Прозрачные наброски

Евгений всегда такой отстраненный, слегка надменно посматривающий свысока на окружающих. И чего только в нем девки находят? И ведь готовы писаться кипятком от счастья только потому, что сегодня он, улыбаясь своей фирменной улыбкой «вам до меня как до Марса», юморит в их окружении, сыпя умело комплиментами, ерничая, подтрунивая и при этом намеренно не перегибая палку. Как ему это удается — загадка века. И сколько я его знаю, своему поведению этот хитрый жук никогда не изменяет. Ванька обыденно ворчит у меня под боком. Наташка, что сейчас рассыпается серебряными колокольчиками смеха в окружении своих бравых подружек, пытаясь привлечь внимание Женьки, чересчур старается. Впрочем, весь поток в курсе, что она решила его захомутать, и периодически поглядывают на нас, вернее на Ваньку, так как еще месяц назад они с Наташкой считались парой. — Индюк, вот скажи мне, дружище, если я надену шмотки подороже и попробую вернуть ее, у меня получится? Я мельком бросаю взгляд на Евгения. Что ж, подать он себя умел всегда, брендовые шмотки на нем смотрятся как неотделимое кредо. Спасибо старшему преуспевающему Женькиному брату, что мотается от молодой жены и двух дочек по командировкам исключительно по странам Европы. А вот Ивана... Даже если попытаться оформить подобным образом, это как на быка-переростка водрузить седло от арабского поджарого скакуна. Одежду не просто надо натянуть, в ней еще надо подать себя... Вот так, немного небрежно, расслаблено, словно она ничего не стоила тебе и никогда не будет стоить. — Не думаю, что тебе подойдет подобный стиль. Не собираюсь влезать в эту чертову ситуацию никоим образом. Тем более Ванька мне просто приятель, с которым я периодически объединяюсь на практике, если необходимо работать в паре. Да и он сам более чем в курсе, тот, кто извечно воткнут в джинсу и кроме спортивного стиля практически ничего не приемлет, вряд ли резво потянет что-то иное. И дело даже не в наличии свободных денег, у него их предостаточно. Но достичь дзена в моде ему вот точно не дано, как, впрочем, и мне. — И я вот тоже в сомнении. Или может подбить клинья к Верке? Наташка всегда ее недолюбливала и ревновала меня к ней. Стратегией и умом Иван никогда не блистал, и новый бред, что он мне выдавал сейчас очередным потоком, только подтверждал очевидное. — А что? У братана возьму погонять тачку, подкачу как-нибудь после пар, предложу съездить на горячие источники, Новый Год все же скоро. Как считаешь, прокатит? — Ну... Верку может и купишь, ты всегда ей нравился. А вот насчет Наташки не уверен. Вы вообще чего с ней не поделили? — это я, конечно, зря подкинул идею, но слушать очередной бред про то, как можно измениться за пару мгновений, не прилагая особых желаний и умений, еще хреновее. Зато Ванька последующую часть перерыва не слазил с великого конька несправедливости жизни и что бабу понять с ее бредовыми желаниями изначально мужику просто не дано. Я умело делаю вид, что мне это интересно, иногда поддакивая в необходимых местах и больше поглядывая туда, где Ванькина Наташка уже приобнимала своей загребущей рукой торс Евгения, впрочем, он поглядывал на деву вполне положительно и сыто. Словно уже не на раз переспал с ней, отымев во все доступные щели. Женьку не то чтобы не любят мужики, скорее терпят. Не сказать чтобы у нас был дружным курс, вернее сборище разномастных волков, не слишком заморачивающееся всеобщей дружбой и взаимопониманием. Каждый сам за себя — вот это ближе всего подходит по определению к нашей разношерстной вольнодумной толпе. Но когда мы с Иваном топали с практики нашей подгруппы и в переходе наткнулись на самозабвенно целующихся Наташку с Евгением, все же сковырнуло даже меня. Как он все же порой бесит. Иван рыкнул так под боком, сжимая свои кулаки, что стало не по себе. Ванька мужик мощный, мне с ним один на один даже пытаться совладать глупо, вдвоем еще можно, да только с худого длинного Женьки боец еще хуже, чем я. Иван от одного удара размажет ровной кашицей по стенам, поплюет сверху и скажет, что оно так и было. Нашли идиоты лизаться где, и главное — вовремя. Вот то, что мы пройдем здесь с практики, наверняка оба были куда как в курсе. Наташка сыто отпав от зацелованных губ Евгения, по-деловому уточнив, где они намечают сегодня стрелку, прошила злого Ивана нечитабельным взглядом. Таким даже тараканов не провожают, встала в позу «руки в боки» и, уже окатив и меня заодно с ним, уточнила: — Что-то хотели? Пока дева развертывалась к нам своими упругими персями, Женька, не будь идиотом, ускользнул по коридору, завернув резво за угол. Я не слушал дальнейшую перебранку Наташки и Ваньки. И так понятно, что их разбег из разряда гольной выдумки. Просто одной захотелось попортить своему мужику нервы, и Евгений подошел к этому, словно удобный росчерк пера в сказочной картине придуманного девой счастья. Я согласно киваю на Ванькино «Ты в библиотеку?» и топаю от этой сумасшедшей парочки куда подальше. Сегодня домой приду точно за полночь, и не ебет, если кому это не по нраву. В студенческой библиотеке всегда тепло, тихо и уютно, есть у меня тут свой укромный угол за разросшимся папоротником. Там меня никто не дергает и не видит, да и проще подготовиться к завтрашним занятиям тут, а не дома. Время течет лениво и по-сволочному не так быстро, как бы хотелось, и когда я бросаю очередной взор на настенные часы, девять вечера отнюдь не радуют. Черт, все уже переделал и торчать дальше тут просто нет особого смысла. Библиотекарь, вечно хмурая тетка, одаривает меня своим неласковым взглядом. Да ничего я не спер. Что отсюда вообще можно спереть? И я тащусь домой, выбирая самый длинный и медленный путь. И хотя выполняю все приблуды выбранного маршрута от и до, ровно в десять я уже дома, эх... снова провал, проиграл сам себе. Второй этаж, привычный запах ментоловых сигарет. Женька обыденно сидит на подоконнике нашего подъезда, сместив цветущий эпикактус, выставленный кем-то из старушек, аккуратно на пол. Сколько ему не предлагал дубликат своих ключей, он делает вид, что это ему не нужно, ладно пепел стряхивает в выставленную кем-то из сердобольных бабулек стеклянную банку. Раньше он отоваривал окурками бедный цветок, пока не появилась эта импровизированная вместительная пепельница, которую кто-то еще периодически за ним вычищает. Знакомый пакет из супермаркета, почему он всегда приходит с едой ко мне, не слишком понятно. Редко что из этого мы успеваем съесть и то только ранним утром. Но неизменная Женькина морда кирпичом и этот пакет, а еще то, что мы практически не общаемся друг с другом. Я киваю, нарочито медленно открываю железную дверь. Она лязгает. Эх, надо бы смазать петли. Затем отодвигаюсь, давая пройти своему гостю в теплоту квартиры из прохлады подъезда, отрезая неприступностью двери нас от всех перипетий внешнего мира. Женька, сковырнув свои импортные ботинки, послушно замирает под моими жадными руками. Наклоняет голову, подставляя под жаркие губы тонкую шею. Что у него варится в его белобрысой голове, мне неведомо. Кулек соскальзывает на пол, и вряд ли его кто из нас поднимет до утренней хмари. Его дубленка летит следом, он от нее избавляется сам, пока я вжикаю замками своего неизменного потертого пуховика и снимаю обувь. Отлипаю от него всего на пару минут и, когда скидываю тяжелые полуботинки, подавляюще толкаю его, опирая руками о стену. В коридоре у меня смешные обои полосами, разномастные вазы с игривыми обезьянами, наследие прошлого владельца-старичка, купленное на щедрые родительские северные деньги, до которых на переклеить вечно не доходят руки. Женькин упрямый лоб упирается в них, в эти чертовы развеселые морды смеющихся мультяшных макак. Он не в меру послушный, и от этого у меня срывает крышу. С кем бы Женька не целовался и не тискался прилюдно в универе, от него никогда не пахнет левыми духами или туалетной водой. Только его гелем, чуть горьковатым, с кедровыми нотками, а еще чертовыми ментоловыми сигаретами. Этим запахом пропитаны практически все его вещи и одежда. Ремень... его, мой... свой я практически рву с мясом из шлёвок. У него подрагивают руки, когда сталкиваются с моими, помогая с жесткой упертой тканью. И когда, наконец-то, брюки, скользя вниз, скатываются до его худых колен из-за расставленных на возможную ширину ног, я сдираю с него последнее — боксеры какого-нибудь последнего европейского бренда. Класс. Женька послушно прогибается, встает в стойку, выпячивая на меня поджарые ягодицы. Его молочная задница сводит меня с ума, тем более торчащий из нее смазанный знакомый плаг, вытащить который легко и просто, а после демонстративного ощупывания и растягивания пальцами приготовленный для меня размятый вход, заполнить раскрытую подтекающую вязкостью дыру своим каменным и неотвратимым. Женька немного краснеет от моего пристального взгляда на свой раскрытый анус, упирается согнутой рукой в протокольные обои, прикрывается, зарываясь полыхающей мордахой в сгиб руки, но задницей не виляет, только неумело переступает, путаясь в спущенных штанах ногами, терпит мои пошлые взгляды туда и в принципе ненужные ковыряния. Он и так более чем подготовлен для глубинного траха. Не всегда он приходит ко мне с этой чертовой игрушкой. Но если с ней, то значит первый раз хочет по-быстрому прямо стоя и не особо церемонясь. Что я ему и даю. Убирая свои наглые руки из его готовой задницы и выпрастывая свой налитый член из мешающей ткани протокольных семейников, без дальнейших прелюдий толкаюсь по раскрытому и смазанному. Сразу до упора, жадно, напористо, наполняя и откатывая, практически выходя из него, жамкая бока и подрагивающие бедра до Женькиных затравленных хрипов. Наверное, только когда я его беру на всю длину, с него слазит вся эта напыщенная маска холеного, избалованного засранца. И только когда врываюсь в него с пошлыми хлюпами, он откровенно стонет, иногда затравленно матерится, прикусывая себе губы. То, что он их кусает, давя свои хрипы и крики, я точно знаю, а еще, будучи на грани, цапает себя за ладонь, чтобы не орать в полную глотку. Сегодня он догоняет быстро, даже к перевозбуждённому члену прикасаться не надо, но я все же скольжу по бедру вперед ладонью и прихватываю его подобравшиеся яйца, чуть сжимая, прекрасно зная, что с этого он кончает более бурно. — Не надо... — хрипит он, предупреждая, чтобы я не трогал его пульсирующий ствол, я знаю, как он дергается перед тем, как излиться, и как его покрасневшая головка, чуть набухая в уретре, порциями выплескивает все накопившееся. Вязко, много. Зажимает в себе резко, до тянущей боли, и я, замирая в нем, пережидаю. Мне нравятся эти мгновения, Женька беззащитно цепляется за стену, пытаясь устоять на подкашивающихся ногах, его ведет и я, все же выскальзывая из него, помогаю избавиться от мешающихся ему перекрученных брюк и трусов, окончательно стягивая свалившиеся и свои, подталкивая его уверенно в сторону спальни, пора принять более удобное горизонтальное положение. Опрокидываю его на спину, задирая тонкий джемпер до горла, раздевать его лень, да и в комнате прохладно, за окном морозы. Он немного щурит светло-карие глаза после сумрака коридора, распахивает чуть полноватые губы оттого, что я, подминая его по-хозяйски под себя, вхожу резко, не предупреждая. Пытается подстроиться, развести пошире ноги, но я гну его сильнее, колени прижимая к его отвердевшим горошинам сосков. И он, пару раз еще брыкнувшись, принимает данную навязанную мной неудобную для него позу, перехватывая одной рукой себя под коленями, второй же прикрывая красное лицо, вновь впиваясь в ладонь ровными зубами. Становится жарко. Мы не целуемся, ни разу не целовались с первого курса. Как-то зависли со своими в общаге на новый год, впрочем, это был первый и последний пьяный наш раз в коллективе. И, упившись в дупель, оказались в одной из комнат вдвоем, наедине друг с другом. За стенкой шли пьяные танцы, какие-то безумные игры в крокодила и бутылочку на желание, смеялись призывно девчонки, утробно басили датые парни. Он предложил попробовать, я почему-то не отказался. Эксперимент затянулся и продолжается до сих пор. Женька приходит ко мне сам, не предупреждая, но я почему-то всегда знаю, когда он окажется у меня. Просто чувствую, что будет сегодня снова запах ментоловых сигарет в подъезде, а потом угарный секс до остервенения без поцелуев. Как же хочется отбросить эту чертову прикрывающую ему рот судорожно сжимающуюся руку, заломить вверх и впиться в его распахнутый рот, пить слюну, кусать упрямые губы, обцелованные левыми девицами. Вот на кой ему с ними крутить, зачем ему вся эта показуха на люди? Если неизменно вечером будет протирать узкий подоконник в моем тускло освещенном подъезде. Спал ли он со всеми этими вертящимися вокруг него бесконечными девушками или нет, я не спросил ни разу. Почему? А черт его знает. Может страх узнать, что действительно, да, спал. А может то, что мы друг другу не давали до сих пор каких-то обещаний или зароков. Только секс без обязательств, просто купленный им незамысловатый перекус. Желание отдаваться и жажда брать то, что предлагают. Не выдерживаю и половины того времени, что пытаюсь выкрасть у своего пышущего желанием либидо, сжимаю еще сильнее его бедра руками, давлю сверху под колени, но сейчас разрешаю раскинуть их в стороны. Ему так проще дышать, и он, прикусывая губу, рвано себе дрочит. Классно у него выходит, быстро, умело, вспыхивая скулами от моих резких задвигов и выпадов. Черт, кончаю чуть раньше его, а он догоняет, выжимая меня из своей задницы спазмом мышц. Валимся набок, измотанные, потные, изгвазданные, на то, чтобы доползти до душа, нет совсем сил и особого желания. У него весь живот испачкан собственной спермой, между ягодиц вытекает моя, я, как могу, обтираю его скомканной простыней. К херам все, утром суну в машинку, главное не забыть врубить и добавить порошка, чтобы отстирала. Презервативами не пользуемся больше года, Женька сам предложил, а я не брезгливый, мне куда без них прикольнее. Сон накатывает волнами, мне кажется, что он на меня смотрит пристально, но открывать глаза и проверять, правда ли это... мне исключительно влом, да и что это между нами изменит. Утром незамысловатый перекус яичницы с тостами. Надо же, он купил вчера малиновый джем, у меня как-то затесалась банка с подобным вареньем от бабушки, и видно Женька запомнил. Ему нравится мазать горячий хлеб сладким поверх чуть растопленного сливочного масла. Я же его ем редко, но вот сыр укладываю нарезанными пластами не по жабке сверху тонко размазанного джема. Его неизменный сваренный в турке кофе, Женька туда выливает себе сливки, мне же передает черный без всего. Варит он его отменно, я так не умею. Молчание утром меня не угнетает, Женька после бутербродов с кофе курит, открыв форточку. А потом уходит, ему еще надо переодеться и собраться, дабы поспеть на первую пару. Не знаю, что он говорит при этом своей матери, впрочем, меня это не слишком интересует. Когда я покидаю квартиру, то вижу очищенную кем-то Женькину импровизированную пепельницу, и вот не надоедает же старушкам. Да и цветок щедро полит, торчит опять на подоконнике, полыхая красным, словно Евгений его и не снимал, осторожно устанавливая на пол. Морозец сегодня завернул за тридцатник, в нашем здании прорвало трубы, лекции перекинули в соседний корпус, практику и вовсе отменили, вызвав аварийные службы. У геологов мы практически не бываем, да и что нам тут, химикам, делать по-большому счету? С Вадимом я сталкиваюсь в коридоре на большой перемене. Надо же, со школы не виделись, а ведь были не просто приятелями, а закадычными друзьями. Но как бывает часто, жизнь разносит в разные стороны. Да и встречаться, чтобы вспоминать — а вот тогда здорово мы оторвались — не особо нужно мне, и по большей части ему также. Вадька, как мальчик-солнышко, улыбается от уха до уха, говорит громко, звонко смеется, жамкает меня наглыми лапами за плечи, притягивая из общего потока ближе к стене. Он всегда был таким, впрочем, его единственная любовь с детского садика Валька точно такая же. Когда я на них натыкаюсь двоих, то выношу с трудом, уж больно гасят своей неунывающей, полыхающей во все стороны энергетикой. Мои одногруппники топают мимо, девицы посматривают на Вадима с интересом, девчонкам мой друг всегда импонировал, хоть и не из разряда крутых красавчиков. Ванька перебрасываясь со мной парой фраз, жмет моему другу руку и, напоминая мне номер новой аудитории, хвостом ускользает за вновь надувшейся неизвестно чему Наташкой. Я встаю так, что бы меня не цепляли проходящие мимо люди, время до лекции еще есть, а я и правда давно не разговаривал с другом детства. Из-за аварийной ситуации в соседнем корпусе народу слишком много, толпа гудит ровно, из-за этого плохо слышно и приходится говорить довольно громко. Мне кажется, что мой затылок прожигают неприветливым взглядом, но Вадька, отвлекая, расспрашивает о жизни, попутно вываливая на меня свои незамысловатые ненужные подробности. Что собирается съехаться окончательно с Валькой, и хоть ее родители не в восторге с такого, но и как бы не сильно уже против. И когда я в очередной раз оборачиваюсь, то замечаю прилизанную в модном прикиде белобрысую макушку. Хотя, возможно, я и ошибаюсь и мне все это только кажется. Вадим не отлипает, хотя ему тоже надо на лекции, и я опаздываю, как минимум, на полчаса, впрочем, наш профессор на мое появление не обращает и толики драгоценного внимания. Только усиленно зыркает, когда я забираюсь повыше в гулком амфитеатре. Лекция продолжается, Иван снова зол как никогда, еще бы, Наташка уперто со своей подружкой торчит рядом с импозантным Женькой. Меня так и подмывает сказать Ваньке, чтобы он не парился, но объяснять почему я такой уверенный в этом, если честно, не хочется. Да и кому это нужно? Мне вот в последнюю очередь. Иногда Евгений поворачивается как бы невольно к Наташке, приобняв девушку за талию, и тогда я четко вижу его точеный профиль. Иван от этого шипит, а Женька, наклоняясь к млеющей деве, что-то ей шепчет на ухо, бросая в сторону нас расфокусированный взгляд, словно и вовсе не смотрит. Профессору такая возня под носом на первых партах явно дерет глаз и он делает замечание, после третьего Женька берется за ум, отодвигаясь от Наташки, зависая над своими разложенными конспектами, выведенными убористым круглым почерком. Иван перестает скрежетать эмалью зубов, а у меня, наверное, самое дебильное выражение лица. Неужели столько времени спустя меня хоть немного ревнуют? Чтобы сам Женька и так демонстративно стал бы липнуть к очередной девице — это еще тот невозможный номер. И главное к кому? Улыбчивому непробиваемому оптимисту из моей прошлой ушедшей навсегда жизни. В этот раз цветок остается стоять на подоконнике, Женька, опершись поджарой задницей о теплую батарею, курит видать долго, судя по полной банке смятых бычков. Комкая сигареты чуть дрожащими пальцами и снова закуривая новую, так как предыдущая вновь изжамкана в непотребную труху. Сегодня я не пошел в библиотеку, как чуял, что ко мне придут, сразу минуя свою хату. Я обыденно киваю ему и, открыв дверь, отодвигаюсь, но Женька первым не заходит. Приходится идти самому, и как только оказываюсь внутри, именно меня сминают в жадных объятьях. — Дверь закрой, — хриплю я, вот же ж черт, а он силен, хоть и по комплекции дрыщ дрыщем, кости да кожа. Женька толкает меня в стену, размалеванную обезьянами и вазами, но послушавшись, захлопывает гулкую дверь, причем так громко, наотмашь, что я думаю, как этот оглушительный звук достигает нашей покатой крыши, вечно закрытой на амбарный ржавый замок ушлым управдомом. Сегодня он без еды из супермаркета, Евгений зол, и его ярость плескается во взгляде, делая глаза выцветшими, колкими и желтыми, как у гулящего дворового кота. Я, честно говоря, охреневаю с его напора. Впервые именно меня припирают своим прогонистым телом и, не давая двигаться, раздевают, жадно шаря, где только можно, холодными руками. А затем грубо пихают на кровать. И я вспоминаю не к месту, что так и не поменял испачканное постельное белье с нашей прошлой ночи. Женька раздевается сам, полностью оголяясь, и, покачивая стояком, нагло залезает на меня сверху. С меня сдергивают свитер вместе с майкой, чуть ли не обрывая при этом уши, а когда освобождают от брюк, я шиплю неприветливо, язвя, что ему еще понадобятся мои муди в рабочем состоянии. Он осматривает меня, словно ищет какие-то метки, шею, грудь, руки, залипая на моих губах, и, когда я давлю дурную лыбу, наклоняется, чтобы взять мой полувялый член влажным умелым ртом. Сосать Женька любит, иногда, когда у него медленно текущее настроение, может делать минет долго, вдохновенно, распаляя постепенно, заставляя с открытым безумием желать себя. Но в этот момент все не так, он грубо, залупляет мне, проталкивает чувствительную головку сразу до глотки, давится ей. Я матерюсь, это и приятно и больно одновременно, жжет в районе уздечки, горит в пережатом его умелой рукой у основании стволе, отдает в переполненных яйцах. Но каменный стояк мне обеспечен, и, он выпуская его, усиленно сплевывая на мою головку пару раз, оседлывает меня сверху, направляя рукой в себя, медленно, но верно насаживаясь до упора. Звездец просто. То, что Женька сорвался, я вижу и без объяснений. Неужели меня так приревновали к Вадиму? И главное, с какого хера, не расспрашивая и не уточняя. Сегодня он узкий и хотя суток не прошло после последнего раза, ему явно тяжело и, судя по его криво распахнутому рту, очень. Я оглаживаю его вздрагивающие от напряжения бедра, помогаю руками, а потом и вовсе сажусь, опуская ноги на пол. Он вначале трепыхается, пытается оттолкнуть меня, чтобы я лег обратно на мятую простынь, но я вжимаю его раскрытое горячее тело в себя, и, поддевая снизу бедрами, задвигаю еще глубже, придерживая ладонями за ягодицы, вырывая из него откровенный стон. И когда он вновь распахивает губы на мой плавный откат и последующий резкий задвиг, я накрываю его упрямый рот своим. Пусть все катится к черту. Укус болезненный, мне явно прокусывают нижнюю губу, но я лыблюсь окровавленным ртом, слизывая обильно его прокус. Металлический вкус, кровь чуть сластит... И теперь он уже впивается в меня сам. Вновь укус, пытаясь определить языком, ворочаю в пересохшем рте... вот же ж дьявол, попить бы, теперь уже пострадала верхняя губа. Но мои руки давят ему на раскрытые бедра, и он, нехотя подчиняясь, вынуждено скользить вниз, насаживаясь на мой член. И, когда полностью опускается мне на бедра полыхающей промежностью, я его подтрахиваю снизу, проникая еще чуточку глубже. Он пытается вести, но получается хреново, я каждое движение оспариваю у него и, когда Женька практически готов кончить, заваливаю упертого строптивца под себя. Пару движений с оттяжечкой, его сведенные судорогой ноги, то, как его выгибает и как Евгений бурно кончает, крича в полный голос, срывает мне башню. Я, не пережидая его спазма, толкаюсь внутрь, с трудом протискиваясь, замираю, выплескиваясь в него следом. Потому, как он дрожит, ему точно больно, то, как неприятно жжет мой член, я, кажется, вновь надорвал уздечку. Он что-то сбивчиво шепчет сквозь окровавленные моей кровью губы. Но голова гудит от стучащей крови, и я его просто не слышу. И когда только наклоняюсь впритык, еле разбираю. — Я что, так плох? Все же напридумывал он себе знатно, я отрицательно мотаю головой, это все на что я сейчас способен. — Что же тебе еще нужно? Я и так выполняю все, что ты хочешь. — Поцелуй, — хриплю я, предупреждая, — только не кусайся. И в этот раз получая желаемое, злюсь ответно. Слишком умело целуется, сволочь, натренировался на девках. Теперь стонет от прокушенной губы Женька и, прижимая подушечки пальцев к кровоточащему прокусу, оставленного моими зубами, непонимающе смотрит на меня. Как же он по-блядски красив, как же откровенен во время нашей близости и желаем. Хер я дам ему пойти в общагу на очередную пьянку, в прошлом году не дал и в этом тем более, ничего, как-нибудь сокурсники встретят Новый Год и без нас, не полысеют. Женька облизывается, проверяя губу, и между прочим спрашивает про Вадьку, и мое «просто друг» его явно не удовлетворяет. Так я тебе и скажу, что Вадим не просто натурал до мозга костей, а еще и однолюб, и кроме своей Валечки не видит дальше вздернутого носа. Вот точно не проговорюсь ни на этот Новый Год, ни на следующий. А еще отучу лизаться с бабьем и больно кусаться. Взял же моду засранец. Мой засранец. Я прожигаю Женькины глаза суровостью взгляда, и, когда склоняюсь к его облизанным губам, он уже не кусает, хотя отвечает жадно, сплетаясь с моим языком своим. И, кажется, этот простой поцелуй, с металлическим вкусом чуть сладковатой нашей совместной крови, сносит уже разум обоим. Конец