Прозрачные наброски

Как только Семена Стожилова не дразнили. Мол, у него семь имен по бедности, сто жизней и одни жилы — мяса нет. Эх, если бы было бы так все просто и однозначно. Когда он был в первом классе, дедушка взял своего многообещающего внучка за ручку и отвел в музыкальную школу на класс фортепьяно. Семен запомнил на всю жизнь этот светлый солнечный день и то белоснежное чудо, что стояло на сцене одного из небольших залов, которые располагались в музыкальной школе. Слух у мальчика оказался феноменальным, пальцы длинные, сильные, память великолепная. Для него не было проблем, как для других, выучивать все эти бесконечные учебные композиции и партитуры — Семен запоминал их быстро, ловил буквально на лету, как что-то забытое и до жути родное, шлифовал, а в свободное время пытался создавать что-то новое, что лилось бесконечным светом из его детской незапятнанной души. Вот он подходит к белым и черным клавишам, оглаживает их трепетно и нежно, садится перед роялем на удобную мягкую скамеечку, которую помнит еще по музыкальной школе, вот касается и начинает играть так, что замирает все вокруг: время, вселенные, звезды, сама материя. Как же хорошо, как же пьяно, как же восхитительно. Его руки умело порхают, и рождается сама мелодия жизни, как сама истина, что так прекрасна и проста. Вот он завершает свою мелодию, видя каждую ноту, что только что сыграл, как живую. Они искрятся перед глазами ровными рядами, записываются на воздушной партитуре — бери только в руки перо и пиши, чтобы не забыть. Почему-то обязательно приходит в сознание то, что такое можно записать только настоящим, сказочно божественным пером и искрящейся тушью. Семен тянется за плавающим перед его счастливым ликом пером экзотической птицы, чтобы все запечатлеть, что он только что излил на всех параллельных гранях мироздания, и... Его из сна резко выдергивает пищащий недобитой птицей пиликающий будильник. А вот она и реальность — пора вставать и шуровать в школу. Начало последнего учебного года — сентябрь, да и какой из него композитор, когда... Ломанные пальцы правой руки заныли, и хотя она была давно рабочей и действовала, но, увы, уже не такой, как несколько лет назад. Семен поднялся с постели, потянулся и, глянув на листок незаконченной партитуры, тяжело вздохнул. Он так и не мог дописать то, что играл в своем фантастическом повторяющемся из года в год сне практически каждую ночь. Можно сказать, этот сон был многоэтажным или многоквартирным. Но всегда заканчивался тем, что Семен, блуждая по своим сказочным мирам: мифическому лесу, бескрайним барханам пустынь, бесконечному берегу океана — находил в своем сновидении, подаренным Морфеем, белоснежный рояль, садился за него и играл одну и ту же бесконечную мелодию. Такую родную, знакомую и такую волшебную во всем, ибо, как только глаза Семена открывались, мелодия как неуловимая истина ускользала прочь, плывя над его распахнутыми веками растворяющимся отзвуком дымки, и исчезала за первым поворотом до следующей ночи и нового сна. Реальность накатывала своими правами, и Семен вспоминал, что он уже как года три не играет. Его ждал последний учебный год. Вместо консерватории, которую ему пророчествовали все его безоблачное детство, в лучшем случае институт или университет, в худшем — армия, правда, с ограниченными возможностями. Ему еще повезло, что те самые подростки, которые выловили его на подходе к музыкальной школе, сломали не ведущую руку. Семен был левшой, но карьера великого пианиста накрылась, так и не развившись в ребенке до конца. Мать, видя, как у сына начинается тихая истерика только от вида пианино, что подарил мальчику его покойный к тому времени дед, отдала музыкальный инструмент своей знакомой. У той подрастала дочка, и подруга решила свою девочку записать в музыкальную школу. «Ничего, не все же должны играть», — нервно вздрагивала мать, когда Семен со злости бил рукой, на которой пальцы гнулись не так, как надо, о мягкий ковер. Он бы шарахнул бы и просто о косяк со злости или о стену, но боялся, что после этого придется кисть собирать снова, и как она срастется на этот раз, гарантии никто дать не мог. Жизнь продолжалась, и Семен, обозлившись, собрал вокруг себя своих единомышленников — таких же когда-то затравленных, кем-то униженных или побитых. Они не были какой-то бандитской группировкой, но в их районе Стожилова знали хорошо, и парни из других школ старались с ним не связываться. Наверное, сказались те чудаковатые слухи, которые красноречиво описывали, как Семен выследил всех до единого, кто когда-то сломал ему правую руку, и не просто избил до полусмерти, а хитроумно уничтожил как личность. Так шепелявый паренек, тот, что с таким усердием выламывал его пальцы, выдергивая из суставов пальчик за пальчиком, а после раздробил кисть кирпичом, плохо кончил в тюрьме. Юноша воровал по-мелкому, и это обычно сходило ему с рук, но после того случая «с пианистом», как вся эта кодла вспоминала бравое уничтожение гения, попал по полной еще и с бандой, что не просто грабила, но и резала людей. Второй, что лихо обрабатывал пинками голову Семену, грудь, шею — в общем, весь верх, вдруг попал под машину, но, чудом выжив, лишился ног. Маленькие ранки повлекли за собой гангрену, и как ни старались врачи, стопы пришлось ампутировать. Ну и последний, которого по большому счету Семен даже не запомнил в лицо, ибо тот бил его сзади и исключительно по почкам, просто исчез. Как растворился. Парни во дворе шептались, мол, родичи отморозка заявили о пропаже сына по всей стране, но он канул с концами, как в непроглядную темень колодца. Был ли причастен к этим событиям Стожилов, никто точно не знал, но и спрашивать не решался, оббегая странного, словно проклятого, парня седьмой дорогой. И даже то, что Семен все еще к тому времени носил гипс, подволакивал ноги и периодически писался кровью, никак дворовую пацанву не убедило в невиновности субъекта наблюдения. Семен же просто пытался восстановиться и начать новую жизнь практически с нуля. Он очень быстро понял, что его избегают, как будто он прокаженный, более того, оставляют в покое ребят, с кем он сближался. Так и появилась небольшая компашка тех, коих у них прозвали «проклятые пианиста». Отца у Семена не было, кроме матери еще была старшая сестра, но та давно покинула их дом, создав собственную семью и нарожав к тому времени от своего хитрожопого муженька троих детей. Семен учился, пытался найти новый смысл жизни, и, кроме как написать свою симфонию или даже простую мелодию, ничего не приходило ему в голову. И только во снах он играл, садился за белоснежный рояль и ваял свое незабвенное, бесконечное, вечное, чтобы утром снова проснуться и в который раз понять, как он никчёмен. *** В начале этого года случилось и еще одно событие: хор музыкальной школы переехал к ним на репетиции по обоюдной договоренности директоров, потому что в музыкалке начался скоропалительный ремонт, и теперь в их актовом зале шла бесконечная распевка луженых глоток одаренных детей. Семен вообще в последнее время избегал всего, что было связано так или иначе с музыкой, так как дал себе глупый зарок: пока не создаст что-то свое — в мир партитур, скрипичных ключей и так любимых его клавиш рояля он не вернется. А вот когда создаст — придет победителем, и именно его симфонию будут играть великие пианисты всего мира, говоря, как он талантлив от Бога, и как им всем несказанно повезло, что такой юноша, как Семен Стожилов, живет на этой щедрой гениями русской земле. Но тут как черт дернул. Хор распевал какую-то странную древнерусскую песню, накатывая голосами, как волнами моря на круглую гальку, и среди всех этих плавающих голосов выделялся один: чистый, проникновенный, сольный. Семен заглянул в актовый зал и осторожно прошмыгнул по стеночке, пройдя чуть дальше, и там устроился на одном из кресел, что тянулись бесконечно пустыми рядами. Просто сама сцена располагалась рядом с выходом, и чтобы ее досконально рассмотреть, надо было пройти в полутемный зал. Девицы брали высокими голосами, подбрасывая волны музыки, парни басовито поддакивали, подпирая их снизу. А то лупоглазое тощее чудо, что посередке поющих хлопало крупным ртом с выразительными, чуть вывернутыми губами, показалось вначале Семену вообще тут не к месту. И напоминало не то испуганную птичку своими серыми огромными очами, не то рыбку пучеглазую, что смешно раскрывала широкий рот, пока Стожилов не понял самого простого, что тот самый чарующий голос и принадлежит этому не от мира сего чудику. Руководитель хора похлопала громко руками, останавливая поющих, и стала раздавать замечания: кто где не попал в такт, кто опоздал или припозднился, выравнивая хор, как умелый дирижёр оркестр, а потом обратилась к большеротой рыбке: — Вико, давай с третьего куплета. — И, получив согласный кивок кудлатой темно-каштановой головой, скомандовала: — Начали! — Руками дирижируя и ведя стройный поток голосов. Нет, Семен не любил петь, вернее, его голос не подходил к хору никогда, но утонченный музыкальный слух спевка не резала, а когда запело это лупоглазое чудо, раскрывая широко божественно пухлый ротик, Стожилов поплыл по реке своих воспоминаний: вот он подходит к белоснежному роялю, кладет руки на гладкие отполированные, словно гладыши водой, клавиши, легко проходится левой рукой по ним, подхватывает правой и... — Стоп, стоп и стоп! Так не пойдет, мальчики, проснитесь! Руководитель оркестра просто взвыла от негодования на весь актовый зал, и Семен вздрогнул, всплывая из своих воспоминаний наружу. Вот же ж, его вытряхнуло из расслабленного состояния. Голос этого Вико действовал, словно колыбельная, погружая Стожилова в морок его навязчивого сна. Семен пьяно воззрился на потупивших проштрафившихся юношей и снова зацепился на каштановых вихрах. Эх... Тяжело вздохнув, ему пришлось собрать свою тушку из кресла, в котором он так удобно устроился, и тихонько поползти на выход. Второй раз вот так резко выныривать из собственных грез Семен не желал. Но, даже выползая из зала, он снова поймал себя на разглядывании этого несуразного пацана с непонятным именем — Вико, одергивая в который раз себя от неприемлемого интереса к своему же полу. Эту собственную неправильность за собой, а именно: странные позывы к другим парням, Стожилов заметил после того самого неприятного случая. Сначала он решил, что ему нравятся девочки-пацанки, и даже попробовал подружиться с Анютой — одной девахой из параллельного класса. Девушка была душевная, простенькая внешне и совершенно плоская, внимание Семена приняла положительно. Но кроме дружбы у них дальше не пошло. Они и сейчас иногда тусили на дискотеках или в барах совместно с другими ребятами, что принимали Стожилова нормальным, а не прокаженным, болтали о чем угодно. Но единственный поцелуй Семен вспоминал с каким-то непонятным равнодушием и даже с оттенками ужаса. Не то потому, что девушка его совершенно не возбуждала, не то от перспектив, что надо бы попробовать с другой, или... На этом Стожилов покрывался холодным потом, но все же доводил мысль до логического конца — с другим... Парнем. Ему импонировал его первый друг Ваня, но когда ты знаешь человека всего вдоль и поперек, словно родного брата, и не просто знаешь, а более чем уверен, что тому нравятся милые пампушки-блондинки, шанс на что-то совместное, выходящее за рамки обычной дружбы, был мизерным. Стожилов выпал из актового зала, слушая краем уха, как до сих пор хор строит властная дама, и, втянув голову в плечи, передернул ими, как облитый грязью пес. И что он в этом лупоглазом пугале нашел? Ванька был куда интереснее внешне, да и сам Семен, как говорится, из разряда смазливых. Конечно, не красавчиков, но все же именно его симпатичность, вкупе с тем, что он играет на фортепьяно, и сыграла с ним ту роковую роль. Правая рука неприятно заныла, Стожилов сунул ее в карман ветровки, а когда дополз до выхода из школы, понял, что на улице пошел проливной дождь. Зонта не было, капли ударяли рикошетом по большим фрамугам фойе и потоками текли вниз, образуя странные замысловатые узоры, один из которых напомнил профиль той самой чудаковатой пташки, что наверняка снова поет следующую арию там, на втором этаже, в актовом зале. Семен пальцем огладил колкий профиль в подтеках воды, очертил линию пухлых крупных губ и глуповато улыбнулся. Интересно... Как будет эта рыбная пичуга распахивать их, когда он начнет его вытрахивать сзади, беря худосочную угловатую задницу на всю свою длину. Как петь своим ангельским голоском, хлопая пухловатыми губами, как смотреть испуганными серыми глазищами в его карие с хитрым прищуром. Как? Семен словно вживую ощутил чужое тепло и присутствие этого несуразного парня, которого просто хотелось сломать в своих руках, изжамкать, поиметь, властвуя над угловатым, тонким телом. Возможно, даже сотворить то, что когда-то попытались сделать с его. Сзади послышался шум, говор, девичьи хохотки. Стожилов вздрогнул, обернувшись, и увидел выбегающий в фойе хор — видно, всех распустили по домам. Парни о чем-то спорили, девицы хихикали. И среди этого моря совершенно чуждых ему людей топал тот, кто ему стал вдруг интересен, отчужденно разрезая окружающую его толпу. «А ведь он им совершенно чужой и какой-то потерянный». — Семен проводил прошедшего мимо него Вико, отмечая, что никто из хора не окликнул этого странного парня, никто ничего не спросил у него, не пожал руку, не приобнял по-дружески за узкие плечи, не хлопнул по ладони, прощаясь до завтра. Лупоглазая рыбка только задержалась на несколько мгновений, дабы вытащить складной темно-малиновый зонтик из своей висящей на плече молодежной сумки. Зонт явно не мужской расцветки с хлопком расправился, создавая над каштановыми, чуть вьющимися волосами свою собственную крышу, и юноша, не задерживаясь, ступил в пелену дождя, словно вошел в стену воды, огораживаясь от всех еще более прочной стеной. Далеко не у всех из хора были зонты. Девушки выбегали стайками, прячась по двое, по трое под одной курткой, некоторые парни, выходя на крыльцо, втихую курили, пытаясь не спалиться перед учителями. «Хор называется, а сами смолят!» — Семен застегнул молнию на куртке и вышел на влажное крыльцо, впрочем, курить хотелось самому. Посему, он внаглую у первых же парней стрельнул помятую сигарету. Долго крутил ее в ломанной руке, а потом, так и не раскурив, смял, откинув прочь. *** Дождь лил не переставая, затяжно обложив их город. Семен все же решил перебежками домчаться до дома, скользя рядом с домами, под навесами ветвей деревьев, но это спасало мало. Пробегая мимо подворотни, он мельком отметил, что отморозки из соседней школы зажали кого-то там и явно вытрясают то, что можно, из несчастного человека. «Нашли время. В такую поганую погоду промыслом заниматься». — Стожилов передернул плечами и, наверное, пробежал бы дальше, просто было мерзко как снаружи, так и внутри, но его взгляд упал на валяющуюся знакомую растрёпанную сумку с длинным ремнем и покореженный, растоптанный малиновый зонт. Он встал как вкопанный. Банда рыжего Васька зажала пучеглазую рыбку. — Я ж говорю, он — гомик. — Кто-то подпевал из шестерок Васька. — Вы на его прикид гляньте и вещи. Только кольца в ухе и не хватает. — Чет я тебя, педераст, раньше не видел на нашей территории? — рычал один из главной ударной силы Васька. И как вспомнил Семен, этого громилу звали Толиком. — Не, ну надо разобраться, чего так на рыбоньку глазастую наезжать. — Лыбился погано сам Васька, показывая сколотые передние зубы. — Может, он и не из этих, может, он и из других. Ну да, решил поиграть в благородство, да только благородство этого Васька, как знал Семен, обычно заканчивалось избиением несчастной жертвы. — Чего молчишь? Ну давай, поведай нам, откуды пришел? Может, и отпустим такого красавчика? — Васька протянул руки и, намотав на палец тяжелый от воды вьющийся, потемневший локон, с силой дернул вниз. Рыбка не плакал, хотя в таком потоке падающей воды с неба понять это было невозможно, во всяком случае, о пощаде не просил, кривил, конечно, от боли пухлые губы, но не стонал и не причитал, унижаясь, прося о пощаде. «Стойкий», — подумал Семен, сжимая кулаки в карманах. — Благородного из себя строишь? Ну-ну! А если я тебе выкручу яйца? Рука Васька уже потянулась к промежности Вико, а местный пахан пообещал: — С этого все поют как заведенные, а еще мочатся в свои крутые штанцы, если не срутся! Как Стожилов крикнул: — Вико, ты чего тут застрял? Глаза у загнанной птахи распахнулись еще сильнее, хотя Семен подумал, что больше уже физически невозможно. Он сделал по-вальяжнее вид и завернул в подворотню, натягивая показно ворот мокрой ветровки на уши. А после, медленно наклонившись, поднял за ремень сумку, смахнув туда отточенным движением левой руки видневшиеся и чуть вывалившиеся из ее зева вещи, последним аккордом прихватив сломанный зонт. — А я тебя везде ищу. Стожилов силком отвел глаза от изумленных раскрытых серых и уставился в маленькие черные, прожигающие его насквозь Васька. — А, пианист, привет. Какими судьбами? — Мелкий бандюган сплюнул презрительно на землю, отмечая, что парни расступаются перед этим прокаженным в разные стороны. Какие же все мнительные и суеверные, когда им наступают на хвост. — Да вот дружка потерял. — Стожилов сунул в сумку Вико покорёженный зонт и, захлопнув ее широкий клапан, повесил себе на плечо, чуть сместив свою назад, показывая тем самым, что забрал их добытую честными и праведными отжимами загнанную добычу. В этот момент Семен вдруг осознал, что желание сломать эту тонкую фигуру растворилось с потоками воды, а вот защитить, забрать себе и отгородить от этого жесткого, безжалостного мира, не дать пройти то, что довелось ему, накатило так, что стало тяжело дышать в груди. — Какой он тебе дружок, чо ты мне мозги паришь? Я всех твоих проклятых парней знаю, вот они где у меня каждый! — Васёк провел ребром ладони себе по горлу, не прерывая зрительного контакта с глазами Семена. «Вот же ж, глаза карие, как и у меня, а смотрятся черными провалами», — сравнил про себя зенки противника со своими Стожилов и нагло заявил: — А это новенький из хора. — Из хора, говоришь? — Васька сщурил иглы зрачков до щелей, прикрывшись покрасневшими от натуги веками, словно ища подставу и обман, но, не найдя и отзвука в упрямом взгляде Семена, снова сплюнув брезгливо на землю, развернулся, обходя Стожилова по кривой дуге, стараясь не прикоснуться. — Отдайте рыбке деньги. — Но, босс? — Кому-то это было явно не по душе. — Я сказал вернуть! — рыкнули так, что прокатилось по подворотне, а потом напоследок прошили взглядом застывшего Семена. — Ну, пианист, если мне соврал — тебе не жить. Банда, ворча, отступала, повторяя кривую босса и обходя как можно дальше прокаженного пианиста. Один из них с сожалением кинул под ноги ни черта не понимающему Вико тощий бумажник. Стожилов, дождавшись, когда последний из банды свалит, протянул сумку изумленным серым глазам со словами: — Ладно, друг, веди к себе. — Я еще не выжил из ума, вести такого, как ты, в свой дом. — А у тебя выбор-то невелик, можно и ко мне, так как Васёк хоть и не блещет умом, но хитер по-своему. Наверняка за этим переулком поставил следить своего человечка. Он как бульдог не расцепляет хищных зубов на глотке загнанной зверушки. Если сразу разбежимся, может и на практике проверить чисто из любопытства — голубой ты или нет. Вико оглядел протянутую руку, но все же сумку свою забрал, посетовав под нос, что бабка будет недовольна из-за любимого сломанного зонта, а затем, взвесив все, решил, видно, что на своей территории безопасней. — Ко мне топать кварталов пять. — Ко мне не меньше, так что веди. И да, фамилию хоть скажи, дружок, а то вдруг прихвостни Васька поинтересуются, а я спалюсь. — Пристроились к удаляющейся от него худой спине. — Марино, — ответили рассеянно, выходя из подворотни. — Хм, иностранная хрень какая-то, — буркнули в спину. — Итальянская, по матери. А ты? — поинтересовались чуть слышно. — Семен Стожилов, — ответили тут же и кривовато улыбнулись, явно думая о чем-то о своем, о наболевшем. — Ну вот и познакомились, приятель. Дождь продолжал лить, хотя уже не так сильно, переходя на затяжной — моросящий. Оба топающих плечо к плечу парня промокли насквозь. Семен в очередной витрине, ожидая зеленый на перекрестке, увидел краем глаза отражение следящего шпиона от Васька и чуть дернул за мокрый рукав Вико, взглядом показав, мол, следят. Птице-рыбьи глаза от этого совсем округлились. Так они и шлепали по лужам, иногда перебрасываясь короткими: «Да», «Нет», «Возможно», — но больше целеустремлённо шли. Просто мерзкая погода не предполагала к душевным разговорам. *** Дом Вико оказался добротной сталинкой с большими квартирами и шикарными потолками. — Вау! — Задрал голову Семен, смотря на витую лесенку, что шла вверх. — Это не наша квартира, вернее, это квартира моей бабки по отцу, но мать с батей разводится. Так что я тут временно на этот год. Школу закончить надо, пока моя мать утрясает свои визовые дела с Италией. И задабривает своего отца — моего деда. Он никак не может простить ее за то, что она вышла за русского и уехала из страны. — Только не говори мне, что твоя мама — итальянка, еще и чистокровная? — Ну да. А что? — Ключи поискали по карманам и, открыв двери, пригласил жестом пройти вовнутрь. — Я думал, ты шутишь. Семен осматривал широкий коридор и добротный старинный трельяж, прочно установленный в нем. — Мне с какого фига тебе врать? — Не понял Вико своего нового странного знакомого. — Да так, просто... А с какого говорить правду? — Пожали спокойно плечами. — И то верно, с какого, — буркнули под нос, а потом уточнили: — Хорошо, в связи с завоеванием доверия. С чего эти утырки послушались тебя? Все же ты не похож, как мне попервости показалось, на отморозка из другой похожей группировки. Семен, хохотнув на сей ход мыслей, задорно подмигнул набыченной пичуге, а затем заразительно улыбнулся: — А может я Робин Гуд. — Не заливай, а... А если по-серьезному? — Отмахнулись от хохмача, сдергивая с себя насквозь промокшую одежду. — А если серьезно, то у меня вопрос. Ты в проклятья веришь? Семен решил поступить так же: мокрая ткань неприятно липла и ужасно холодила. — Да не особо. — Вико остался только в джинсах и липнувшей к его святым мощам футболке. Он собрал всю сваленную одежду в кучу: свою и похоже разоблачившегося Семена — и унес к стиральной машинке, объясняя на ходу: — Ща, выстираем и высушим. Два часа как, у тебя в запасе есть? Семен шел за ломкой фигурой и влипал глазами в каждую ее мелкую деталь: как позвоночник проступает через облипнувшую Вико майку, как колом стоят мокрые, приспустившиеся под тяжестью воды джинсы, и как сверху них появилась синяя полоса боксеров. В ванной комнате Вико содрал с себя практически все, оставаясь только во влажных трусах неизвестной марки и, напялив махровый длинный халат, похожий протянул своему гостю. — Раздевайся, а то околеешь. Тот выдавил только «угу» и неуклюже стал стаскивать с себя липнувшие штаны. — Так что там о проклятиях? Из задумчивости Семена выдернул яркий, насыщенный музыкальной силой голос. Стожилов тяжело вздохнул и кратко рассказал без особых подробностей, как его несколько лет тому избили, и как кончили те, что решили поизмываться над ним. — Они что, придурки? Ты ж никого и пальцем не тронул. — Вико тут же прикинул весь расклад всей этой бредовой истории. — Да, но народ у нас суеверный, — буркнули под нос, — да и история из рассказа, как три шара падают в одну лузу. — Бред. — Не спорю, но этот бред спас тебя сегодня, разве нет? Вико глянул серыми глазищами в карие затяжно, проникновенно, а потом, отвернувшись к стиральной машинке, начал разбираться в программах. — А почему пианист? — Я игра... л, — эти слова дались с великим трудом Семену, — раньше. — М-м-м-м... — Вико не оглянулся, а пройдя мимо, вскользь коснувшись застывшего в распахнутом халате гостя, предложил: — Пойдем, кое-что покажу. *** В зале царствовал белоснежный рояль. Он занимал большую часть комнаты — этакий айсберг, незыблемая величина. — Я видел, как ты перебираешь пальцами левой руки, когда рассказывал о себе, и подумал, что в словах того рыжего придурка есть доля правды. Все же ты и правда пианист. — Бывший. — Бывших не бывает. Вико подошел к музыкальному инструменту и, подняв крышку, нежно огладил клавиши, как каждую ночь во сне это делал сам Семен. — А ты сам играешь? Стожилов подошел неровной пьяной походкой к своему вожделению и, поправив пояс на халате, уселся на широкую, длинную скамеечку сбоку, в самый левый край. Вико, поняв этот жест как предложение, уселся от него с правой стороны. Семен закрыл глаза и как будто снова окунулся в свой нереальный сон. Он левой рукой провел по клавишам и мощно наиграл обычно ускользающий мотив, а когда вытащил правую руку из кармана и попытался подхватить за здоровой, заступорился на пятой клавише. — Черт... — От тихой ярости и злости накатили невольные слезы, как тонкая левая рука Вико сплелась с правой, а его свободная подхватила мелодию Стожилова, доигрывая ее до логического конца. — Откуда ты знаешь эту мелодию? — удивился один. — А что, не угадал разве? — Улыбнулся другой и взглядом показал на клавиши. — Они тебя ждут. А потом они играли. Час, два, три, четыре. Оба, потерявшись во времени, пространстве, между параллельными мирами — два одиночества. — Красивая композиция, сам придумал? — прошептал Вико, когда эхо мелодии стихло. — Она мне приснилась, — ответил тихо Семен, невыплаканные слезы стояли в глазах. — Ты хорошо играешь. — Не-е-е-е, так себе. Ты куда в этом талантливее меня. Мне нравится больше петь, а этот рояль моей бабушки, вот она действительно профессионал своего дела. — До сих пор переплетенные пальцы рук подняли и уточнили: — Это случилось тогда? — Да, — прошептал Семен, безумным взглядом смотря на пухловатые губы Вико, которые были так рядом и так далеко. Но вот Вико поднял выше их сжатые руки и неожиданно прекрасными губами поцеловал искалеченную руку пианиста. И Семен понял, что можно, вот сейчас и здесь. Он осторожно привлек за тонкий стан робкого парня и накрыл своими сухими, чуть грубоватыми губами эту изумительно изогнутую, теплую мягкость, которая раскрылась только для него, пропуская вовнутрь. *** — Ты, это... Гей? Поэтому помог мне там в подворотне, — переспросили робко, отлипая от покрасневших губ. — Вообще-то помог только потому, что это был ты. Я слышал, как ты поешь в актовом зале нашей школы и ваш руководитель называл твое имя, — пояснили, не отрывая глаз от пленительного рта. — Так вот откуда ты его знаешь — мое имя. А я все гадал... — Потупили чуть взор серых глазищ. — Я, вообще-то, впервые целуюсь с парнем, а ты? — уточнили, продолжая завороженно разглядывать пухловатые губы. — Я тоже впервые, никогда не задумывался до этого вообще ни о девушках, ни тем более о парнях, но, знаешь... Мне с тобой... Тонкие уши вспыхнули нежно-розовым цветом. Так Вико и не смог закончить начатую фразу, но Семен прочитал по губам то, что было понятно и без этих сейчас пока еще преждевременных слов, накрыв бурчащий рот своей лупоглазой рыбки собственным, и, чувствуя робкие попытки ответа, углубил поцелуй, весь растворяясь в хрупком отзывчивом парне... — Знаешь, можно пройти через операцию вновь, я слышал о таких случаях: руку снова ломают и заново собирают. Это больно, но реально, возможно дорого... но возможно. И, если невозможно в России — я попрошу деда, он поможет. Вообще-то он очень богатый и влиятельный человек. — Если с тобой — я не против, — улыбнулись в ответ, — тем более ты в проклятия не веришь. — Не верю. — Кивнули коричневыми вихрами, а потом протянули пустой разлинованный лист бумаги. — Запишем твою симфонию и сыграем еще раз. — Сыграем в две руки. — Улыбнулись серым глазам карие, а пальцы рук снова сплелись. — Ага, а как же иначе? Ведь эта мелодия как раз и создана для двух... рук. Конец