Прозрачные наброски

Чиркает шариком по асфальту, трость отработанным зигзагом прощупывает, незримо рисует тропу… Стык бордюра, дальше дорога, новый росчерк, и снова стык, за которым кустится подстриженный газон. Я его вижу практически каждый день. Когда из окна автобуса, когда из машины, но иногда, как сегодня, наши пути совпадают на короткое утреннее время, пересекаясь. Его движения отработаны, трость делает новый зигзаг, заменяя глаза тому, кто, возможно, никогда и не видел окружающий мир. Молодое, красивое лицо, улыбающееся солнцу. Он, наверное, по-своему видит его, а может чувствует кожей теплые касания ласковых лучей. Но я точно заметил, что в солнечные дни его улыбка куда ярче, чем в пасмурные. Каждый день неизменные три остановки до Старбакса, а после обратно с горячим шоколадом. Я все гадал, что он покупает, пока мельком не расслышал от его сопровождающих, что именно шоколад, а не кофе или что-либо еще. Когда он появился в нашем закоулке, уже через неделю на светофоре включили дополнительные функции для слепых. Оно и понятно, не Россия, за этим тут следят четко, как говорится, все для людей. Иногда я лицезрел, как его сопровождает девушка, такая же веснушчатая и светловолосая, очень похожая на него. И решил, что это все же его сестра. Хотя какая мне, по сути, разница? Или дело до чуждых треволнений, параллелей, проблем, привычек и прочего, своих в достатке. Но когда твой собственный день включает только холодное утро за обжигающим кофе на пустой кухне, гвалт работы и вечером снова одинокий дом, мозг начинает подмечать детали чужой жизни, даже те, которые по большому счету вообще не нужны. В пик жаркого лета, когда цикады переливчато раскатывают песни в волнах зноя, я выпал как раз из-за угла и пристроился за ними. Он держал ее под руку. Она, перехватив его трость, о чем-то воодушевленно рассказывала. Громко, призывно, иногда бодро жестикулируя. Я не прислушивался к их разговору, уже то, что этот улыбающийся солнцу парень не одинок, меня почему-то радовало. Как вдруг услышал его тихий голос среди бесконечного трепа предполагаемой сестры. — Скажи, а какого цвета небо? — Его свободная рука поднялась вверх, словно пытаясь ухватить этот самый невидимый оттенок. — Светло-синего… — последовал тут же ответ, а после минутного молчания, словно подсказка: — Оно холодное, как кубики льда. Ну да, как объяснить слепому, возможно, от рождения, что такое голубой цвет? Он рассмеялся, поддразнивая: — Точно, а красный — это как горячий огонь? Словно пышущий жаром камин… с потрескивающими поленьями? — Скорее, как церковная свеча, и пахнет ладаном, — уточнила она, утягивая его в сторону Старбакса. Вот они и пришли, я же неизменно потопал дальше. Чужая жизнь, чужие заботы. Но завтра я наверняка вновь увижу его, рисующего бесконечные зигзаги по асфальту тонкой тростью, исполняющего свой собственный ритуал в покупке пресловутого горячего шоколада. Месяц не был в городе, конец летнего сезона, командировки сплошняком. А тут после очередной вышел пройтись до магазина и снова увидел его. Неизменная улыбка в пасмурный день. Сегодня он в компании друзей, и его левая рука, лежащая у одного на плече. Второй размашисто дирижировал позаимствованной тростью, словно перед ним расположился целый струнный оркестр, ожидающий отмашки, чтобы сейчас в тот же момент вдарить что-нибудь этакое, фундаментальное и бодрое. Громкие разговоры подростков, рассказывающих наперебой, кто и как провел последние месяцы лета, строящих планы о своем будущем на рассыпчатом песке настоящего. Действительно, он не одинок и, несмотря ни на что, притягивает к себе людей. Возможно, внутренней теплотой, улыбкой или той уверенностью счастья, которое неотделимо окружает его. И снова тихий, но слышимый в этом галдеже вкрадчивый голос: — А деревья уже начинают желтеть? — Нет, еще зеленые! — выдает тот, что размахивает его тростью. — Зеленые, а что для вас означает этот цвет? — Ну… это как… — заминается другой, у которого покоится на плече его рука. — Прохлада… влажный недавно политый газон и запах только что скошенной травы. — Как огурец, — перебивает его тут же с тростью. — И на вкус такой же. Свежий! — Ну да, а красный — это как помидор, — смеется слепой в ответ. — Нет, как кетчуп! — перебивает его активный с тростью. — Ты лучше скажи, в университет идешь? — Да, этой осенью, уже все проплачено. Родители очень хотят, чтобы я продолжил образование. — А не будет тяжело? — переспрашивает другой, что ведет его за собой. — Нет, мне привычно. Да и потом он перевелся сюда. Так что меня есть кому сопровождать на факультет. “Он”? Я, кажется, не ослышался… Почему-то эта левая деталь застряла у меня в голове. Да и зачем я следую за ними? Чего проще обогнуть по кромке и ускориться, оставив болтающих далеко позади себя. Но я с непробиваемым упорством продолжаю подстраиваться под их неспешные шаги. — Я думал, тебе сестра останется помогать? — не унимался с тростью, теперь он ей размахивает словно шпагой, иногда делая резкие выпады вперед. — Нет, она уезжает. Получила хорошую работу, о которой мечтала всегда… Ну вот и их поворот к Старбаксу, шумная компания заруливает туда, а мне нужно дальше по прямой еще одну остановку, притаившуюся под сенью развесистых дубов, огороженную от ветров прозрачными стеклами. Осень запоздало налетела золотом, яркими штрихами раскрасила клены, зашуршала, облепила листопадом. Иногда прибивая моросью дождя опавшие листья, а когда украшая их по утрам тонкими узорами измороси ранних заморозков, вминая в небольшие прозрачные лужи. Слепой пропал, оно и понятно, наступил учебный год. Но я за лето уже настолько привык к его неизменному утреннему ритуалу, как будто он стал моим собственным. И если я увижу, как этот улыбающийся подросток, несмотря ни на что, проходит эти три неизменных остановки, у меня точно все сложится хорошо в любой ненастный день. Город собирался встречать Хеллоуин. Впрочем, тут всегда этот праздник отмечают с размахом, совершенно непонятным для русского человека: украшая дома, словно наперебой соревнуясь с соседями. Тыквы, тыквы, тыквы. Где с размалеванными рожами, где с вырезанными. По вечерам в них зажигают огни. Кто перед домом устраивает миникладбище с “живыми мертвецами”, высовывающими костлявые руки из газона, раскрытыми гробами и развевающейся на ветру паутиной. Кто чуть ли не разыгрывает целые сцены с жуткими куклами, отрубленными головами и конечностями, топорами и гильотинами. Иногда диву даешься, вот такое никогда бы не рискнул выставлять вокруг своего дома. Ночью выйдешь, забудешься спросонок, кондратий хватит, если со страху не обосрешься. Максимум тыкву разве что, ну вот никак не траурный венок на дверь собственного дома. Но местным все заходит, словно в конкурсе участвуют каждый год на предмет того, кто ужаснее оформит дом. А потом в тот самый знаменательный день икс размалеванные дети в костюмах побегут разношерстными стайками по округе. Примутся стучать всем подряд в двери. Да, надо хоть конфет купить, не факт, что буду в этот день дома, могут в любой момент дернуть на работу, но все же неудобно получится, если дети придут, а у меня их нет. Сегодня с раннего утра все идет наперекосяк. Приходится рвать когти еще затемно, а потом вспоминать, что часть документов осталась на кухонном столе. Хорошо, что офис не так далеко, и по скупому осеннему теплу я предпочитаю пешие прогулки. Я выруливаю на прямую мимо Старбакса не по расписанию, немного раньше, мчусь обратно к себе и вижу свою пропажу. Двое тихо разговаривающих парней идут навстречу, держась за руки, переплетая пальцы. И дураку понятно, что пара, и я, вспоминая чужой разговор, догоняю, что это и есть тот самый “он”! Молодые, красивые, счастливые, улыбающиеся чему-то своему. Слепой держит в свободной руке сложенную трость, а когда я пробегаю мимо, его пара, нежно приобнимая за торс, утягивает его в сторону, подальше от мчащегося меня. Все так правильно и верно. Надежно. Теперь я осознаю, чему этот невидящий парень улыбался каждый день, и когда проходил в гордом одиночестве свой путь или разделял его с людьми, которым он действительно дорог. Но меня ждали документы и собственная неразбериха перед чертовым Хеллоуином, которую просто необходимо было разобрать здесь и сейчас. День пролетел в нервотрепке и нескончаемом цейтноте. По темноте доползая до своего крыльца, вспомнил задним числом, что так и не купил конфет, а еще, чиркнув последним всполохом, кончилась зажигалка, и очень захотелось курить. Что ж, когда не работает ни один магазин в стране из-за навалившихся праздников или внезапно наступившей ночи, есть единственный выход — топать в круглосуточный к китайцам, так как они открыты всегда. Возможно, у них куплю несчастных конфет, если что осталось, и не выгребли подобные мне. Я редко ходил этим путем, просто потому, что нет надобности, и тут по темноте в отблесках редких фонарей уловил дерганое движение. Чуть повернув голову, увидел: опять эти двое, обнимаются рядом с крыльцом, окруженного пока еще пышными кустами небольшого дома. Наверное, отпрянули друг от друга, заслышав мои шаги. Старательно сделал вид, что ничего не заметил, а еще зарубку себе в голове: после магазина пойти через парк, чтобы лишний раз не пугать чужое робкое счастье и обнимающихся пацанов. Жутко захотелось позвонить и уточнить: ну а вдруг и этот ненавистный праздник мне не придется встречать в гордом одиночестве. Работа по контракту и съемное жилье на год… но иногда хочется верить в чудо, смотря на счастье других. Сладостей не оказалось, ну хоть купил зажигалки, сразу три про запас, и, сделав замысловатый крюк, вырулил на самую дальнюю парковую аллею. Тут находилась небольшая заброшенная беседка, удобная, как раз для того, чтобы посмолить в гордом одиночестве, слушая твой далекий родной голос: что на Хеллоуин точно не получится встретиться, а вот на Рождество — да. Тоска и одиночество, тишина в телефоне, сброшенный разговор, потому что там, на другом конце линии, тоже дергают по работе. Я разминаю сигарету, прежде чем закурить… Эти незамысловатые движения успокаивают меня, привычный запах табака, чирканье зажигалки. Ну вот новая, а горит хреново. Да и на душе не лучше перед днем всех Святых. Я роюсь в кармане, ищу другую и слышу тихий разговор, а еще еле слышные шаги в шуршащем опаде осенней листвы. Снова эта счастливая пара, и почему-то сейчас она раздражает больше всего. — Что для тебя оранжевый? — Это когда тепло, как твои прикосновения… которыми ты видишь все: и меня, и окружающий мир. — Молчание, а после весело и задорно: — А еще это тыквы на Хеллоуин! — Еще скажи — сладости! — со смехом в ответ. — Нет… — а после с придыханием: — Сладости — это твои поцелуи… Я не подглядывал, честно, да и зачем? И так по приглушенным звукам было слышно, чем заняты эти двое. А после они ушли, так и не заметив меня в своем замкнутом счастливом мире. Подрагивающие пальцы смяли сигареты. К черту все! Первый звонок шефу, его едкие смешки насчет того, как он впервые слышит, чтобы русские встречали Хеллоуин. Но он, как ни странно, не против моей пропажи на несколько дней за мой же счет. Второй — в аэропорт по поводу горящих билетов. И третий, последний — тебе, пока там снова не дернули по работе. — Привет, это опять я. И тоскливое в ответ: — Ты меня на части дерешь, думаешь, я не хочу тебя увидеть? Да как бы не так! Но сам понимаешь, ЧП у меня. И у тебя совсем без продыху… Но я по-деловому перебиваю: — В шесть утра буду в аэропорту, встреть. И на проводе тишина… а после робкое и неуверенное: — Ты серьезно? А как же… — Все нормально, я договорился… И вновь молчание, наверное, теперь тыквы на Хеллоуин на всю жизнь у меня будут ассоциироваться с теплом и нежной улыбкой слепого парня, а еще с оранжевым цветом, тихим шепотом и чужими робкими поцелуями в темноте. Надеюсь, они будут счастливы эти двое, что сподвигли меня сорваться с места и сделать то необходимое чудо самому. Ведь мой самый дорогой человек не здесь, а там. Я слышу его дыхание и то, как он пытается подобрать слова. И в голову приходит совершенно глупое и неуместное, но я все же это произношу закрывающим аккордом: — Скажи… а что для тебя оранжевый? Минута затянулась, я пропускаю вдох, считая стук собственного бухающего сердца. И только твой задорный смех в ответ, а после мне поют песню из ушедшего детства: про оранжевое небо, оранжевое море, оранжевую зелень и даже оранжевого верблюда…* Я помню слова, мелодию… И, слушая хрипловатый голос, глупо улыбаюсь, подхватывая припев. Надо добежать до дома, покидать какие-нибудь вещи в сумку… вызвать срочно такси. Но в темноте аллей под шелест опадающих, медленно кружащих листьев, слушая по телефону родной голос, я распеваю песню из нашего ушедшего детства с твердой уверенностью в душе, что ее, как и тебя, словно редкую оранжевую заразу, уже не вытравить из меня ничем. Конец