горячительного.
Тольке протянули початую бутылку коньяка, было такое чувство, что Зайка прямо перед дверью Тольки выдернул пробку и отпил из горла.
— Бутылка новая, сейчас открыл, так хлебанул для храбрости, а то что-то ноги типает и бежать от тебя хочется куда подальше... — пояснили недоуменному взгляду Анатолия на не до конца вставленную обратно пробку, подтверждая подозрения хозяина.
— Так зачем тогда зашел, если так все сложно? — Толька хоть и ворчал, но Зайке был, как ни странно, рад и даже отодвинулся, давая проход в свою квартиру.
— Да так, много думал... — Зайка протопал вовнутрь. — О тебе в частности, о себе, о первой любви, Аленке с Валеркой и другом...
— Ну, и чего надумал? — Толька проследовал за стройной спиной, отмечая, что его гость одет со вкусом, хотя и не по погоде.
Мирослав же сковырнул обувь и, сняв кашемировое полупальто, устроил его на первую подвернувшуюся поверхность.
— Может хотя бы выпить по первости перед откровенным разговором, м-м-м-м? — Зайка приподнял изогнутые брови над выразительными глазами.
— Тебя и так штырит, не находишь? — усмехнулся Толька, приглашая жестом руки пройти в комнату.
— Это нервное, я вообще-то не пьян... — Мирослав дошел до обрезков колбасы и, тяжело вздохнув, продолжил. — Походу к тебе надо было и закусь брать.
— Ну, извини, не думал, что ты пришпандуришь, дорогой гость, — обиделся Анатолий, устанавливая бутылку коньяка рядом с запотевшей водкой.
— Вообще, я без претензий, — кругляк колбасы подцепили длинными пальцами и, сжевав в два куса, выдали: — Надо же, докторская, давно ее не откушивал.
— Ну так, чему обязан, — Толька скрестил себе руки на груди, отслеживая с ехидством пожевки уже второго кругляка, — уж точно не мою докторскую жрать.
— М-да уж, точно не ее, — Зайка, отер рукавом рот, а потом, улыбнувшись как в том ушедшем навсегда детстве, браво выдал. — Давай переспим.
У Тольки глаза наверное стали с блюдца, он клацнул челюстью, сжимая до хруста кулаки, но Мирослава это не испугало.
— Я наблюдал эти полгода, ты ни с кем серьезно не встречался. Не спорю, водил пару раз девиц и не более того.
— Бля... — поперхнулся Толька, проскрежетав челюстью, — у тебя что Стокгольмский синдром помноженный на сталкерство? Чем тебя больше бьют — тем ты сильнее хочешь этого человека? И вот на кой следить за мной?
Мирослав даже хохотнул, а после, присев нагло на стол с колбасой, вальяжно осмотрел Анатолия.
— Ну, все может быть, если честно, ты единственный, кто меня все время цеплял. Не спорю, было противно, больно и порой обидно до слез, пока я не влюбился в своего друга и не огреб от компании его брата на орехи. Стало теперь с чем сравнить. М-да, вот там били с настоящей ненавистью, причем с расчетом окончательно убить. Мне вообще крупно повезло со слов милиционера, что на мое избиение вывернул какой-то левый прохожий, и тогда все, наверное, закончилось, просто я в этот момент был в отключке и ни черта не помнил... Вот после этого я впервые осознал, что все твои тычки были лишь детской шалостью. Это как с понравившимися девчонками дергать за косички, чтобы привлечь внимание, и да, ха-ха, — рассмеялись довольно нервно, — косичек у меня как раз никогда не было. А затем ты меня шокировал и тогда с откровенным разговором на лавке, и тем, что сдержал свое данное мне слово больше меня не колошматить, да и в последний раз...
Мирослав встал, Толя попятился от него, откровенно не понимая, как вообще такое пришло тому в голову:
— Да ты вообще ёбу дался...
— Что ты теряешь? Что от тебя убудет, что ли? Я буду снизу, более того могу завязать тебе глаза, чтобы ты не видел мои мужские причиндалы, или ты боишься? — Зайка игриво наклонил лохматую русую голову, лыбясь крупным ртом.
Толька понимал, что его берут на откровенное слабо, но почему-то поведение этого парня его завораживало. И эти пухловатые резко очерченные губы смеющегося рта... Наверное классно будет натянуть этого наглеца, врываясь до гланд, чтобы он захлебывался от нехватки воздуха и его обильной спермы. Картина была слишком яркой и живой, тем более Толька не мог отрицать, он периодически вспоминал Зайку, его побитое тело, тощие бедра, поджарый зад, как тот валялся привольно на его диване и несколько недель зависел полностью от Тольки.
Анатолий дотянулся до бутылки коньяка и, вытащив из нее пробку, отхлебнул из горла... крякнул, пойло было что надо — крепким и качественным. Что ж, ему делали предложение, не лукавя, и теперь только от него зависело, принять сие безумие или, врезав Зайке под дых, выставить вон.
Но вот почему-то бить снова Мирослава не хотелось, и так сколько времени Толька корил себя за то, что поддавался на провокации Валерки, не вникая особо во все подробности. Да и член, почему-то дернувшись в трусах, налился, напоминая, что нормального секса не было давно, и потом, ему же не предлагали встать раком...
— Ладно, если отсосешь, то так и быть, выебу.
Зайка залился как весенний колокольчик, сморозив, что пугать гея минетом это последнее... он перехватил из рук Тольки бутылку коньяка и, приложившись снова, жадно облизнулся.
«А он чем-то все же красив... и цепляет...» — пьяненько подумал Толька, отслеживая, как перед ним встают на колени, трутся щекой о восставший член через ткань брюк, а позже высвобождают его налитую плоть и припадают с таким видом, что это, как минимум, самое желанное из всех сокровищ мира.
Зайка с минетом немного косячил... то ли практики у него должной не было, то ли выпитого было куда больше, чем он озвучил. То цеплял зубами, то давился, потешно выпучивая глаза, то всхлипывал...
«Так у меня совсем опадет...» — подобные жалкие потуги Анатолия не возбуждали, все-таки проститутки куда все делали профессионально, потому, он чуть оттолкнул от себя Зайку, а когда тот надулся, как мышь на крупу, за руку потащил вверх.
— Пойдем на диван, держи, — Зайке сунули валявшийся рядом с повешенным на стул пиджаком галстук, — завяжешь мне глаза, и не обижайся, минет у тебя паршивый, ты своим усердием отгрызешь мне член, и тогда он уже точно больше не встанет.
Было видно, что Мирослав такого не ожидал, но и он не хотел отступать от того, что задумал сам. Тольке завязали плотно глаза и, сдернув услужливо ниже штаны, помогли упасть голым задом на диван.
— Надеюсь ты знаешь, что делаешь, гондоны в тумбочке.
Темнота не давила, Зайку Толька точно не боялся, более того она обострила все его другие органы чувств и даже вернула возбуждение снова в норму, член опять налился, закачавшись, на головке появилась капля секрета, напоминая о прерванной ласке.
— Знаю, я себя подготовил, в этот раз должно быть все как по маслу... и потом, с завязанными глазами ты можешь представить на моем месте запросто девицу, и все будет просто зашибись.
«Угу, зашибись», — Анатолий хмыкнул себе под нос, как он будет представлять девку, если он точно знает, что рядом с ним парень, более того не какой-то неизвестный незнакомец, а тот самый ненормальный Мирослав Иванович Зайков, которого он третировал большую часть своей жизни. Хотелось все послать и содрать повязку с глаз, а еще подъебнуть по поводу «как по маслу», но поезд ушел, он почувствовал, как на его обнаженные бедра сверху усаживаются полыхающей промежностью, как дрожащими руками скользят по задравшейся рубашке, дергая ее вверх, обнажая практически до горла... очерчивая поджарый живот, грудь... эта тяжесть, горячесть чужой кожи, пьянящий запах дорогого коньяка...
Пришла запоздало мысль, что галстук на его глазах больше нужен Мирославу, чем ему самому, но он ее озвучивать вслух не стал. Зайка целоваться не лез, он, сопя, уткнулся Тольке в шею, а потом, привстав над ним, направил своей рукой налитый член себе внутрь. Черт... Толька зашипел, вцепляясь в невидимые трясущиеся раскрытые бедра.
— Ты чего без гондонов?
— Я чистый, проверялся и не раз, да и потом, у меня никого не было после того раза... — зачастили прямо в ухо речитативом, всхлипывая через слово и уперто продолжая насаживаться.
— Да я ж могу... Ой, бля... я ж с девками был... — узость и пульсирующая горячность сносила крышу, хотелось просто загнуть и, наваливаясь, отполировать все, до чего дадут дотянуться от и до.
— Мне по хуй... — Зайка, судя по тому, как его обжигающая промежность снова угнездилась поверх Тольки, вобрал в себя полностью.
— Идиот с садомазохистскими наклонностями.
— И кто к ним меня приручил? — огрызнулись в ответ, а после, качнувшись, попробовали привстать, чтобы после снова опуститься.
— Я дураком был, — Толька поддал бедрами снизу, показывая, что вот бревном он точно не собирается быть, ввинчиваясь еще глубже и вызывая у Зайки откровенно блядский стон...
— М-м-м, знаешь, а ты не так плох. В нашем случае идиот и дурак чем не сладкая парочка? — Мирослав явно балдел от того, как его подтрахивали снизу, продолжая плавно двигаться, наращивая амплитуду.
— Бабы не жалились, — хмыкнул Толька в ответ, — такое ощущение, что у тебя секса по жизни было раз-два и не более того.
— Ну ты и прозорливый засранец, — охнул Зайка, выгибаясь чуть назад, меняя угол проникновения в себя, то, как он застонал в последствии, подтверждало, что хоть и раз-два — но все же плодотворно, что-то было в жизни Мирослава похожее на то, что происходило сейчас.
Но все же Анатолия немного обескураживало несоответствие в том, что иногда Зайка вел себя вполне умудрено в делах секса между мужчинами, а порой как девственник без какой-либо серьезной практики. Во всяком случае Мирослав знал, как себе доставить приятное, впрочем Толька не жалился, ему, как ни странно, все перло. А когда он все же опрокинул вскрикнувшего от неожиданности Зайку на спину и, загнув его на ощупь как требовалось для удобства задницей кверху, упираясь руками под коленями задранных вверх тонких ног Мира, буквально складывая парня под собой пополам, вот тут уже сорвало крышу обоим. Как же он его драл, то с оттяжечкой, ввинчиваясь до упора, наваливаясь всем весом, пошло шлепая опухшими яйцами по раскрытой заднице. Галстук давно уже был сдернут куда-то в сторону, но Толька не открывал глаз, правда, когда был на грани, нащупал прижатый к животу налитый член Мирослава и пару раз вздрочнул, и, чувствуя, как между пальцами потекло, выплескиваясь вязкими порциями, кончил сам, ощущая, как его сильно сжимает горячая пульсирующая плоть.
Отходняк был зверским, он рухнул на еле дышащего под ним хрипящего Зайку, а после, сообразив, что тому тяжело в такой позе, откатился в строну, выскальзывая из принявшего его семя сжавшегося нутра.
Голова ехала, сердце бухало в глотке, а дорвавшееся до секса тело пело, опрокидывая обладателя в сладкую дрему, Толька все же приоткрыл глаза и, посмотрев на вытянувшегося в неге заляпанного взмыленного Зайку, его слипшиеся на закрытых очах дрожащие ресницы, и удовлетворенно провалился в липкий сон сам...
***
Очнулся в предрассветной хмари, один в пустой постели и даже намека не нашел на то, что вчера случилось, словно весь секс с Зайкой был сплошным мороком и нереальной фантазией, а когда узрел початую бутылку конька в гостиной рядом с обветрившейся колбасой, витиевато выматерился.
Толька ждал этого ненормального день, потом еще один, матеря и шипя сквозь зубы из разряда: «Ну да, завяжи глаза, чем ты рискуешь и от тебя не убудет!», «Представь на моем месте бабу, а я, дурак, повелся, вот кретин — окончательный и бесповоротный!».
Под конец недели Анатолий ненавидел Мирослава Ивановича Зайкова, причем с собой вкупе практически с тоже силой чувств, что испытывал весь школьный период. И даже не знал за что больше, за то, что повелся на зайкино «слабо», за то, что тот, получив свое, свалил в голубую даль, раскрашенную во все стороны радужными флагами, или все же потому, что, закрывая теперь глаза, чувствовал Мирослава рядом, во всей его неуемной красе и неуклюжим постельным опытом: его запах, касания, вскрики, тяжесть, обжигающее нутро. Воспоминания вызывали у Анатолия бурю чувств, негодования и раздражения.
Под конец новогодних праздников он-таки решился сползать до квартиры этого кинувшего его застранца и вздуть как следует за все хорошее и за попрание чести натурального пацана, не сильно так — а лишь в качестве профилактики.
Но вместо большеротой наглой рожи наткнулся на злющую Зайкину мать.
— Да как ты посмел сюда свою поганую морду сунуть? Мало тебе было измываться над моим бедным мальчиком всю его школьную жизнь? Мало ты его крови попил, ирод, да я ж тебя!
Дальше пошли в бой кулачки худой женщины, которые Толька умело перехватил за запястья и, удерживая, попытался все же вызнать то, что хотел от яростно шипящей фурии.
— Тетя Зоя, Зай... — поперхнулись на кличке, но сразу исправились, — Мирослав дома?
— Пусти меня! Какая я тебе тетя? Сукин ты сын! — Тольке плюнули в лицо и, пока он, охреневая, ослабил хватку, вырвав руки, отскочили в проем двери, он и подумать не мог, что мать у Зайки довольно-таки агрессивная и воинствующая особа.
Толька вытер плевок рукавом, но все же учтиво заметил:
— Мне поговорить надо с ним.
— Да неужто? Знаю я твои разговоры, мордоворот, только кулаками махать умеешь. И все почему? Попался тебе человек на пути немного другой, непонятный, под тебя не прогибающийся, так его надо избивать до полусмерти? Да так, что мой мальчик предпочитал отлеживаться у кого-то из знакомых, чтобы не пугать меня. Нету его больше тут и, слава всем Богам, вам теперь его не достать, ублюдкам!
— Как нет? — у Тольки все внутри похолодело, но все же понимание догнало быстро, что, если бы с Зайкой случилось что-либо непоправимое, мать бы его не выглядела относительно цветущей и столь ухмыляющейся.
— Уехал он к отцу из этой ненормальной страны, батя его, хоть и мудак местами, все же подсуетился и практику ему выбил по специальности и место в Германии в одном из престижных университетов. Так что валил бы ты, Анатолий, и подальше, нечего теперь вашему брату тут не обломится, уехала ваша игрушка для битья в то место, где у него будет нормальное обеспеченное будущее и ваши вонючие руки не дотянутся, — тетя Зоя попыталась захлопнуть перед носом Толи дверь, но тот резво всунул в нее носок ботинка. Ногу защемило знатно, хотя и терпимо.
— Ах ты ж, сволочное семя! — обозлилась в конец женщина, а затем обалдела от последующих слов Толика, явно не доверяя.
— Я вашего сына с десятого класса ни разу не стукнул и обещания до сих пор держу никогда более не причинять ему боли.
Мать Зайки как-то странно глянула на торчащего в ее дверях бывшего недруга сына, а потом, вздохнув, все же выдала:
— Он весь декабрь носился как ужаленный или полоумный, весь издерганный, нервный. Я это списала на будущий отъезд к отцу и все с ним связанную нервотрепку, с батей у Славика тоже не лучшие отношения... особенно, когда тот узнал про него... — дама резко заткнулась, поняв, что сболтнула лишнего, но, не увидев никакой реакции на лице Толи, продолжила: — Потом пропал на всю новогоднюю ночь, я уж думала живым его не увидеть, а садится и обрывать телефоны всех больниц и моргов. Утром же пришел словно пьяный и счастливый и сутки таким и ходил, витающим в облаках до самого самолета.
Толька сглотнул вязкую слюну, голова закружилась и злость на Зайку стала таять.
— А адрес его там можете мне дать? — попытал он счастья.
— Нет, сын сказал никому не давать, так что ты... иди, Толик, надо будет ему — сам свяжется с тем, с кем посчитает нужным.
Анатолий еще немного помялся, поздравил путано тетю Зою со старым новым годом и потопал прочь, чувствуя на своем загривке прожигающий взгляд этой уставшей и постаревшей раньше времени хмурой женщины.
***
Мысли о Зайке не давали покоя, они и бесили, и злили, и в тоже время возбуждали, как ни странно, его неимоверно. Если бы сейчас Тольку спросили, кого тот ненавидел больше всего на свете, тот бы ляпнул, не задумываясь, прежнее — Зайку. Правда, эта ненависть была другого оттенка, а скорее даже обида и недопонимание.
К лету Толька решил, что с этой нездоровой болезненной навязчивостью пора что-то делать, Зайка с ним не связывался, словно вообще не было той сумасшедшей ночи, только початый коньяк, что Толька спрятал в холодильник, закупорив его обратно как доказательство, что все это ему не приснилось, и не решаясь даже отпить от этой злосчастной бутылки ни одного глотка. Он попытался встречаться с девицами, успокаивая себя слабой мыслью, что, мол, один раз еще ничего не значит. И все было пучком, пока дело не доходило до секса, но едва дева раздевалась и липла к нему, у Тольки все вяло на корню. Он даже один раз попросил одну из дев завязать ему глаза галстуком, но стало еще поганее. Все было не так и не то: чужой запах, прикосновения, вес, вкус... конечно, от него ничего не убудет и чего ему там было терять тогда. Зайка вспомнился, отдавая болезненностью и злобой, как же теперь Толька выбешивался на себя и на него, нереально улыбающегося большеротого парня, сбежавшего далеко в Германию.
Дева все лезла целоваться, елозя по нему своими мягкими обвислыми титями, и это раздражало как никогда. В общем, кончил он тогда лишь от ее умелого минета и то потому, что сосали качественно, но диагноз был неутешителен, да и девушка на вялое предложение Тольки встретиться еще раз — недвусмысленно отказала.
***
Толька замкнулся еще сильнее, огрызаясь на всех подряд, пока в следующей осенью не натолкнулся в парке на резную лавочку с сидящей на ней осунувшейся Аленкой. Бывшая любовь Толика была в положении, живот не скрывали ни свободный плащ, ни шелковый платок, что был намотан на шею и спадал каскадом, округляя налитое заключающее в себе нового человека.
Аленка удивилась, увидев Тольку, но не возражала, когда он присел рядом с ней на лавочку, смотря на опадающие кружащие в холодеющем воздухе резные желтые листья. В первый раз разговор не вязался, через пару дней, когда он вновь натолкнулся на нее, тоже. Все фразы были обрезаны, да и отвечали, если вообще отвечали Анатолию, однозначно: да, нет, наверное, не знаю.
Через неделю Аленка заговорила сама:
— Знаешь, я так счастлива, у меня скоро родится ребенок от Валеры, я его так люблю и жду, и вообще, у меня все замечательно...
Слова лились с Аленкиных искусанных губ непрекращающимся потоком, и чем больше она говорила, тем явственнее Толька понимал, что у его бывшей одноклассницы в жизни произошел полный крах. Он просто накрыл дрожащую руку девы своей, и когда девушка замерла, недоуменно пялясь на их странное рукопожатие, заключил:
— Передо мной можешь не оправдываться и не врать.
Это наверное и было тем спусковым крючком, Аленка всхлипнула и, уткнувшись неуклюже в его плечо, заплакала навзрыд. Прохожие пялились на них нездорово, кто-то из сердобольных вообще заметил, что нельзя так молодому папашке паршиво обращаться с матерью будущих его детей, но видно взгляд Тольки был убийственным, так как добрые люди быстро рассосались, убегая по своим срочным делам.
— Козел Валерка, вообще все мужики козлы... — размазывали сопли у него на плече, как бы забывая, что и сам Толька тоже мужик. — Откупился он от меня старой родительской квартирой, конечно, в коттедж родителей он эту свою Кристину приведет, что ему родаки навязали как лучшую партию. Еще бы, общий бизнес и все такое — деньги в семью, а мне теперь как быть? И что теперь делать? Отец послал — иди к тому, кто вдул, или на аборт, а какой аборт, если мне через пару месяцев рожать...
— Будем рожать, — Толька и сам не понял, как это сказал вслух, а когда Аленка уставилась на него как привидение, добавил: — Тебе когда в роддом надо или в поликлинику на следующий осмотр?
Он помнил, как мать бегала по больницам, вынашивая его сестричку, и когда Аленка в трансе выдала, что завтра, скупо ответил, что пойдет с ней.
Зачем он таскался с Аленкой, Анатолий и сам не мог толком пояснить, иногда прогуливая пары, порой полностью забивая на свою учебу. Денег Аленка не брала, мол, ей хватает тех, что переводил на ее счет Валерка, но и от общества хмурого неразговорчивого парня не отказывалась.
Иногда Аленка вспоминала так не кстати Зайку, и когда Толька спросил почему та дружила с Мирославом, когда ей нравился Валерка — пояснила.
— Мне нравилось, как Валерка меня ревнует к нему, Мира же я как парня и не воспринимала совсем. Хотя с ним было всегда весело и интересно, такой начитанный и столько всегда знал... Что не спросишь — сразу ответ, словно ходячая энциклопедия. И потом это ты Мирослава вечно колошматил не известно за что как сорвавшийся зверь, а не Валерка, так что... — дева пожимала плечами, как бы говоря, что вопрос исчерпан.
Толька же рассказывать Аленке всю подноготную свою и Валерки не стал, да и зачем деве в положении знать, что ее друга по жизни прессовали вот эти Толькины кулаки как раз из-за нее, недоступной, манящей, такой когда-то безумно красивой.
— Я думал, ты Мирослава всегда любила... — не удержал Толька свой язык и обалдел от того, как рассмеялась Аленка.
— Господи, Толя, Мир классный друг не спорю — именно друг и не более того, я вообще по первости не понимала, почему он меня как мужик не интересует. А потом Валерка по пьяни признался как-то, что Зайка наш... он другой... гей... в общем.
У Тольки тогда закружилась голова, Аленка была в курсе... и когда он выдал следующее:
— Откуда?
Аленка сдала с потрохами всю его бывшую когда-то дружную компанию.
— Я вообще не понимаю, что у вас мужиков в голове варится. Вот ты из армии пришел, а они тебя избегали, Валерка так вообще десятой дорогой. А про Мира все просто, Витек после того, как ты ушел отдавать долг родине, совсем сорвался в этих бесконечных тусовках и прочих радостях жизни, развращая себя и Мишку. А тут в его компашку вписался один хрен, как оказалось, старший брат Василия бывшего друга нашего Зайки по детской художественной школе. Ну, тот и растрепал всем и вся про то, как избил Мира, когда тот в десятом учился, и как своего братишку спас от надвигающейся голубизны. Вообще мне по боку гей Мир или нет, конечно расстроило, что узнала не от него самого, а через чужие — левые руки, но Бог с ним — его дело кому и что рассказывать о себе, а Валерку это ой как цепляло. Мол, в наших рядах педераст, и правильно тогда Витек всю дурь в подворотне из Зайки выбил.
Витек, подворотня... Зайка... У Тольки от нахлынувшей черноты все поплыло перед глазами.
— Когда это было?
— Не помню точно... да и Валерка мне это выдал так же по пьяни, нажрался как-то по осени и выдал. Я Валерке тогда тоже высказала все, что думала о нем. Мы здорово поругались с ним из-за Зайки. Правда, он меня уверил, что в разборках с Мирославом не участвовал, сразу ушел оттуда, оставив дружков развлекаться одних с Зайкой. Вот это меня и взбесило, как он мог развернуться и оставить Мира с ними один на один. Если Мишка еще с мозгами, то Витек — без комментариев, будто ты сам не знаешь. Я вообще до последнего времени думала, что вы с Витьком друг друга стоите.
Большего Аленка не знала, и на эту тему не любила говорить, впрочем вообще по поводу их бывшей бравой четверки — отмалчивалась, правда заверила, что сразу связалась с мамой Мирослава и, вызнав, что у того все хорошо — успокоилась.
***
Время пролетело быстро, Толька ошалел, когда вызывал скорую и на ней вместе с Аленкой, корчащейся в схватках, несся через весь город в сторону первого роддома. Потом принимал поздравления как молодой папашка, у которого родился сын-первенец, покупал для Аленки всякую мелочь по переданному медсестрой списку, что необходимо младенцу в первые несколько недель. Затем через безумно хлопотливую неделю вез Аленку домой с вякающим чадом, он помнил взгляд таксиста, что с них не взял денег, и даже поздравил, пожелав семейного счастья молодой паре.
Аленка зашла в дом и, осмотрев приготовленную Толькой детскую для ее сынишки, вдруг расплакалась. Беременность сказалась на ней не лучшим образом, она как-то подурнела, оплыла лицом, стала растоптанной словно прошлогодний башмак. Ребенок заревел, вторя своей матери, и она, забрав его из рук непонимающего Анатолия, запричитала, укачивая своего малыша:
— Толя, спасибо тебе за все, но... не надо больше поддерживать меня. Деньги за все вещи для ребенка я тебе верну в следующем месяце, мама мне позвонила в роддом, в общем, теперь мне есть кому помогать. Я понимаю, что чем-то тебе симпатизирую... но... сама я не готова начинать новые отношения, тем более до сих пор люблю говнюка Валерку...
Тольку слова Аленки как будто отрезвили, а действительно, на кой он ей вообще помогает? Любит ли он ее как прежде — навряд ли, да и в целом, была ли это настоящей любовью, а не простой подростковой влюбленностью? Даже сейчас, смотря, как дева укачивает своего ребеночка, выхватывая припасенную из роддома бутылочку со смесью, поверяя на температуру, капает себе на запястье, не мог отделаться от наплывающих на его глаза образов совершенно другого человека, улыбающегося какой-то нереально запредельной улыбкой всем своим чумовым проблемам по жизни.
— Ален, мне от тебя ничего не нужно, я просто помогал, так как видел, что тебе это сейчас необходимо. И я рад, что теперь у тебя есть на кого положиться.
Дева, снова всхлипнув, кивнула головой и, продолжая кормить ребенка, подмурлыкивая, понесла его в строну детской кроватки. Толька же, развернувшись к двери, собирался было покинуть квартиру, которая когда-то принадлежала родителям Валерки, как в проеме открывшейся входной двери наткнулся как раз на биологического отца пришедшего в эту жизнь маленького человека.
Валерка был взмылен с напуганными бегающими глазками, с корзиной фруктов, веником цветов под мышкой и нездорово палящимся на него.
— Толян? Какими судьбами?
Толька действовал быстро и четко, уверенно отобрал вещи у охреневшего бывшего друга и, положив их аккуратно на тумбочку у вешалки, заваленной чей-то одеждой, развернулся к мявшемуся у порога бывшему владельцу квартиры, а затем без предупреждения вмазал так, что Валерка не просто отлетел, его словно тесто размазало о стену, челюсть хрустнула, и он, охнув, схватился за нее руками.
— Ты охуел, что ли?
— А ты нет?
Сзади в проеме двери ахнула Аленка, ребенка она по-видимому накормила и укачала, и тот, сытый, просто уснул в своей кроватке. Валерка затравлено посмотрел на зажавшую рот, таращившуюся свою бывшую женщину и попытался прощупать языком зубы.
— Бля, ты мне резец выбил! — на ладонь выплюнули окровавленный зуб, а потом оскалились кривой кровавой улыбкой. — Хотя я и признаю, мудаком был конкретным. Но теперь все будет по-иному, я с Кристиной договорился, в общем, брак фиктивный, только для наших родаков. А так у нее свой мужик, и я ей не сдался от слова совсем, и она мне по большому счету тоже. Так что теперь я от Аленки и сына не на шаг.
— Откуда узнал, что сын? — Аленка окатила своего любимого холодным взглядом.
— Мать твоя позвонила, а еще расписала, что вокруг тебя какой-то хрен левый вертится, я думал, твой дружок педераст Зайка, и совсем не думал, что встречу тебя здесь, Толян.
На пол сплюнули вязкой кровью и совсем не ожидали того, что получат теперь по полной под дых... Толька бил умело, резко, четко выверенными движениями, без показухи, лишних жестов и весьма эффективно. Это завораживало и пугало.
— Бля-я-я-я, — сползли по стенке, не ожидая того, что его будут методично избивать.
Аленка же, побледнев, тот час оказалась лицом к лицу злого, как все бесы преисподней, Тольки, щедро прикрывая своего распластанного на полу любовника спиной.
— Толя, не надо из-за меня его... он и так уже получил сполна, мы сами разберемся, иди домой.
— А ты вообще тут при чем? — Толька отодвинул деву в сторону и навис над охреневшим с такого развития сюжета Валеркой. — Быстро и подробно рассказал, когда Витек решил проучить Мирослава Зайкова, с кем и зачем.
— Откуда ты... — а потом, сузив глаза на вздрогнувшую Аленку, хмыкнул, — м-да, вот точно все девки словесным поносом страдают, что не удержала в себе водичку? Когда — весной прошлого года, еще местами снег был, кто — все та же компания, вот только тогда ей не ты, Толян, заведовал, а Витек. На кой — а хер его знает, у Витька с Мирослава вообще крышу конкретно содрало, когда он узнал, что тот под мужиков ложится. И потом не было ничего такого, так пару раз шмякнули для проформы, а когда Витька предложил нам с Мишкой Зайку трахнуть, я ушел.
«Ничего такого...» — пронеслось в голове Тольки, а перед глазами снова была та подворотня, испуганный взгляд единственного полуоткрытого глаза Мирослава, и то, как он шугался при появлении Анатолия. Еще бы, ведь получается, его как раз и поимели тогда Толькины дружки, вернее, со слов Валерки, двое из них: Мишка и Витька.
— Как найти Витьку? В последний раз меня там какие-то братки чуть не прирезали, когда я к нему сунулся.
Валерка заржал, а потом выдавил сквозь слезы и, глянув на побледневшую Аленку, пояснил:
— А тут так ты ему не рассказала, и чего так?
— Я думала, Толя знает... — недоуменно промолвила Алена.
— И чего я должен знать? — Толька начал снова злиться, сжимая убойные кулаки.
— То, что Витька ты точно сейчас не найдешь и не достанешь! — истерично выдали вслух.
— Найду, — хрустнули кулаками.
— Разве что отправившись на тот свет, ты вообще где живешь? Вот точно не в нашем городе. Этой осенью Витька под охрененной дозой наркоты влетел на мотоцикле под фуру, его от асфальта отскребали целой бригадой. А если бы не влетел, сдох бы от передозировки, ибо в крови было столько наркоты, что врачи до последнего недоумевали, как он вообще мог вести мотоцикл. Все газеты пестрели, что старший сын губернатора наркоман, покончивший с жизнью.
Толька соображал быстро, если одна нить оборвалась, он подергает за другую:
— А Мишка?
Валерка с хмыком полез к себе в штаны и, достав мобильник, швырнул Тольке в руки.
— Дарю, там найдешь его телефоны, а координаты у него старые, выше на несколько этажей, если запамятовал, вот не думал, что ты тоже по пацанам стал, а ведь раньше ебал баб как нормальный мужик. В Аленку был влюблен как идиот, а я этим пользовался, кстати, милая, Толька твоего голубого дружка дубасил исключительно из-за меня. Я не был столь сильным, но зато ушлым, так что убивал сразу двух зайцев, сталкивая их лбами, чтобы отвлечь от тебя.
Анатолий было замахнулся ногой, чтобы пнуть в наглую драную рожу, но в его руку вцепилась злющая Аленка.
— Я сама разберусь, ступай давай и... извини, Толя, я и не знала, что ты был в меня влюблен, и то, что Зайку бил тоже из-за меня.
Валерка заржал, выдавая громко:
— Угу, привет сладкой кроличьей попке, на свадьбу пригласите, голубки.
— Ну ты и гнида, — Аленка, вытолкав упирающегося Тольку из квартиры, прикрыла за ним дверь. — И что я еще не знаю конкретного, что ты скрывал от меня?
— Ну что ты, милая, теперь знаешь абсолютно все и даже больше.
— Да пошел ты, засранец, выход знаешь где. Или думал я поверю в эту байку с твоей ненаглядной Кристиной, то знай, твой отец приезжал ко мне в роддом, пока я лежала после родов. Он мне предложил круглую сумму денег и принес заодно документы на эту квартиру — ты ж даже не почесался мне их отдать, взамен на то, чтобы я отказалась от тебя. Знаешь, я думала не брать ничего поначалу, а потом взяла, ребенок-то твой, так что это даже не мои деньги. Только, дура, себя корила за это, мол, продала свою любовь, но, знаешь, ты сегодня был верхом наглости и вранья. Твоя официальная жена беременна и от тебя, так что про то, что у нее другой мужчина — можешь петь кому угодно, но не мне.
Валерка вытер себе окровавленный рот рукавом, а после по стенке попытался подняться:
— Вот, черт, а у него до сих пор удар бронебойный и не скажешь по его поджарым мощам и откуда столько силы? Бля...
Он по стенке двинул к выходу, запинаясь на каждом полушаге, как его остановил голос Аленки:
— И да, если еще про Мира и Тольку трепать будешь, я твоей Кристине тут же письмецо накатаю, что ты с Витьком вдвоем имели виды на Зайку.
— Это вранье, мне никогда говнистые жопы геев не интересовали, не смей лезть в мою семью, — Валерка остановился у порога, зло взирая на решительно настроенную Аленку.
— Вранье, не спорю, но поверь мне, разворошить твой святой курятник хватит, а еще продублирую твоему отцу, намекнув, что сама бросила тебя, узнав твои виды на задницы милых мальчиков.
— Ну ты и с-с-сука, Аленка, хорошо, что я вовремя от тебя срулил, — прошипели сквозь зубы.
— Ага, замечательно, — заметила та и даже не вздрогнула от того, как хлопнули входной дверью.
В комнате запищал ее сынишка, все же взрослые своими разборками разбудили ребенка, и Аленка поспешила к нему, мудро решив всю ситуацию для раздумий оставить на следующий день.
***
Анатолий, как только оказался на лестничной площадке, сразу набрал Миху, бывший друг ему ответил сразу, с хмыком подтвердив, что он дома — мол, если так приспичило, что звонишь с Валеркиного телефона — заходи. А тому и оставалось лишь подняться на три этажа выше, дверь входная уже была открыта, правда хозяин квартиры в ней не маячил.
Нашелся Мишка на кухне, выпившим, а когда Толька опустился перед ним на стул налил и тому водки, щедро плеская в заляпанный стакан.
— По ком поминки?
— А то ты не знаешь, хотя уже несколько месяцев прошло, но если бы я ему тогда не сунул эту чертову наркоту — ничего бы не было, — Мишка не огрызался, просто, шатаясь, подошел к мойке и, сунув туда голову, включил холодную воду, фыркая и стряхивая вокруг себя брызги. — Ну, вот можно и поговорить, Толян, и да, я не удивлен, что ты тут. Видел тебя пару раз издалека с Аленкой, даже порадовался, может у вас все сложилось пучком, ты ж по ней всю свою сознательную жизнь сох, да Валерка разводил вас мастерски, он еще тот сукин-сын, мозговитый и хитрый. Ну что, он еще жив?
— Кто? — не понял этот пьяный бред Толька.
— Валерка...
— А что ему сделается, лишил только одного зуба.
— Хех, а ты добряк, впрочем, не мое дело, ну, и чего ты меня искал? Давай выкладывай, еще пару дней и я выхожу из запоя, у меня кончается отпуск, приглашают в загранку поработать в Лондоне, так что я скоро снова не буду в доступе ни для кого. Уж извини, реаль и занятость. Да, я женат на своей работе и она имеет меня по полной, так что я слушаю тебя, братан.
Мишка налил в чайник воды из-под крана, а после, поставив на плитку, зажег газ. Синее пламя лизнуло черный бок, стало даже как-то уютно на этой небольшой, в несколько шагов, кухоньке.
— Вообще-то, я пришел поговорить о Мирославе.
— М-м-м, о Зайке? Хех, и ты туда же, хотя, если отбросить Аленку и Валерку, то можно черте что подумать про вас с ним.
— А ты не думай, это вообще вредно, особенно когда бухаешь сутками, — Толька намахнул стакан, крякнул и даже зажевал каким-то бутербродом. — Просто скажи, что было прошлой весной одним незабвенным вечером.
— М-м-м, ты, как всегда, прямолинейный, за это тебя Витек и ненавидел, а я всегда уважал. Извини, когда ты вернулся из армии и мне звякнул, Витька слышал наш с тобой разговор. Ну, он мне сразу поставил условия — выбирай или Толька, или я. Ну, вот я и выбрал, еще подумал, может тебя куда подставит от злости, он в последний свой год вообще неуправляемый был. Ты-то с головой всегда дружил, невзирая на все чокнутые замашки, а Витек, м-да... Да что уж теперь говорить. И что про Зайку тебе рассказать? Что Валерка набрехал, хотя с него станется, он, когда свой зад пытается сберечь, родную мать продаст или стравит кого угодно, — но видя, что Толька молча ждет, продолжил: — А ничего особого не было, у Витька тогда крышу сорвало. Он сначала подбил нас на то, чтобы Зайку прижать, так попугать и не более того, а потом Витька понесло и он предложил нам его по кругу пустить, трахнуть в задницу, чтобы, цитирую: «Доставить гею приятное, мол, все одноклассники — старые знакомые, а по дружбе чего не сделаешь для хорошего человека!». Тогда Валерка и Витька были под хорошим градусом, а на меня так спиртное не действует, ты же в курсе — ну вот, во всяком случае, помутнения в голове не бывает. Ну, я их от Зайки оттолкнул, тому мотнул головой, тикай пока можешь. И пока Мирослав отползал, пытался их вразумить, мне никогда не перло измывание над человеком, тем более группой. Даже ты Зайку колошматил один на один, а тут Валерка ему выламывал руки, Витька же бил. А когда я сунулся к Витьке оттащить, видя, что Мир уже на ногах не стоит, и мне прилетело не слабо, еще и геем обозвали до кучи. Витек, когда не в себе, вообще зверь отмороженный. Ну, а тут у Валерки что-то щелкнуло, и он тут же мотанул от нас в сторону, Витька же налетел снова на меня, жахнул так, что я по стенке гаражной съехал, вырубаясь, а когда пришел в себя, никого уже не было. Так что, думаю, Зайка все же от Витька утек... времени у него хоть немного, но было.
— И что дальше, проверять не стал? — хмыкнул Толька, сопоставляя рассказы всех участников драмы. То, что Мишка не врал — он и так знал, тот никогда этим не отличался, мог промолчать и недоговорить, но не врать.
— Так темень уже была, у меня разбитая голова, кровь за шиворот капает, да и жопа примерзла к асфальту, вот я и утопал домой. Потом еще блевал где-то рядом с подъездом, видно сотрясение все же получил, а что?
То, что Мир от Витьки не смог отползти в тот вечер, и каким его он нашел, Толька Мишке рассказывать не стал. Свернул все повествование на наркоту, что якобы подсунул Мишка Витьку.
— Да Витька после этой истории с Зайкой вообще унесло в голубую даль, я знаю, он пару раз мальчиков снимал, на наркотики подсел. А в тот день у него ломка была, я их спрятал, ну... в общем, мы подрались и я психанул — мол, подавись ты, только мозги больше не еби, и кинул ему их в харю, а сам утопал домой, задрало все... А позже уже на следующий день узнал, как он на мотоцикле... обколотый в полный улет... жесть...
Чайник засвистел призывно, и Мишка, обжигаясь выплескиваемым кипятком из широкого носика, ливанул тот в большую кружку, высыпая туда чуть ли не полпачки пряно пахнущей бергамотом заварки.
— Ты не думай, я в порядке, не так бы — так этак Витек бы себя угробил, я как бы мозгами понимаю, но та сцена с этой наркотой так и стоит у меня перед глазами, лучше бы я его тогда избил до полусмерти... хотя... пришел бы он в себя, и что? Наширялся и все равно закончилось бы плачевно, так что не переживай.
Толька встал и, подойдя к Мишке, хлопнул по плечу:
— Я не переживаю, да и ты себя не вини — он сам искал смерти.
— Хех, это точно — верно подмечено. Я знаю... Зайка укатил в Германию, Аленка как-то сказала, она с его мамой в хороших отношениях, все же подруга детства, в общем, я рад за него, что он срулил от своего прошлого. Ну, так что, с Аленкой у тебя срослось?
— Не-а, но я как бы и не горю желанием срастаться с ней, — хмыкнул Толька и, пожав протянутую руку, добавил, — созвонимся как-нибудь, ага?
— Почему и нет, можно и позависать с достойными телочками, — Мишка отхлебнул прямо из кружки с заваркой, сплевывая особо крупные куски на пол и предлагая щедро Тольке, — будешь?
— Не, я пас, бывай.
— Ага, и ты тоже не сохни, программист, — хмыкнули уходящему в спину.
Толька, выйдя из подъезда, застал матерящегося на скамейке злющего Валерку.
— О, это ты, дай мне мой телефон на минутку, я того-этого... своей бабе позвоню, чтобы забрала, машина сломалась.
И Толька дал, впечатывая до хруста мобильный в смазливую харю.
— За фто? — прошамкали разбитыми зубами.
— За то, что держал Зайку за руки, когда Витька его избивал.
— Вот же ж, сука Мифа, бля, ты мне еще зуб выбил, скофина... все вы пидеры и пидерами погоняефе, кхе-кхе, надо было и Миху в той подворотне отделафь, да Витька пожалел по старой друфбе, добрая дуфа...
Толька еще раз замахнулся, а потом, брезгливо сплюнув на асфальт, потопал прочь, Зайке сейчас это было явно не нужно. И правы его мать, тетя Зоя и Мишка, нечего метать бисер перед свиньями, надо было сруливать Мирославу из страны сразу, как закончил школу, а лучше еще в девятом классе до всех этих чокнутых событий с недо-другом.
***
Жизнь на то и жизнь — все идет своим чередом и постепенно заскоки реальности сглаживаются выравниваясь в плавный повседневный ход, чуть стуча колесами на стыках мироздания. Зайка так и не объявился, хотя Толька все же ждал, вдруг приедет навестить хотя бы мать на праздники. Иногда он видел, как гуляет Аленка с коляской, и ее часто сопровождала задумчивая женщина.
«Мать», — подумал Толька, отмечая схожесть по чертам агукающих над резвым пацаном суетящихся женщин.
Однажды он даже подходил к Аленке, когда та прогуливалась в одиночестве, но разговор не вязался. Хотя то, что Аленка дала поворот Валерке, и радовало. Но как только Аленка заговорила о Зайке, Толька тут же сослался на занятость и откровенно сбежал, свинтив от въедчивой девы подальше. Нет, он был еще не готов говорить с кем-то о Мирославе. У него, и правда, была куча собственных проблем, пришлось подналечь, чтобы выправить все свои косяки и закрыть накопленные прогулы, время бежало быстро и неумолимо.
Учеба, подработка, родители...
Упертая Ирка решила поступать в универ их города, послав всех и вся вместе с великой Москвой. Так что ему добавилась головная боль, девица без опеки матери и пресса отца тут же загуляла, сначала закрутив роман с одним пацаном, потом с другим, третий был вообще похож не то на хиппи, не то на бича, но Ирка взвизгивала только при его появлении и хрипло-прокуренного баса.
Толька же читать нотации гуляющей девице был не намерен и, в очередной раз послав родителей буквально на три буквы, выдал — вам надо, вы и пасите, а у меня диплом, бля, и государственный экзамен. На это непростое для него экзаменационное время к ним приехала мать, тут уж взвыла Ирка, сбежав из дома к своему патлатому, со слов матери, парню. В общем, все катилось мимо Тольки, ему хватало учебы по самые загривки, а остальное просто не ебло.
Диплом он-таки защитил, нет, конечно не с отличием, но и неплохо, да и госы все прошел без троек. Теперь был следующий этап его жизни — поиск работы.
Он вычитывал газеты вдоль и поперек, штудировал интернет, и чем дальше — тем сильнее матерился, даже на биржу труда сходил. Да просто замечательно, что он уже прошел армию, но везде требовались специалисты возраста от двадцати пяти и с не менее тремя годами опыта работы. И если по возрасту он вписывался без проблем, то вот с практической стороной был существенный прокол. Никому не нужен оказался специалист, токмо слезший со студенческой скамьи, даже армейский опыт не впечатлял. А один из работодателей вообще ехидно намекнул, мол, обратись в военные структуры, наверняка оторвут для себя любимых с руками и ногами.
И опять помог уже вышедший на пенсию лысеющий участковый, конечно, работать системщиком это не программки писать, но с чего-то начинать было необходимо. Отец, посмотрев зарплату сына, заумно выдал по поводу наличия мозгов, удачи и тунеядства. Мол, не за этим он деньги вкладывал в своего первенца, чтобы он горбатился за такие копейки. А тут еще и сестренка нарисовалась после двух месяцев вкалывания Тольки на той задрыпанной работе, причем все с тем же не то эмо, не то хипи, оказывается теперь их турнули уже родители парня за пьянки, гулянки и прочие групповые дебоши.
Тольку не пустили в дом, крикнув из-за закрытой двери через звуки громкого траха и стонов, чтобы он погулял часика два. Ирка отрывалась опять по полной, и тому ничего не оставалось, как жахнуть по укрепленной металлической двери своим ботинком и под гул последней спуститься во двор. Сам виноват, не забрал дубликат ключей в свое время у сестры.
Почему он выбрал лавку не у своего подъезда, а у Зайкиного, Толька не задумывался, просто рухнул упертой задницей и тупо уставился в выщерблены асфальта, рассматривая с непробиваемым лицом топающие мимо него разномастные ноги. Вот эти на шпильках процокали мимо вихляющей походкой, вот та пара расхлябанных кроссовок протопала в соседний подъезд, из этого же выскользнули несколько мелких, и те, что были в лакированных сандалетах, остановились перед ним и вкрадчиво спросили:
— Дядя, вам плохо?
Толька глянул на задорного пацана, сзади которого стояло еще двое.
— Нет, мне хорошо, — выдавил из себя Анатолий, пытаясь улыбнуться, видно вышло совсем жалко, так как ребенок вытащил из глубокого кармана мятый леденец в затасканной обертке и, протянув тому, попросил:
— Дядя, не грусти, все будет отлично.
А после убежал к зовущим его другим мальчишкам, напоминая Тольке его прошлое детство. Как же их изменила жизни, где-то побила, где-то раскрасила совершенно иными полинялыми красками, а кого-то уже прибрала, определяя на тот свет. Анатолий смотрел на мятую конфету, крутя ее в руках и тупо улыбался, вспоминая былое время, когда вчетвером дружной ватагой разносили двор, дергали девчонок за косицы, показывали языки надутой и вечно недовольной Аленке, а еще зажимали Зайку, вернее отвешивал тумаки Миру он один.
Если бы Тольку спросили сейчас, кого он ненавидит больше всего, он бы, не задумываясь, ответил правдиво и честно — себя. Так как в этой истории именно он был тем самым непробиваемым недальновидным ублюдком, да вот только эта ненависть не вела не к чему — уж Зайка бы ее точно не оценил. Анатолий это прекрасно понимал, как и то, что это разрушительное чувство нерационально и глупо по определению, тем более к самому себе — сам же накосячил — самому и расхлебывать.
Чужие ноги спешили мимо него: мужские, женские, детские, Толька и не думал, что у них настоящий проходной двор, как перед его носом остановилась пара в дорогих мужских чуть потертых туфлях. Даже потертость была сделана по последней моде, да и видно было сразу, что обувь сшита, как минимум, на заказ или куплена в недешёвом бутике навороченных брендов и явно не в их задрючинске.
Толька сначала просто тупо рассматривал швы на ботинках, шнурки, просто их было куда занимательнее изучать, чем мятый фантик липкой конфеты, позже глаза поднялись выше по серебристому стальному костюму стройной фигуры, зацепились немного на бежевой рубашке с расстёгнутым воротом и без галстука, лизнули полы приталенного пиджака.
«Крутой перец из золотой молодежи, мать его, столицы нашей родины, как минимум. Уж больно ладно пиджак сидит на холеном теле», — то, что тело было холеным, говорили даже ухоженные ногти тонких пальцев, которые не обгрызались зубами, когда образовывались заусеницы. Тут был настоящий маникюр, да и часы, что блеснули на запястье, выдавали в обладателе весьма тонкого ценителя прекрасного.
Толька скользнул взглядом по тонкой шее со слабовыраженным кадыком и застрял намертво на браво улыбающемся рте... большом рте... с четко очерченными, чуть пухловатыми губами. Осознавание, кто стоит перед ним, приходило толчками, зато глаза сделали сразу скачок и наткнулись на лучистые серые с характерным лукавым прищуром.
— Зай... ка... — поперхнулся Толька, но стоящего это не смутило, — здравствуй, Мирослав.
— Привет, Анатолий, смотрю, загораешь на нашей судьбоносной скамейке.
— Ты как тут? Я думал, ты больше вообще не вернешься... — Толька не отрывался от этих смеющихся глаз ни на секунду, которые, казалось, знают про него практически все.
— Да вот приехал на похороны... м-м-м... скажем... далекой такой, предалекой родственницы, к примеру, троюродной тети...
Толька оскалился, понимая, что врать Зайка так же не умеет, как и Мишка.
— Ты еще скажи четвероюродного дяди.
— Как скажешь, можно и дяди, если вообще такое возможно. Я, пока учился у нас на инъязе, наблюдал следующую картину, как один из моих одногруппников — ушлый тип, перехоронил всех дядь и теть, пока педагоги не догадались, что он врет всем с три короба и увиливает от учебного процесса.
— А если серьезно? — Толька, смотря на эту безумную улыбку, которую не смогли стереть никакие жизненные обстоятельства Мирослава, и сам начал неосознанно улыбаться, и не так, как раньше, а открыто и счастливо.
— А если честно, я в нашу фирму ищу хорошего программиста, у тебя на примете случайно никого нет? — ехидно спросили у сидящего на скамейке.
— Нет, лишь один без должной практики и мохнатой лапы, — посерьезнел Толька.
— Ну, практику мы тебе организуем, плакать еще будешь, что совсем заездили. Да и мохнатую лапу тоже, чем, к примеру, не моя — заверяю, лохматее некуда.
— Я языка не знаю.
— Научим.
— Да, и если честно, в загранке с чего начинать даже не вкуриваю.
— Подскажем, слушай, снова упираешься, даже не попробовав? Вот чего ты, Толька, теряешь, принимая мое предложение, и чего так боишься? — Зайка сложил ухоженные руки кренделем спереди и вперился смеющимися глазами в опешившего Тольку. Сценарий снова повторялся и его опять брали на слабо.
Анатолий вмиг подорвался, грозно шипя:
— Я уже один раз повелся, а потом один засранец, получив, что хотел, срулил в загранку, даже не попрощавшись.
— Не злись и не разводи сцен на людях, тут старушки не хуже разведчиков, и каждая, как минимум, Штирлиц в юбке, пойдем ко мне и все обсудим, или лучше к тебе?
Толька с такого опешил и надулся еще сильнее, вспоминая про ебущуюся Ирку и так и недопитый зайкин коньяк в холодильнике, впрочем, последний мог и не выжить сегодня, как только зажигающая молодежь доберется до пустого холодильника, но теперь это уже было не важно.
— К тебе, разве что твоя мать меня на дух не переносит.
— Не переносила, пока я ее сегодня не просветил, что именно ты ухаживал за мной, когда нашел изнасилованного в подворотне. Кстати, она много о тебе знает, даже то, что ты долго искал работу по профилю и еле нашел через нашего ушедшего на пенсию участкового. М-да, городок у нас круглый, как колобок — все обо всем и про всех в курсе, — Мир говорил об этом спокойно, хотя Толька увидел, как дрогнули его руки от тяжких воспоминаний.
— Прости, я не урыл за это Витька, его урыла сама жизнь.
— Значит, ты все же узнал, интересно как, ведь свидетелей точно не было. Я все прекрасно помню.
— Сложил рассказы Валерки и Мишки и сделал выводы. Теперь понимаю, как ты напугался, встретив там меня... они же были моими друзьями, а ты от них только пострадал, — выдавил из себя Анатолий.
— Пострадал по большей части от Вити и косвенно от Валеры, Мишка даже пытался меня защитить, но ему Витька вломил не меньше, чем мне — он же здоров бугай... был...
Неловкое молчание было недолгим, Зайка протянул Тольке руку и тот, ее сжимая, поднялся со скамейки.
— Я смотрю, ты сладкое стал любить, — усмехнулись вновь на подтаявший от рук леденец в другой руке.
— Не... пацан угостил, видно рожа у меня была не самой сладкой.
Рукопожатие неловко распалось, бабульки во всю бдили на соседней лавке, громко перешептываясь в их сторону.
— Наверно думают, что я тебя убивать повел, — безрадостно буркнул Толька, топая за ровной спиной Мирослава.
— Ну, во-первых, не ты, а я...
В темноте подъезда Тольку дернули в сторону закутка, где раньше ставили при несостоявшемся социализме коляски, трехколесные велосипеды и детские машинки с педалями, и, вжав в себя, доверчиво положили голову на плечо. Мирослав казалось стал еще выше Тольки или последнему это лишь виделось.
— Знаешь, я тебя не смог забыть.
— Поверь, я тебя тоже, каждый вечер вспоминал витиеватым матом, особенно по первости, когда ты срулил.
Зайка засмеялся, а потом потёрся носом о шею Анатолия, но тот продолжал ворчать, не останавливаясь.
— Ну что, убивать-то будешь, раз повел?
— Не-а, я ж тебя на работу нанимаю.
— М-да, резона нет, хотя, слушай, контора-то где твоя?
— В Берлине, и не совсем моя, а моего отца и его лучшего друга, там, кстати, много бывших русских немцев, так что язык родной не забудешь.
— В Берлине, тогда я точно пас, — начал рядиться наигранно Толька, — там снять квартиру по дешевке наверняка невозможно, вся моя зарплата в евро будет уходить в эту бездонную яму.
— Не бухти, у нас цивильная компания и предоставляет своим работникам жилплощадь, тем более вот тебе это будет точно совершенно бесплатно, это я тебе обещаю как приближенный человек к руководству, — Зайка задрал властно голову Тольке и накрыл его губы своими, а когда ему приоткрыли рот, жадно углубил поцелуй, стукаясь неумело зубами, приноравливаясь и охренительно мыча на то, как Анатолий, перехватив инициативу... повел. А после, через некоторое время с сожалением отпадая от жарко отвечающего ему парня. — Мать дома, она хоть и знает, что я гей, но нормально при ней ни обнять тебя, ни поцеловать.
— Кстати, ты и целоваться-то толком не умеешь, впрочем как и сосать член. Но самое страшное в том, что я к своему ужасу до сих пор помню твой кошмарный минет, а вот виртуозно исполненные проститутками — ни одного.
Зайка заржал, жамкая Тольку тонкими, но сильными пальцами.
— Научишь, время будет, ведь жить придется на моей жилплощади.
Толька завис, а после, отодвинув Зайку от себя, сощурил в полутьме подъезда едкие глаза до щелей, отступая от расшалившегося Мирослава.
— И в чем подвох?
— Ты разве еще не заметил? Боже, да ты, и правда, тугодум, Толька! С прямыми, как рельса, мозгами, впрочем, ты меня всегда этим привлекал и выбешивал одновременно, а как говорят обыватели — от ненависти до любви один шаг. И он мною пройден, правда я для этого до хрена потратил времени на раздумывания и взвешивания всех «за» и «против», так что ответ лишь за тобой, Анатолий, вот весь и подвох, если честно. Ну так что, решишься сделать этот шаг, м-м-м?.. — склонили игриво взлохмаченную голову на бок.
Толька же не ответил ничего своему Зайке, а просто шагнул к нему навстречу и теперь эти объятья были обоюдно желанными.
Конец
Примечания:
Замечательные иллюстрации-коллажи от Al Ricente.
Вариант №1:
https://my.mail.ru/mail/alricente/photo/9/25.html
https://content.foto.my.mail.ru/mail/alricente/9/h-25.jpg
Вариант №2:
https://my.mail.ru/mail/alricente/photo/9/26.html
https://content.foto.my.mail.ru/mail/alricente/9/h-26.jpg
