Прозрачные наброски

«Совсем я стар стал, отец Алексий, ты уж, как крестный, пригляди за Михаилом. Дурачок он не дурачок, а добрая душа, безотказная. Эх, и дура была моя дочка Наташка, спилась совсем, вот и померла молодой — почки не выдержали, и Мишку нагуляла по пьяни своей. Все остальные внучки-то у меня пристроены, семьи имеют. А этот хоть и неприкаянный, но свой, деревенский. Здесь родился, как и я, здесь и помереть должен». Этот разговор отец Алексий запомнил на всю жизнь и он периодически всплывал у него в голове ярким пламенем, и когда он снимал пинками с распластанного, стонущего от страсти Мишки одного из братьев Степиных, или когда гнал приезжих от зашуганного, избитого парня, одетого в ситцевый сарафан, красовавшегося поверх обычных мужских порток и мятой футболки. Вспоминал и матерился, хотя это было богохульством и не по его принятому сану. Не был Мишка блаженным и это было одновременно и хорошо и плохо. Ну, дурачок в чем-то, а в чем-то умнее других... плохо говорил — это да. Мамка его, когда в утробе носила, не просыхала совсем, но читал и писать умел — дед вовремя научил, а еще считать любил. Пойдет мимо забора, пока все планки не пересчитает, не успокоится. А еще добрым безмерно, сильным и трудолюбивым, если надо чем-то кому помочь — безотказным, сам придет, даже попросить не успеешь, и все сделает, рукастым. Братья Степины давно Мишку пасли, но силой не брали, пока сам не попросил, так как лет до двадцати тот и не интересовался совсем сексом. Хотя сколько раз видел, как девок на покосах или во время жатвы пацаны на природе зажимали. Порой даже спрашивал на своем ломанном языке зачем девушек обижаете. Парни с него только хохотали «Мол, станешь девкой — сам поймешь!» — но кроме ерничества и беззлобных подколок дурачка не трогали. Все это видно откладывалось у Михаила в голове постепенно. И вот как-то раз в воскресный день он надел платье своей покойной матери, поверху напялил, прямо на рубаху и штаны, и отправился гулять по селу. Дети были рады, хохотали, дергали Мишку за подол, кричали во всю глотку: «У нас новая Маня появилась! Красавица!». Мишка рдел щеками, скашивал в пылящую тропинку свои круглые глазищи и потаенно ждал, что же будет дальше. — Вот же ж, точно Маня-Ваня, — Василий, что был старшим среди братьев Степиных, женатым и уже давно самостоятельным, с интересом оценил стройную фигурку Мишки, его отросшие соломенные волосы, которые тот неуклюже попытался собрать вместе и сделать нечто похожее на косу, и даже то, что его слова тому понравились: — Да и красива, не поспоришь, венка только на голове не хватает и бус. Дети тут же потащили смущенного Мишку на не скошенный еще луг собирать цветы для венка, со всей ответственностью раздумывая, а из чего можно сделать нитку бус. — Василий, ты того, что ли, ебанулся? — хмыкнул подошедший к нему дружбан Сергей, провожавший нездоровым взглядом развеселую толпу ребятни. — Он ведь так и будет считать себя бабой. — Да пусть парень радуется. Много ли у него счастья, у сироты? — а после сузил глаза на кровожадную морду Сереги. — И смотри, что сделаешь с Маней-Ваней, не посмотрю, что друг — урою. — А не боишься, что я твоей Машке скажу, как ты на парня в платье течешь? — сказали не менее ехидно. — А ты скажи, мне этот брак вообще навязали, или думаешь, я не знаю, что первый сын у Машки от тебя? Как бы не так, я видел несколько раз, как ты ее на сеновалах раскатывал. Что, дева приданным не вышла или против отца испугался пойти? — выдал едко Василий зарвавшемуся Сергею. — А может ты сам не можешь простить Машку за то, что до сих пор она по мне сохнет? — укусили ответно и, схватив за грудки, получили под дых. — Я предупредил, руки не распускай, — Васька в легкую смял хватку Сереги и, завернув резко руку за спину, дошипел во вспыхнувшее от стыда за свою слабость ухо. — И потом, моя мамка любит Мишку и жалеет, все время кормит. Так что запомни, если что — прибью, в землю живьем закопаю. Меж тем Мишка восседал на полянке, сложив ноги кренделем под неумело разглаженной мятой юбкой, и цвел своей лучезарной улыбкой старающимся детишкам. Девочки вовсю заплетали его густые волосы в замысловатые косички, вплетая в них полевые цветы, пацаны, притащив кору и ветки с палочками, просили соорудить корабль. Все знали, что лучше Мишки никто в деревне не мог сделать из подручного материала корабль или летучего змея, а еще самолет или выстругать деревянного коня с гривой. Даже нитку нашли, но за неимением достаточного материала для бусин, всей дружной компанией решили ее пустить на оснащение судна. — Маня-Ваня-то снова с ребятней вошкается, хорошо пока время свободное имеется, хоть и немного, есть когда пацану отдохнуть и наиграться, — тетя Нюра, мать Васьки и Петьки, мыла во дворе у колодца посуду. Кличка, данная Василием, прикипела к Мишке намертво за несколько дней, облетев их небольшую деревеньку со скоростью лесного пожара. — Зря ты, Нюрка, его привечаешь, — бурчала ее дородная соседка через забор, — Петька-то твой начал к Мане-Ване приставать как к девке. Ладно хоть Васька женат и детишек уже трое, там Машка не даст ему в сторону этого уродливого смотреть, а ведь мелкий твой скоро в армию пойдет. — Ну как же, сиротка же, да и отец Алексий просил присмотреть, соседи все ж таки. Жаль, старик Ерема не зажился на этом свете — тяжело Мишке одному и родне он своей на фиг не сдался. Совсем плитой пользоваться не умеет — боится огня, хотя все остальное по хозяйству исправно делает. Да и скотину бить не умеет, даже курице голову свернуть рука у него не поднимается или топором по шее тюкнуть, наш батя за него это делает. А то, что Петька к нему лезет — дурость все это, баловство. Вот в армию пойдет, там из него дурь быстро всю выбьют. А у Васьки все не так просто, тебе ли, трещетке-сороке, не знать. — Хех, как бы ты, Нюра, потом не пожалела, вот приведет к тебе меньшой Маню-Ваню в дом, будет тебе еще одна дочурка и срам на всю деревню, — едко выдавала та. — Ты лучше за своим Серегой смотри, если еще раз Машка под твоего сынка ляжет, мой может и убить, прости Господи, тем же топором зарубит или на вилы вздернет, — закрестилась другая, а потом ехидно добила. — Что, Машка твоему узурпатору не подошла как сноха? И на Надьке Петрушиной вы, как планировали, не смогли своего оглоеда женить. Самим-то не стыдно, что ваш к нашей Машке бегает по ночам, или думаешь я слепая? Женщины смахнулись грозно взглядами, встали, как две раздувшиеся гусыни в боевую позицию, вытерев ладони о передники, демонстративно подперев бока руками, и быть склочной драке, как во двор заглянул улыбающийся Мишка. — Те-е-етя Ню-юра, — говорил парень немного с напевом, так он меньше заикался и нервничал, — я-я-я-я при-и-и-ишел ва-а-ам дров на-а-а-аколоть. — Да ты мой, родненький, конечно наколи и воду наноси, если не тяжело, — женщина тут же забыла свою соперницу, буркнув себе под нос: — Шла бы ты к себе, Глаша, пока я тебе космы не повыдергивала. Да за своим сыном единственным смотрела, а лучше бы еще пару родила от своего Родиона. Глядишь не было бы времени в чужое застиранное белье нос свой совать прыщавый. Моложавая тетка Глаша, только фыркнув и крутя крутой кормой, победно удалилась. — Те-е-е-етя Ню-ю-юра, Петя-я-я-я тво-о-о-ой сно-о-о-ова ко мне ле-е-е-езе-ет, но-о-о-о-о я не да-а-аю, он мне не по се-е-ердцу, — Маня-Ваня лихо раскалывал дровишки одним ударом топора, при всей своей миловидной внешности, тонкой кости и непохожести на других, Бог его силой не обделил. Нюрка только хмыкнула про себя, так как прекрасно видела огромный синяк на пол-лица у своего младшенького, и когда поинтересовалась откуда, тот лихо замял, мол, подрался в драке с деревенскими, а что не поделили, не твоего, мать, бабьего дела. — Я-я-я-я, его сту-у-укнул, про-о-ости ме-е-еня-я-я, не хо-о-отел, — Мишка, вогнав топор в следующую чурку, стал помогать собирать полешки в ситцевый свой подол, смотрелось на нем все это хотя и комично, но в чем-то даже мило. — Ничего, сам виноват, ты в следующий раз, если полезет, не жалей, защищай себя, — провела тетя Нюра по мягким волосам Миши и вспомнила с тяжестью на душе о младшей дочери деда Еремы шальной Наталье, поблядушкой та была знатной и красивой стервью. Никак старик не мог за ней углядеть, даже к ее Никитке та приставала, и женщина предполагала, что муж с этой шалавой ей не раз изменял. Иногда Мишка напоминал ей Никитку в юности, хотя своей красотой пошел в покойную мать. — У ме-е-е-еня кра-а-асивый са-а-арафа-а-ан? Это ба-а-а-абушки-и-ин, на нем узо-о-о-оры кра-а-асными пету-у-у-ухами... — расправили полотно пестрого платья, как маленькая девочка перед взрослыми. — Красивый, — тяжко вздохнула женщина и совсем оторопела от Мишкиных слов. — Хо-о-оро-о-ошо если Ва-а-а-асе понрави-и-и-ится... Слова этой придурочной Глаши сбывались как по нотам, но чувствовала Нюра вину за смерть Натальи, видела она, как та пьяная к реке спускалась по осени. Разжарило деву изрядно, а после этих купаний она и слегла, прибрал Бог. Врачи поставили воспаление почек и цирроз печени на начальной стадии. В общем, не зажилась распутная красотка. И теперь перед ней пунцовел щеками Мишка, так похожий на ушедшую Наташку, смотря на нее полными доверия глазами любимого мужа Никиты. Васька зашел к матери вечером после бесконечных покосов, отец отбрехался, что, мол, к Вороненым заглянет, и так было понятно, бражку пошел с друганом пить. А вот самому ни спиртного не хотелось, ни к Машке. Да, близнецы были от него, сразу видно чья колодка, от этого, что старший — Серегин, стало еще яснее. Все деревня грела уши на их любовном треугольнике и потешалась, и ладно бы Машка была ему верна после свадьбы, где там. Сергею он уже навалял и не раз, когда заставал со своей женой в укромных местах, даже говорить с ними пытался, вразумляя обоих — мол, если любите, давайте разойдемся полюбовно. Машка к тебе пойдет, только своих сыновей заберу себе, так как прекрасно видел, как Серега заигрывал со старшим и при этом брезгливо зыркал на близняшек. Но видно Машку устраивала такая свара и положение — гулящей, она и под Ваську готова была прыгнуть, если так надо. Да вот в последнее время ее официальный муж как-то резко охладел. Да еще этот блаженный начал платья таскать на себе, ну не глухая она конечно была, да и Серега такое о Ваське трепанул на весь их дружный колхоз, что вообще не в одни ворота не влазило. Мишка играл с мелкой Галей в дочки-матери, заливисто смеялся, когда сестренка Васьки и Петьки ругалась наигранным голоском, показывая какая у нее грозная кукла. — Галка, привет. Мать где? Василий отпил холодной воды из кувшина и, вытершись рушником, посмотрел на Мишку. Тот аппетитно покраснел, как девица, дергая себя за небольшую косицу. — Так за отцом пошла, он же, если наклюкается, завтра на покос выйти не сможет, а сено ворошить надо, — сказала та заумно не по возрасту, повторяя слова взрослых, — а за мной Мишка приглядывает, с ним всегда играть весело. — Миш, спасибо, я с сестрой останусь, родителей подожду. Ты иди к себе, отдыхай, — и сестре, — мать вас кормила? — Ага, пирогом, сказала Мишке взять кусок с собой, — девочка подскочила и, откинув край полотна, что накрывал пирог, показала нарезанные доли. — Ну и ладно, — Васька два, что покрупнее, завернул в домотканое полотенце и протянул к вставшему на ноги Мишке, — держи, давай провожу до крыльца. — Не-е-е-е на-а-адо-о, бли-и-изко же-е-е-е, — пролепетал тот, забирая гостинец к себе, прижимая его к тощей груди. — Ничего, Галка, не испужаешься одна? — спросили у сестрёнки и, приобняв Мишку за плечи, повернули к двери. — Не-а, но ты это... по-быстрому, — заявила та с легким женским гонором. — Конечно, я щас, — уводя с собой дрожащего Мишку. Путь, и правда, был короче некуда, выйти из калитки, пройдя чуть наискосок через поселковскую улицу, войти в другую. Дом деда Еремы стоял напротив их, но почему-то Ваське так захотелось. — Ты это, Петьке правильно вломил. Новости по деревне разносились быстро и то, что касалось Мани-Вани, в первую очередь. Вообще надо отдать должное, люди были к деревенскому дурочку добрыми, правда почесать языками да поржать над незатейливым глупеньким парнишкой — конечно как само собой разумеющееся, развлекуха еще та. Но не более того, свой как никак Маня-Ваня — доморощенный, хоть и ненормальный, но их деревенский родненький. — Он це-е-елова-а-а-аться са-а-а-ам по-о-о-олез, — протянули под боком, алея щеками, Васькина рука жгла плечи и расставаться с провожатым не хотелось. — Вот засранец, он тебя не обидел? — Мишку завели в скрипнувшую калитку и подвели к крыльцу. — Не-е-ет, у не-е-е-ег-го ру-ук-ки дро-о-ож-жа-а-али, — еле пробормотали в ответ, запинаясь не к месту в словах, и вздрогнули сами, когда мощная жаркая ладонь, отпустив плечо, скользнув вниз, накрыла трясущиеся пальцы. — Как у тебя сейчас, да? — Ваське не надо было объяснять, что деревенский дурочок влюблен в него, как мартовская кошка, все же опыта у него было достаточно, с лихвой. Да и те взгляды, что Мишка всегда бросал на него чуть ли не со своего раннего детства, всегда были нежными и открытыми, и только недавно стали жаркими и зазывными. А после Мишка надел на себя платье и стал на всю деревню Маней-Ваней. — Д-да-а-а-а-а, — выдавили еле из себя, ойкая, и задохнулись от жаркого поцелуя. Васька целовался жадно, но в тоже время нежно, не напирал, но и отступить не давал, он осторожно вжал Мишку спиной в ствол плакучей березы, что росла прямо у крыльца и длинными густыми ветвями закрыла целующуюся пару... а позже с сожалением отпустил. От Мишки пахло пирогом, который они благополучно расплющили между собой, а еще молоком и чем-то сладким, приятным. — Если не понравилось, скажи, больше не пристану, — выпавшие из косицы русые волосы нежно собрали, чуть оглаживая совершенно безволосое лицо. Даже щетины у парня нет, а ведь уже возраст ей появиться. Кожа была нежной, как у девицы, и то, как щекой прильнули к ласкающим пальцем, сказало о многом. — Я-я-я-я лю-ю-юб-бл-лю-ю-ю-ю те-е-еб-бя-я-я-я... — Мишка еле выдавил из себя, сильно запинаясь и волнуясь. — Я знаю, беги домой и ничего не бойся. Завтра на покос приходи, поможешь сено ворошить. Придешь? Миша отчаянно закивал головой, чуть от усердия не боднул Васькин подбородок, а потом, доверчиво прижавшись к молодому мужчине, запел снова ровно, спокойно: — При-и-и-иду, при-и-и-иду, при-и-и-и-иду... Белое ситцевое платье в зазывной синий горошек маячило на самом верху стога. — Мишка, слезай! Шею сломаешь! — крикнул Никита, отбивая умело звенящую косу. Накосили они с трех утра вдвоем с Васькой, просто заглядение, трава зрелая, спелая, семена новые сбросила вовремя и высохнет быстро. Солнце подползало к полудню, надо было скошенное перетрясти, да к вечеру в копны собрать. Старое Петька с Мишкой в четыре руки уже все переворошили и в стог сгребли, на который дурачок и решил залезть, пока старшие мужики отдыхали от праведного утреннего труда. Никита только отошел от прикорнувшего на солнце Василия, косы решил убрать от греха подальше от резвившейся неуемной молодежи, дабы те не напоролись на них ногами и, завернув за стожок, узрел интересное действо. Петька пытался за руку подтащить к себе поближе упирающегося и непокорно мычавшего Мишку, что-то шепча ему жаркой скороговоркой. При появлении Никитки оба замерли, вспыхнув ушами, а Мишка, изловчившись, пихнул Петьку в стог, а сам отбежал за другой на безопасное расстояние. — Ты чего это творишь, м? — Петьку поймали за красное ухо и, вытащив из сена, крутанув со всей силы до яркой багровости, поддали коленом под упертый зад, уже ткнув в сушенную траву орущей мордой. — Еще раз увижу, выпорю вожжами, салага. Правильно он решил косы убрать, еще надо и вилы захватить, наклонился за ними и, собрав все в кучу, унес под деревья, закурил папироску и так, медленно пуская дым колечками, вернулся к проснувшемуся Василию. Мишка при этом собирал букет недалеко от них из желтеющего зверобоя и пахучей душицы. Петька сычом сидел, подперев один из стогов, и хмуро посматривал то на своего курящего батю, то на раскладывающего на беленом полотенце еду Ваську, то украдкой кидал взор в сторону мельтешащего на крае поляны синего горошка. — Чет по селу слухи поползли, что у меня оба сына на Маню-Ваню виды имеют. Одному мелкому только что ухо открутил и под зад поддал, а что со старшим делать? — Никита опустился рядом с Василием, демонстративно покряхтывая, потушил папироску о сапог. — То-то Петька орал как резанный, аж меня разбудил, засранец, — Васька всласть потянулся, разморило его в теньке славно, хотя и комары накусали в шею, и теперь там немного зудилось. — Я серьезен, Василий, ты мужик взрослый, не то что младший, у которого ветер еще в голове. Семья, дети, жена, а если голова на плечах улетела не в ту даль, я и за вожжи взяться могу, — буркнул Никита, он рассеяно смотрел, как Мишка, задрав высоко подол у сарафана, вышагивает на длинных ногах еще по нескошенному, выискивая цветущие травы. Ноги в черно-синем трико были густо облеплены репьём и другими колючками. «Ну хоть штаны под платьем таскает нормальные, а то без портков совсем срам бы был», — подумал про себя Никита и получил от своего старшего такое в ответ, что окончательно заиндевел. — Я не менее серьезен, батя. Ты когда меня на Машке силком обженил, я не стал перечить, так как тоже с ней спал наряду с другими парнями. А тут уж не твоего ума дела. Ты мне вот лучше скажи, что за другой слушок такой про то... что Мишка твой сын, м? Никитка крякнул с такого бравого наезда, сжал кулаки до хруста: — Не дури и так вся деревня покатывается. Ты ж Мишке эту кличку придумал, и кто вообще его надоумил женское таскать? — Да с меня она давно покатывается, Машка до сих пор перед Серегой ноги разводит в стороны и вновь беременна, вот только теперь это точно не мой ребенок, — ответили не менее едко. — Да что ж ты за бабой своей присмотреть не можешь и построить! — рыкнул один. — А оно мне надо, нелюбимую женщину мучить, а? — оскалился другой. Никита тяжело вздохнул, вытер рукавом выступивший пот, глянул на младшего сына. Тот видно проголодался, но, узрев разборки между отцом и старшим братом, к ним по-умному не подходил. Мишка вообще не обращал на стычку и толики своего внимания, отошел ближе к лесу и даже запел... неровно вытягивая слова песни, иногда запинаясь. Его дед где-то прочитал в журнале, что если плохо человек говорит, то можно выправить его речь пением. Мишка сначала вообще связать два слова не мог воедино, а как начал подвывать да пытаться петь — дело пошло на лад. Так поселковые к этому несуразному пению и привыкли, если бы не косяки и запинки с заиканием, можно было бы сказать, что голос у Мишки красивый, но, к сожалению, врожденный недуг портил все. — Так чего не сказал сразу? — А я и говорил, только ты не слушал меня совсем. Видите Машкин отец пришел, указал на меня, ну да я ему с дури попался, и она понесла, да вот только не от меня, батя. И ты это прекрасно знаешь, — Васька злобно сузил глаза на своего отца. — Ну так разведись, найди другую, не на парня же лезть, хоть он и в платье. — С радостью, да вот Машка не хочет, засранка. Да и Сереге мои близняшки не нужны. И потом, думаешь на меня сейчас хоть одна девка из села посмотрит или из соседнего, ну не городскую бабу к нам в глушь переть, — Васька вываливал все до кучи, полыхая во все стороны гневом. — Если бы захотел — нашел бы, — сдал отец позиции перед сыном. — В том то и дело, не хочу снова лезть в узду с очередной бабой, вообще никого, кроме Мишки, не хочу, а если полезешь с вожжами ко мне, сам же ими и огребешь. Да и потом, ты так и не ответил, все же чей он сын и от кого нагуляла Мишку покойная Наташка? Батя покряхтел, дотягиваясь до крынки с квасом и гулко отпив из горла, неохотно пробухтел: — С ней полдеревни куролесило, ну, а вообще, либо от меня, либо от моего брата Семена. Скорее все же от брата, Мишка на него в детстве здорово был похож, а потом изрос, сейчас вылитая мать, даже фигура бабья. И вообще, я на правах живого родственника Мишки, если его обидишь, все же тебя исполосую вожжами, как бы ты мне зубы свои не показывал. Мелкий еще со стариками тягаться. Дядю Семена Василий прекрасно помнил, тот десять лет назад уехал в другой район на хорошую работу. А до этого все с дедом Еремой лясы точил, видно неспроста протирал крыльцо штанами у дома напротив, по своему за сыном приглядывал. — Если обижу, исполосуешь, я даже сопротивляться не буду. Но только в этом случае. А так не лезь — без тебя разберемся, — заверили твердо в ответ. Городские приезжали обычно гуртом и, разбивая палатки на реке, в деревню бегали только за хлебом, молоком или сметаной, ну еще за куревом и за бухлом, как без этого. Но чаще всего в деревенскую жизнь не вмешивались, кучковались сами, пели заунывные песни под гитару, жгли костры, смолили травку, зажимали своих разодетых в дорогие купальники стильных девок. И в этот раз было то же самое, пока в своих праздных шатаниях по деревеньке от сельского сельпо по пыльной дороге не наткнулись на играющего с детишками Мишку. — Бля... я думал трансы только в городах живут. А тут такое неоперенное чудо! Ты чей, лопушок, будешь? — самый наглый, кудрявый с черными усиками, завис над сидящим в траве и привязывающим к летучему змею хвост деловитым Мишкой. Дети натянуто замерли, чуть отползли за спину Мани-Вани, по недоброму воззрились на незнакомых взрослых. Но не побежали от страха, а кто даже потянулся к камням, кто же сжал посильнее прутья из подобных и был построен каркас по-детски размалеванного яркими красками змея. — Я-я-я-я-я ту-у-у-ут-тошный, — проскрипел Мишка, сильно запинаясь и нервничая, чужаки его напрягали. — Ну ясно, что здешний, — хмыкнул другой и, наклонившись к сидящему, попытался забрать у него с головы сплетённый из цветов венок. Да не тут то было, дети, быстро смекнув, что взрослые что-то имеют против их закадычного друга, лихо встали в защитную позу вокруг Мишки, ощерившись прутьями как дикобразы. — А ну, идите куда шли, городские! — выдал самый старший конопатый с упрямой нижней губой, командуя своим небольшим, но сплочённым войском. — Толик, Светка, тикайте до взрослых, только дядю Серегу не просите, скажите к Мишке пристают приезжие. Двое пострелят тут же сорвались, только их и видели, умчались вдаль. — Да мы ничего такого и не имели в виду, — замахал руками тот, что приноравливался к Мишкиному венку, менять уже знакомую удобную стоянку не хотелось, тем более уже как три дня там распаковались. Пляж удобный — песочек, место тихое и село под рукой. А если пойти против местных, можно было и огрести, причем по самой полной программе. С усиками тоже заозирался, в заплечной сумке звякнули по знакомому бутылки бухла, отбрехиваясь: — Может мы того-этого выпить с ним захотели. Тебя же Миша зовут, — попытались заискивающе спросить у ничего не понимающего Мишки. Тот только закивал рвано в ответ, как на дорожке показался свирепого вида Петька, рядом с ним подпрыгивала от нетерпения мелкая Светка, но тот что-то скомандовал девчонке и она, согласно кивнув, умчалась прочь, видно ища других: — Слышь, баклан, если не понял еще, то лети к своим заезжим в палатки. Тронешь хоть пальцем нашего и тебе не жить. С другой улицы вырулили бабульки с мощными вилами, командовал ими подтянутый старичок, чуть ли не заставляя своих дам вышагивать добротным маршем, с третьей на всех парах на мотоцикле с коляской вылетел Василий с другим своим другом Колькой. Местные тихим сапом незаметно окружили чужих, молча уставясь на них тяжелыми взглядами. — Вася-я-я-я, — обрадовался Мишка, неуклюже встал с травы и потопал босиком к своему любимому. — Привет, отец сказал тебя забрать на покос, ты там не все еще по сену доделал. И тебя, Петька, это тоже касается, не хер тут баклуши бить. Коль, поговоришь с приезжими, растолкуешь что по чем? — Да не вопрос, — Колян слез с мотоцикла, скорее просто встал и перешагнул, а подойдя к зашуганным чужакам, поигрывая мощью своих мускулов, почесывая упругий живот, нагло воззрился сверху вниз. — Ну, кто такие будете? — А ты сам кто? — отмер усатый, понимая, что пока бить не будут, но ситуация не райская, и то, как радостно сверкнув трениками до пояса, этот в девичьем платье залез в коляску, не радовало. — Вообще я местный участковый, — полуголый детина, хищно сверкнув золотой фиксой, вытащил корочки из штанов, показывая вытянувшимся рылам. — У меня рыбалка накрылась так некстати и я очень зол. Ну, так кто такие: количество человек, имена, фамилии, отчества, сегодня же чтобы зашли ко мне в отделение и показали все свои документы. Назвали цель поездки и сколько собираетесь здесь торчать. — Да что вы себе позволяете? — петушком проблеял второй, со страхом озираясь по сторонам и позыркивая на хмурые лики сельчан. — А вы что? А если не нравится — никто не держит, снялись с территории деревни и свалили, даю два часа на все про все, — хекнул по-залихватски Николай, смотря, как Васька, газанув, увозит Мишку и Петьку подальше от всего этого базара. — Как на этот раз, надолго? — Серега намылился к приезжим с одной целью, подороже толкнуть выращенную им же в огороде травку. Кстати говоря, отменного качества, он и сам покуривал иногда, приходы были будь здоров — сшибало по самому высшему сорту. — Ваш участковый заставил документы к нему переть, вот думаем сниматься или все же сходить и предоставить данные, — усатый был хмур как никогда. — А чего так? Раньше Николай таким впертым никогда не был и за деньги мог на что угодно глаза закрыть, — Серега достал мешочек с заветным из-за пазухи и, скрутив косячок, протянул усатому, — угощайся, Павел, пробный, как и всегда, бесплатно. Тот хмыкнул, прикурил от протянутой ему зажигалки, затянулся с удовольствием, закатывая глаза, с наслаждением упираясь в синее небо и чувствуя, как начинает будоражить тело тысячами маленьких иголок, вяло изрек: — Да по дури вашего блаженного задели. Решили пошутить, а тут детвора, быстро они сельчан собрали, оперативненько так. — Маню-Ваню, что ли? Так он не совсем блаженный. Говорит так себе, но парень сообразительный, а порой даже хитрый, шельма. — Не блаженный? А чего платье поверх штанов надевает? — хмыкнули, со знанием дела выпуская сизый дымок из ноздрей. — А ничего так шибает. Цена та же, что и в прошлом году? — Для тебя, друган, та же, — усмехнулся довольный Серега. — А по поводу платья... его пацаны местные подучили для хохмы, вот он и выряжается как дурной... любви хочет. А то, что хитрый, точно могу сказать, ни в одну мою ловушку, сука, не попал, словно собака их чует и стороной обходит. — Любви? — гыгыкнули противненько, травка сшибала все предохранители знатно. — Ну, этого у нас навалом, ща курнем и если девки выть не будут, отоварим всех любовью поголовно. В этот раз закончили со стогами оперативно, даже часть сена на мотороллере до сеновала свозили. Еще год назад Степины лошадь держали с телегой, да дед к себе забрал в другое село — уехал женихаться на своей личной карете к моложавой бабке, да там так и остался со своим транспортом. Сыновьям же досталась только старая упряжь с нечинеными вожжами, да могилка покойной уж лет как десять матери. Теперь Мишка с Петькой укладывали пряное, просушенное сено ровными рядами на втором этаже сеновала, а Васька с Никиткой закидывали им вилами новые порции. Дело спорилось и на закате все уже было готово. — Миш, может поешь с нами? — Никита смотрел, как тот отряхивает свое помятое запачканное платье. Это он помнил очень хорошо, по молодости его часто Натка носила, когда еще училась в старших классах. Конечно, на Мишке мамкино платье висело словно на вешалке, но, как ни странно, ему шло. — Мне-е-е на-а-а-аде-е-еть но-о-овое на-а-адо, — промычал тот распевкой. — Тебя проводить? — влез тут же заинтересовано Петька и огреб от отца. — Куда его провожать? Дом напротив, лучше спустись и матери помоги. Ей тоже не сладко кормить такую толпу оглоедов. А ты, Василий, мог бы и дома кушать вообще-то, Машка нормально готовит. — Ну да, да только не про мою честь, батя. Серега теперь там совсем окопался, — отмахнулся старший. — А знаешь почему? Потому что ты безвылазно в родительском доме торчишь, неблагодарная скотина, — пока отец строил своих сыновей, Мишка срулил до своей хаты, он не слушал и половины сказанного дядей Никитой, витая в своих собственных розовых облаках. И совсем не ожидал, что, переступив порог, попадет в лапы странно лыбящейся компании. — А вот и наш сучок или все же сучка? — Павел заржал в свои топорщащиеся усики. Он затянулся еще раз, а после скомандовал другим двум, что пришли с ним. — Аркашка, держи его за руки, да голову зажми, чтобы не кричал... вот так, а теперь дай ему курнуть. Глядишь, пацан, и сговоримся полюбовно. И совсем не ожидал, что его тяпнут за пальцы, а потом жахнут так по промежности коленом, что все звезды выедут на лихом красном паровозе, крича наглому машинисту: «Куда прешь!». Пока Павел собирал себя с полу вместе с разбитыми яйцами всмятку, двое других укуренных решили упокоить блаженного, чем Бог послал, а именно табуреткой и кочергой. От кочерги Мишка ловко уклонился, от стула резво отскочил, напоминая сейчас загнанного в клетку зверёныша, действуя на сплошных инстинктах. К такому повороту он был привычен, так как если свои деревенские его не трогали, то вот из соседнего села вечно прикалывались, пытаясь поймать дурачка и выставить его на потеху публике. Так что Мишка прекрасно понимал зачем пришли к нему в дом. Спасало еще то, что обкуренные вели себя неадекватно, промахиваясь, а порой серьезно тормозили. А в самый кульминационный момент эти ненормальные городские утырки встретились с убойными кулаками Василия. Так как тот, окончательно поругавшись с отцом, решил-таки пойти к Мишке и застал того в самом разгаре жарких разборок. — Кто вас натравил? — бил Васька по щекам звонко, емко, от чего у Пашки аж гудение в затылке вибрировало, как в главном колоколе приходской белокаменной церкви. — М-м-м-м-м... — травка пока не отпускала, двое других же были совсем в отключке. — Во-о-оды мо-о-ожет? — Мишка принес целое ведро колодезной и теперь услужливо протягивал Ваське вместе с ковшиком. — Ты сам-то как, испугался поди? — спохватились запоздало. — Не-е-е-е-е успе-е-е-ел... — вспыхнули щеками и, когда прижали к твердой груди, сопротивляться не стали. Васька целовал по-собственнически жадно, впрочем Мишка был не против и даже приоткрыл рот, позволяя. — Черт, думал побыть с тобой наедине, — с воем неудовольствия отпали от Мишкиного распахнутого рта, а после глянули на валяющихся у своих ног. — Ладно, начнем с первого. И на Пашку вылили махом все ведро ледяной колодезной воды. Мишка чрез час появился на пороге дяди Никиты и, ничего не говоря, вцепился в его рукав, потянув из дома. — Миш, ты чего? Садись к столу, — предложила тетя Нюра, но видя, что тот настойчиво тянет ее мужа к двери, сама запаниковала. — Никит, сходи, он не часто так себя ведет. Петр, а ты за участковым сбегай, что-то тут явно не так. — Опять я, — буркнул младший на мать. — Давай-давай, а я с отцом схожу, — поддакнула та. Но не тут то было, Мишка тетю Нюру не пускал за собой, мыча про Галю и что ей надо быть с ней дома. Выходило коряво и это также подтверждало, что Маня-Ваня был в панике, именно в таком состоянии он не мог связать и пары слов. — Ладно, мать, останься дома, пойдем, Миша, — Никита прихватил с собой ветровку, ночами холодало в преддверии августа быстро. — Да и Васька уже срулил, не вовремя я с ним поругался, чет как-то не по себе без него. Меж тем Мишка цепко отследил, когда тетя Нюра закроет за ними дверь и как недовольный Петька исчезнет на соседней улице, а дальше потянул за руку Никиту, но не через главную калитку своего дома, а огородами через черный вход. — Ну, и зачем такая конспирация, чего я у тебя в доме не видывал? — бухтел недовольный Никита, топать через окученные ряды картошки, по темноте запинаясь за высокую ботву было не сахаром, а позже, витиевато сматерившись, узрел трех связанных городских по рукам и ногам. Если двое все еще были в отключке, то тот, что с усиками, сидящий в луже воды, противненько хихикал, явно находясь под убойным кайфом наркоты. — Такого урожая ты, бать, точно не видел. Если бы я с тобой не посрался вдрызг и не пошел бы к Мишке, эти бы утырки его бы точно порешили. Ну а самое главное, я узнал кто их натравил и траву продал. Как думаешь кто? — Только не говори, что Серега, вот же ж морока. Скажут, что ты из-за бабы на него бочку катишь, — простонали от услышанного. — А то не знают, что ли, кто травку выращивает? У нас этим промышляют только трое. Но бабка Евдокия только местным ее продает, Савелий свой сбыт имеет в городе, залетной гопотой не интересуется — не его уровень. Так что... — развели картинно руками перед носом отца. — Ты это еще докажи. Миш, пойдем к нам в дом, ты там покушай, отдохни, мы тебя позовем, — Никита взял узкую Мишкину ладонь и за ручку довел пацана до хлопочущей Нюры. А позже курил, ожидая участкового вместе с Васькой на крыльце, поминая хорошими словами деда Ерему. Вопрос устаканили быстро, еще и Серегу приперли с поличным. Увидев настоящие погоны, эти трое придурков, к тому времени вынырнувших из состояния блаженства, сдали всех и вся. — М-да, не хотелось на всю деревню бучу поднимать, так все равно все прознают, — Никита сидел на крыльце родительского дома, срубленного еще дедом, и курил незнамо какую цигарку, беломор последние несколько дней шел на ура, только бегай в поселковый магазин и успевай затариваться. Опять Нюра будет ругаться, что от него табаком несет. — Тут пернуть нельзя, каждая собака будет в округе знать, что тебе хозяйка на стол в обед подала, а ты хотел скрыть такое. — Я вообще не рассчитывал, что Машка разрешит близняшек забрать себе, — Васька засмолил не меньше, все же разборки были громкими, как и положено, на всю общественность со всеми близлежащими дворами в свидетелях. — Да куда она денется? Ей кроме нашей мамки никто и не помогал. От своих фиг чего дождешься, фамилия не богатая, да и ртов до хрена, не зря ж семья Родиона от них нос воротила. И Машка снова ждет двойню. Сам подумай, с теми первыми пять детей, и Серега под следствием. Конечно, я Глашку и Родиона заткнул, в этом и их вина есть немалая, родили одного засранца и ни хуя не воспитали. Но чего мне это стоило. Вот они и согласились Машку взять только с детьми от Сереги, ну и бог с ними, все равно жить будут пока молодые через соседний плетень. Так что дети без мамки точно не заскучают. А так всем скопом и приглядим и вырастим. — Мля, детский садик, — почесал Васька у себя за ухом. — Ну так, и двое из него твои как никак, — хмыкнул Никита, туша дотлевшую сигаретку и прикуривая новую. — Ну так оно, женой же была, баба как никак. Чего я буду отказываться, если давала? — Угу, давала, так видно хорошо, что на пацана с юбкой променял, а вот то, как ты на всю деревню заявил, что Мишка теперь твой — вот это меня удивило. — Осуждаешь? — А толку-то? А вообще, дед Ерема хитрым стервецом был. Всю деревню обязал за внучком своим приглядывать, последний свой год от порога к порогу ходил, кланялся в пояс и просил... вот все и исполняют заветы ушедшего старца как могут. Много повидал на своем веку отец Алексий и теперь, стоя чуть в стороне от стонущих в такт незамысловатых движений молодых мужиков, хорошим словом поминал деда Ерему. Мало того, что только вчера заступился за этого засранца в платье, прогнав заезжих гостей со своего подворья, так эти неблагодарные архаровцы вместо того, чтобы топать до своего дома, прямо с полей залезли на его приходской склад, что он отдал сельчанам для временного хранения пшеницы, так как общественный требовал срочного ремонта. И теперь на мешках с зерном предавались запретной страсти мужеложства в святой обители Бога. Первый раз, когда он за этим их застукал, правда в районе своих любимых тепличек с помидорами и огурцами, даже огрел Ваську, не признав во взмыленном рычавшем со всей дури мужике своего сельчанина. Решил, что несчастного Мишку зажал какой-то левый залетный подонок и, задрав тому юбку на уши, вовсю пользует легкую добычу. Потом долго приводил в порядок разбитую до крови голову Васьки от своей праведной тяжелой руки, выслушивая отчаянные всхлипы и неразборчивые причитания Михаила. Отец Алексий еще раз глубоко вздохнул и, досчитав до десяти, снова посмотрел туда, где в порыве страсти один влюбленный дурак отдавался другому не менее влюбленному придурку. Парни его даже не заметили, продолжая сплетаться телами, стеная на весь большой склад, плавясь в жаре желания. «Бог с ними, крестник все же как никак. Прости Господи, нас грешных, — украдкой перекрестился святой отец, смачно сплюнул на каменный пол и вышел вон. — Интересно, а дед Ерема предвидел такой расклад, когда привел ко мне своего внучка и попросил быть его крестным?». В этот момент ему почему-то казалось, что ушлый давно умерший старик предвидел все до последнего, и это отца Алексия совершенно не радовало. Конец