Прозрачные наброски

У всех людей бывают сокровенные мечты. Причем довольно-таки разношерстные по содержанию и смыслу, наверное, настолько же — насколько различны и сами люди. Вот сами посудите, моя среднестатистическая семья. Бабушка все время видела во мне великого музыканта, играющего как минимум на скрипке и пианино. Для этого она даже приобрела в Питере дорогую скрипку, конечно, не Страдивари, но зарубежного производства, более того перевезла оттуда же свое любимое немецкое пианино. И даже попыталась меня научить играть на всем на этом. М-да… Ну что сказать, слух у меня все же музыкальный был, просто руки явно росли не из того места. Когда я брал смычок в свои лапы, все местные кошки думали, что, как минимум, начался месяц май, как максимум — какому-то несчастному коту отпиливают его ебливые яйки. Соседи… А что соседи? Я готов был им памятник поставить, что еще ни один из них не покончил жизнь самоубийством в моем неспокойном музыкальном детстве и не выпрыгнул из окна. Правда, старичок, что жил напротив, был чрезвычайно глух, а его бабка купила беруши и все рукоплескала, когда меня видела во дворе, вторя изо дня в день: «Какой старательный мальчик, так хочет стать скрипачом!». Да и потом, повезло — первый этаж, хоть запрыгайся. Мне кажется, что первой не вытерпела моя же бабка, скрипку продали какому-то местному дарованию, причем даже по хорошей цене. В общем, хоть в этом моя предприимчивая старушка не прогорела. А вот с пианино вышло даже немного лучше. После того, как отмучил пилить яйки у гипотетического кота, приступил раздалбливать более массивные и устойчивые от природы клавиши. И бабушка практически рыдала, когда я выучил несколько незатейливых мелодий, таких как, хм… «Собачий Вальс». А еще я знал, что бабка была просто в восторге от фильма «Покровские ворота», и когда ей сбацал на ее день рождения криво, но ударно полечку оттуда, подвывая убойным голосом «Мон папа, не ве па! Ке же дансе, ке же дансе…». Вопросы по классу фортепьяно отпали сами собой, причем раз и навсегда. Отец мечтал, со слов мамы, вырастить из меня настоящего человека — военного, как и он сам, но, к сожалению, когда он погиб на учениях, мне было от силы годика три, и я его даже не помню, только по фотографиям и рассказам. Так что карьера профессионального военного после этого происшествия, учитывая, что я поздний ребенок у своих родителей и у меня еще две старшие сестры, так и не водворилась в жизнь, уйдя вслед моему бате. Мать до смерти отца, со слов моих сестер, часто рычала на него: «Да пропади ты пропадом на своих чертовых учениях, дома от тебя помощи никакой!». А после, и это я уже прекрасно помню с раннего детства, больше плакала по ночам в подушку, пока не встретила через семь лет нашего отчима дядю Васю. Дальше ее мечты только вились вокруг того, чтобы я закончил, как минимум, институт, а как максимум — аспирантуру, лихо откосив от призыва в армию. Старшая сестра Галина мечтала о своей семье и куче детишек чуть ли не со школы. В принципе, ей это удалось, так что я богатый племяшками малолетний дядюшка, которые по сути дела со мной одного возраста. Только они все девчонки, рожденные Галкой с разницей по два года, и их целых три. Сама она счастливая домохозяйка при хорошо зарабатывающем муже — дяде Коле, как я его называю, а еще мне его откровенно жаль, ибо выдержать дикий напор моей сестрицы и совершенно идентичный их дочек — надо постараться. Я лично сбегаю из дома, когда они случайно или внезапно заваливаются к нам в гости, ровно через десять минут. И вообще, вот эта постоянная случайность и внезапность пугает меня больше всего в их случае. Средняя Светлана тоже, в принципе, получила все, что желала по жизни — это выучиться на врача и быть пластическим хирургом в хорошо оплачиваемой частной клинике. У нее все на полном фарше: солидный муж, дорогая квартира в центре города, сын Платон. С которым я не уживаюсь и пяти минут, мало того, что балованный придурок, так еще и командовать любит, тогда как сам младше меня на пять лет. Так что да, сестрички мои урвали от жизни буквально все, чего хотели и желали. А вот я… А что я? Я только закончил десятый класс и таки худо-бедно, но перевалил в одиннадцатый. В общем, как вы правильно поняли, Паганини и Моцарт из меня не получился, а насчет аспирантуры, чешу задумчиво затылок и мило улыбаюсь очаровательной улыбкой — эх, мне бы вообще поступить хоть в какой-нибудь институт или университет, и в этом-то и проблема. Потому как, что хочу от этой жизни и к чему вообще приспособлен, если честно, кроме Создателя не знает никто. Уж тем более я сам. Нет, конечно, я не совсем, чтобы уж глупым был, но понимаете, если выбирать между думать головой и… неоформленным нечто, так сказать, я выберу последнее. Как-то муж Галки, видно с подачи матери, отчима и сестры, вцепился в меня клещами, мол, чего я хочу от жизни. Кабы я знал чего, глядя на других своих зашуганных родственников, «фи» которых чаще всего пропускаю мимо ушей, нежно при этом улыбаясь. Галка мою улыбку называет дебилятоной, Светка — чистый даун. Да не даун я — не даун! И не сказать, что ленивый, ведь когда была цель, даже эту гребанную польку выучил и сыграл сам, посему, задумавшись, выдавил в чем я, и правда, преуспел — спорт. Мать тогда обрадовалась, стала тут же узнавать, если в нашем местном университете физкультурный факультет, отчим буркнул под нос, что это не профессия, и много ей денег не заработаешь, всем остальным было, честно говоря, насрать. Странно, подумаете вы, оценивая мои размышления со стороны, если вообще способны будете залезть в мою голову и прочитать эти бредовые мысли. Мол, человечек-то ни то, ни се, пацан как пацан, без царя в голове, а размышляет, бля, минимум как философ со стажем. Эх, мысленно развожу руками и пожимаю плечами, а что остается делать на уроке органической химии, когда в ней не в зуб ногой. Вот и мечтаю… О своем светлом будущем, которое еще не определил. Да и вообще, пока не собирался даже об этом серьезно подумать. Учитель ругался, как и обычно, на всех нас. А что поделать, в нашем классе только человека два шарят в этой химической заразе, а все остальные, как и я, словно плаваем в пространстве, заполненном китайскими иероглифами. Красиво, не спорю, но совершенно чуждо для восприятия мозга. Ольги Журиной сегодня нет, видать приболела. И вот, помучив ни черта не соображающий класс, Степан Евгеньевич выдает предсказуемое и спасительное: — Янко, к доске, хоть ты распиши данные формулы всем этим неучам и повтори еще раз по каким принципам образуются органические соединения, отталкиваясь от особенности строения атома углерода. Класс радостно вздохнул — кризис миновал, девицы тихонько зашушукались, парни зафыркали. Вообще нашего возведенного женским коллективом негласного принца класса мужики не любят. Только наверно я к Янко отношусь, можно сказать, м-м-м-м… ровно. Не спорю, цепляет он меня чем-то, особо и не задумывался чем, но не более того. Весь такой аккуратненький, в вечно отглаженной рубашке, отполированных черных классических ботинках, брючках со стрелочкой и жилетке. Именно жилетке, по-моему, он единственный в нашем классе, кто носит мужской классический костюм серых неброских тонов, который как бы предписан в новых правилах нашей гимназии, вот только избегается всей нашей мужской братией как чумы. И мало того, еще и тройку. А так как сентябрь выдался жарким, пиджак Янко повесил осторожно на спинку стула, чтобы не помять. И теперь такой весь из себя «принц из сказки» подробно расписывал какую-то многомерную хрень органического вещества, плавно рассказывая под утвердительные кивки нашего уставшего учителя видно те самые необходимые «знать каждому» принципы. Я же, как даун, смотрел на его белоснежные латышские волосы, а еще иногда скрещивался с его блуждающим по классу взглядом в никуда серо-синих морских глаз. Я знал, что Янко жил на берегу Балтийского моря долгое время, дышал им, радовался каждому дню, пока какими-то странными судьбами не попал в центр Сибири. У нас и море-то видел не каждый, да и то, чаще Черное, нежели его возлюбленную Балтику. Девчонки-болтушки шушукались, что, мол, родители развелись у Янко, и мать вернулась на родину с младшим сыном. Но дальше слухов дело не пошло. Тем более девицы трепались больше о том, что Янка занимался профессионально фехтованием — брешут конечно, хотя может у себя на Балтике и занимался, а у нас в Сибири такое днем с огнем не найдешь. А еще клянчили у него всякие картинки — вот что-что, а рисовал он отменно. Это даже я могу подтвердить, смотря на его очередные шедевры кустарного творчества. Появился он у нас в начале девятого класса, я тогда зачитывался Владиславом Крапивиным, Джеком Лондоном, Фенимором Купером, Жюль Верном, Робертом Стивенсоном и многими другими, что пылились у нас в библиотеке отца на нескончаемых книжных полках. Про все эти бесконечно романтически повести, в каждой из которых так и дышало желание вскочить на палубу парусного корабля, отдать швартовый, встать за штурвал, как минимум пятнадцатилетним капитаном, и отправиться за горизонт на поиски приключений с верными друзьями-товарищами. Или занырнуть в странной конструкции к центру земли, улететь на Луну, а возможно погрузиться с капитаном Немо в его подводной лодке, а еще вступить в братство Краснокожих и навсегда закопать топор войны. Конечно перед этим содрав пару скальпов с бледнолицых собак. Ну, вы в общем поняли — период у меня такой был, когда я учитывался всем этим в полный хлам, до красных глаз и закидывания куда-то вдаль всех своих несметных домашних заданий, что копились словно сокровища в сундуках у пиратов. И тут такое чудо, практически сошедший принц из Крапивинской сказки. Ему бы еще перевязь да шпагу к его вечно белоснежным рубашкам с широкими отложными воротничками. Что позволял себе Янка во всем своем наряде с иголочки, так это не носить галстук и расстегивать у рубашек ворот на несколько пуговиц сверху, словно боялся, что все это хозяйство придушит его тонкую шею с чуть выступающим кадыком. Девки наши с него ссаться стали сразу, чем переполошили практически всех парней. Но Янко видно был неглуп от природы, и чтобы не провоцировать класс еще больше, чем вообще это было возможно, ни с одной из дев сближаться не стал, хотя со всеми был равномерно вежливым и галантным. Затем девушки, поочередно попробовав на несколько раз окрутить этого приморского красавчика, хотя скорее по мне так белесую поганку, выбеленную морской водой и ветрами вдоль и поперек, словно заключили пакт между собой о перемирии и перестали так яростно домогаться Янко. Будто давая ему выбор сделать самому — мол, какая тебе больше нравится, с такой и гуляй, мы не против. Вот он и выбрал — не стал личным кавалером ни одной из дев. Мужики сначала явно бесились на поведение наших прелестных дамс, но потом, видя, что у тех ни черта не выходит, немного успокоились. Хотя, если честно, то не понимали Янко, впрочем, как и я сам, ведь наш «В» класс как раз славился девичьими прелестями, и все три первые красавицы параллели учились именно у нас. Так что к началу десятого класса, кроме Лешки и Сереги, Янко уже никто особо не цеплял, а относились к нему с долей некого ехидства и презрения, терпя его как природное бедствие локального масштаба. В десятом Лешке все же удалось привлечь внимание нашей Ирочки, в которую он был влюблен с первого класса, и Янко ему стал так же параллелен, как далекая планета со своими экзотическими кольцами Сатурн. А вот Серега постоянно цеплял и издевался, причем не всегда открыто, а чаще исподтишка, подленько так, но не менее эффективно. Почему такими хитрожопыми путями, спросите вы? Все очень просто — отвечу я. Все же каким бы ни был наш коллектив противным и сволочным, но его костяк, что учился с первого класса, не поддерживал такой явной политики травли. В него вхожу и я — как старожил. Посему, когда Сергей впервые задрал Янко прямо при всех нас в классе, грубо толкая на доску и вытирая его костюмом меловые записи, я тут же схватил Серегу за плечо, сжимая до хруста его костей. И была бы свара между нами, но мои приятели Игорь и Иван встали со мною рядом, поддерживая и рыча, чтобы Серый прекратил. Эх… Я тогда еще подумал, смотря на упертые морские глаза Янко, вот бы внучка такого моей бабке, так как при всем при том прессинге Сереги новичок его явно не боялся. Я видел детские фотографии своего отца в матросском костюмчике с горящими и устремленными вдаль глазами, да и в школе мой папка был отличником, не в пример мне. Так вот, Янко больше подходил на место внука и сына для моей бабки и матери, которым можно было бы гордиться — чем я сам. Увы, но это прискорбный факт. Что ж, когда пустого места на доске не оказалось, и все было покрыто совершенно непонятными для меня схемами, практически китайскими иероглифами каких-то там углеводородов, прозвенел долгожданный звонок. «Фых, отмаялись», — подумалось радостно мне, и зуб даю — всему остальному классу тоже. *** Моя пятиэтажка находится через дом от школы. Я полез в карман, чтобы проверить ключи, и сматюгнулся. Откуда взялась эта мода бренчать связками в кармане, не знаю, но я слизал эту херню у Игоря, а Иван у меня. В общем, где-то дотряс, и судя по всему, вспоминая поэтапно свой день, разматывая его наоборот, то в кабинете этой чертовой химии. Что ж, я подорвался обратно, цепко осматривая асфальт. Ну чем черт не шутит, может где по дороге трясанул и не заметил. Хотя связка увесистая, должна была сбрякать, и чтобы я ее не услышал — должен был быть сильный гвалт, как, к примеру, что у нас стоит на каждой перемене. Тетя Поля пропустила в пересменку легко, я не был отъявленным хулиганом, а когда объяснил, что посеял и где, только предупредила вдогонку, чтобы не озорничал, и сразу шел домой, когда найду. Школа в это время словно вымирает, становится гулкой и пустынной, только техничка шваброй моет большие рекреации на втором этаже, скупо бормоча под нос про современные нравы молодежи и что старшеклассников хер заставишь носить сменную обувь. Я влетел в узкий коридор школы, где отдельным блоком у нас располагались спецклассы по таким предметам как: биология, физика и химия. И немного даже тормознул. Дело в том, что эти кабинеты обычно всегда закрыты, чтобы никому из учеников не подмывало сделать какую-нибудь очередную пакость или хрень над макетами. Но как учителя ни старались, в кабинете биологии все скелеты от австралопитека до человека современного разумного курили за неоткрывающейся стеклянной перегородкой крученые цигарки. И учителя уже как полгода реально ломали голову, как туда они попали, нет бы куда проще — как отучить несчастных первобытных людей, вернее макеты их останков от вредной привычки, то бишь попросту вытащить эти несчастные самокрутки из их пластмассовых вечно улыбающихся оскалов. Так вот, завис я с вопросом, бежать в учительскую за ключами на третий этаж или дежурные еще не покинули кабинет химии. Прищурился в полутень узкого, длинного коридора и все же разглядел двери самой крайней классной комнаты, вернее, ее подсобки, что располагалась зеркально классу за стеной, на которой висела доска, были открыты, а значит, учитель был к моему счастью там. Я промчался по коридору до конца и, заглянув в комнату с макетами, пробирками, химпрепаратами и прочим, вежливо кхекнул, никого не было, но дверь была в класс приоткрыта, да и ключи лежали тут на столе, а значит, все люди там. Я дернул на себя полупрозрачные двери в класс и застыл от шипящего голоса Сереги: — Хватит из себя целку строить, сейчас мы здесь одни. Серега стоял ко мне спиной на расстоянии вытянутой руки, явно кому-то перекрывая дорогу. Я еще подумал, может кого из баб наших зажал. Потому что Серый, если не учитывать немного хамского поведения к нашим девам и предвзятого отношения к Янко, был нормальным, обычным парнем. И если его не дергать за усы и не пинать под упертую жопу, то даже компанейским, без каких-либо заскоков, и способным поговорить за жизнь или по душам. — Учитель может вернуться в любую минуту, пропусти меня, — чистый и немного нервный голос Янко вывел меня из ступора. «Ну что за лажа, — простонал я про себя, — опять по новой, и чего вот существование нашего прибалта не дает спокойно жить Серому? Вот в каком месте Янко ему насолил?» Я снова кхекнул, скорее даже рыкнул, и встал за спиной у Сереги, увидев, как у Янко распахнулись во всю ширь его морские глаза и даже в них проскочила нотка облегчения. Серега обернулся через плечо ко мне недовольной мордахой: — Дим? Ты каким местом здесь встрял? — Могу тебя о том же спросить, — похмурел я. — Мы дежурные. — Серега, не убирая крепкую руку от доски и тем самым перекрывая проход Янко, обернулся ко мне, встав боком. Янко с одной стороны отделял длинный, высокий стол, через который, в принципе, можно было перескочить, но видно это было ниже его достоинства, с другой шла длинная классная доска, и в узком проходе перекрывал дорогу Серый. Был, конечно, еще один вариант — через окно, что вело на козырек выхода вестибюля школы, но окна были задраены уже на зиму, причем так, что быстрее их можно было вынести учительским тяжелым стулом, нежели открыть вручную. — Я ключи забыл, — нагло заявил я, понимая, что Янко Серый отпускать не собирается, но сначала мне нужно найти то, что я так бездарно посеял. Я прошел по ряду и, нырнув под свою парту с головой, нашел валявшуюся на полу связку, задвинутую ножкой стула в самую глубь: — О, нашел! — радостно брякнул привычно ключами, цепляя брелком к своему карману. — Ну, и вали, раз нашел, — рыкнул в ответ мне Серый. Но почувствовав, что я снова вернулся к нему за спину, нервно обернулся ко мне, убирая наконец-то руку с пути Янко: — Ну, чего тебе еще? Я кивнул нашему прибалту, мол, вали, и тот, сразу поняв, благодарно махнув мне рукой, проскользнул по стеночке мимо издерганного Серого и, прихватив свою сумку на плечо, по-умному сбежал. Я же, усевшись на первую парту упертой задницей, воззрился на хмурого Сергея: — И чего ты его цепляешь только, м-м-м? — Тебе-то какое дело или ты тоже из партии голубых? — огорошил меня Серега, он тоскливо глянул в пустующую дверь подсобки, где только что исчезла его загнанная жертва, и теперь уже видно решил отыграться на мне, мило скалясь. — И то верно, вечно этого смазливого засранца защищаешь. А скажи-ка, Димуря, с какого хрена ты влез в наши разборки? «Партия голубых?» — Я немного выехал с такого утверждения. Разве такая партия вообще бывает? По своей глупости тогда еще вспомнил не к месту зеленых борцов за свободу несчастных хищников и всех благов природы. Серега видно прочитал нечитабельное на моей кривой морде и, оперевшись бедром о кафедру, пояснил: — Гомосексуалисты. Хотя, конечно, судя по флагам, они скорее радужные или разноцветные по раскраске. — Геи? — догнал наконец-то я, уточняя, а потом понял, что у меня горят уши. Неужели Янко такой? Нет, конечно, я не оторванный совсем от мира и прекрасно знаю, что это значит, и даже теоретически догоняю куда парни ебут друг друга за неимением вагины, но чтобы этот принц из сказки предпочитал подставлять свой филей другим мужикам? Это вынесло мои мозги, во рту резко пересохло. Одно дело под собой девку представлять с раздвинутыми ногами, как она стенает, как принимает твой член в себя, становясь нежной, шелковой, горячей и покорной… Извиваясь, просит в полубреду: «Еще-еще…». Как прыгают в такт твоих толчков ее налитые высокие, а может мягкие и тяжелые, словно груши груди… И совсем иное представлять под собой другого парня — такого же, как ты сам, со своими мужскими амбициями, логикой, желаниями. И видно Серега это тоже понял, оценив мое лицо кирпичом. — Это мои подозрения, вот я и хотел раскрутить нашего беленького на приватный разговор. А ты весь настрой испохабил. Он и так от меня с девятого класса бегает, как от проказы, подозрительный и хитрый, сука, стал. Знаешь, сколько мне трудов было его тут загнать в угол, пообещав учителю все сделать по классу и занести ключи? Эта курва так и норовила смыться под любым предлогом. И когда я уже достиг цели — нарисовался ты, бля, великий вселенский облом, — отчитали меня с вывертами по всем пунктам. — Ну, и что? — Проглотил я вконец тугие слюни и прочистил горло. — Тебе-то чего с этого? — Хм-м-м-м, давай, Димурь, начистоту, коль пошла такая пьянка и ты вспугнул мою дичь. Ты что, никогда не хотел попробовать то, что выходит за рамки общепринятого? — совсем запутали меня. Не, конечно я знал, что Серый с прибабахом, но не до такой же степени. — Хоть себе сам не ври, думаешь, я не вижу, как ты на Янко смотрел все эти годы? Да и с нашими девчонками открыто не встречаешься, во всяком случае, я не слышал ни об одной. Давай без обид, мне с тобой воевать незачем. Тем более мы вместе состоим в одной команде по баскетболу. Сейчас начнутся отборочные матчи, и если наша школа выйдет на межгородские, нами могут заинтересоваться институты, спортсмены нужны везде, и им идут прекрасные скидки при поступлении. А в нашем случае это реальный шанс поступить и откосить хотя бы на время от армии. Я и сам задумывался об этом, чтобы отбегать по самому лучшему времени все необходимые зачеты по всем этим стометровкам, марафонам и прочему. Ведь если пойду на факультет Физкультурников, мне это ой как пригодится, да и то, что я состоял в команде по баскетболу, которая, к примеру, заняла бы определенное место в финале школьных игр, тоже. И Серый в этом плане был мне нужен, как и я ему. Так как работали мы в связке под кольцом не просто хорошо — а охрененно, и это даже не отрицал наш тренер, завязывая всю командную игру на нас двоих. Но Янко… Откуда вообще пошел этот странный слух, что он предпочитает парней? Что я тут же и озвучил, коль Серега хочет поговорить по душам — поговорим. Начистить морды друг другу мы всегда успеем. — Да с чего вообще у тебя подозрения, что Янко гей? — Ну, можно сказать, моя интуиция, и потом, все наши девки были им отвергнуты, а у нас девочки, сам знаешь, на любой вкус и цвет, и все самые клевые именно в нашем классе. — И что? Я вот тоже не встречаюсь с ними… — начал было я и заглох оттого, что Серега поднял, усмехаясь, над моими потугами игривые брови. — Ну-ну. — Не передергивай, ты тоже не встречаешься ни с одной из наших девчонок, — оскалился я, защищая уже не Янко, а больше самого себя, ну что за довод — мол, если не гуляешь с девицей из собственного класса, однозначно гей. — Встречался с Машкой и даже переспал пару раз, — заявили мне открыто и прямо. — Что-то не слышал таких слухов, — сдвинул я еще сильнее брови. — А чо там слышать, ты особо к нашим трекалкам девкам и не прислушиваешься, да и рассказывать нечего, разошлись и все, правда Машка до сих пор претензии мне в лицо швыряет и девок на меня науськивает — а я огрызаюсь. «Так вот почему он все на девок наших бочку гонит, бля… Не-е-е, я точно тугодум, — сделал я про себя нелицеприятный вывод. — Да и Машка хороша, чего весь бабий батальон на Серегу спускать?» — Она, кстати, первая выдала еще в десятом, когда я с ней гулял, что Янко гей. А девки это чуют куда сильнее, чем мы, парни. Вот я и заинтересовался, правда или нет. Да не зыркай ты на меня. Если Янко распечатаешь первым, я без претензий, даже трепать про вас не буду, что я ненормальный, что ли? Просто… Он, и правда, чем-то цепляет, другие мне парни вообще побоку, а Янко нет, может, своей красивой мордой, как думаешь, а? «Красивой? Скорее блеклой», — подумал я отвлеченно, меня всегда привлекали более яркие по краскам люди с черными волосами или рыжими, ну, точно не прозрачно-белыми словно снег. — А мне почем знать? — Не говорить же, что для меня Янко скорее персонаж, сошедший из книжек про приключения. Вот точно тогда Серега меня запишет окончательно, как он говорил, в голубую или радужную партию, да еще и обженит на Янко, доказывая, что я в него втрескался по самые уши еще в девятом классе. — А ты приглядись, а еще лучше посмотри на себя в зеркало при этом, когда будешь рассматривать прелести нашего прибалтийского принца. — Подмигнули игриво мне, а затем, хлопнув по плечу дружески ладонью, утопали прочь, прихватив свою увесистую сумку на плечо. — Трындец, — прошептал я себе под нос и вылетел из класса следом, ключи так и остались лежать в подсобке на столе, Серега не оправдал доверие учителя химии. — Влетит же ему, эх, — буркнул я, но ключи относить в учительскую не стал. Ну, на кой хрен, не мои же проблемы, более того, повернул не в сторону официального выхода, куда утопал Серый, а в обратную к пожарной лестнице, ее обычно открывали в пересменку. И только сделал пару шагов в сторону, как заметил в закутке, что шел сразу от класса химии в сторону нашей библиотеки, прижавшуюся к стене тонкую фигуру. — Янко? — опознал я зашуганного стоящего парня и предупредил на всякий случай: — Серега ушел, но тебе лучше идти через черный выход, иначе снова на него напорешься. Он кивнул затравлено и, закрыв глаза, съехал на корточки вниз, явно расслабляясь. Я прикинул расстояние, ведь получалось, что Янко стоял за углом в нескольких метрах от раскрытой двери подсобки, а значит, слышал весь наш разговор. Черт, неприятная ситуация, передернул я плечами и, уже развернувшись, сделал первый шаг в сторону лестницы, как меня цепко ухватили за свитер. — Я тебе помогу. — Что? — не понял я Янко. Вот интересно, чем он мне поможет? — Помогу поступить в любой вуз, — объяснили мне дотошно, а потом, распахнув глаза, уставились недоуменно в мои. — И не надо уверять, что ты полный даун, — заверили охреневшего меня. Не, ну совсем оборзел в конец, а как только я открыл рот, добавили, отбив все желание пререкаться на корню: — Долги надо платить, а ты меня охраняешь с девятого класса. — Да с чего это я тебя охраняю? — наконец-то прорвало меня. Один, бля, заверяет, что я буквально влюблен в другого парня, а тот, в которого я якобы влюблен, выдает, что я верной псиной стерегу его покой. Янко потупил очи, разрывая наш визуальный контакт, и, вспыхнув ушами, все же пояснил: — Может ты и не замечал, и так складывалось случайно, но когда я попадал в непростые ситуации, ты всегда оказывался рядом. Ты и Иван с Игорем, которые тебя во всем поддерживают. Так что… Я готов тебя за этот год подтянуть по всем предметам. Готов он… Я перехватил его запястье, сжимающей меня за свитер руки, и он удивлено отпустил ткань, схватившись за мою ладонь. Получилось неумелое, но крепкое рукопожатие. Я дернул резко Янко вверх с корточек и, склонив голову к плечу, выдал, явно вгоняя его в осадок, в конце концов, не все же мне ступорить сегодня, нужно уже было отыгрывать очки в пользу себя, пользуясь заминкой и дезориентацией противника: — Тогда идем ко мне. — Что? — Морские глаза стали круглыми как блюдце. — Так сразу? — А что такого? — Я отпустил его тонкую ладонь. — Если ты готов, тогда чего тянуть резину? — Ну, ты даешь! — Мне хмыкнули в спину, но потопали уверено следом. А в голове закрутилась шальная, совершенно безумная для меня мысль: «Заодно и узнаю правду — гей Янко или нет». И второе «я» подосрало, как, впрочем, и обычно для меня в такие минуты: «Угу, узнаем-узнаем, а может ты тоже из этих самых, которые предпочитают радужные флаги. Ага-ага!» *** Серега ждал нас на крыльце, вот ведь сукин сын. Он хамливо улыбнулся Янко, который постарался шагнуть в мою тень, и по-шутовски помахал мне ручкой, мол, вижу-вижу, разговор по душам попал в нужное русло, но я лишь хмыкнул на это приветствие и потопал в сторону дома, только выбрал путь подлиннее, не дворами, а через пустырь, что тянулся за нашими старыми пятиэтажками. Когда-то здесь был небольшой парк и даже стилизованная фигура писающего мальчика в виде небольшого фонтана. Сначала мальчику откололи или отрезали прыскающий член, позже расписали похабными символами кто во что горазд всю спину и живот, а затем в какой-то момент от всей фигуры остался только одинокий сиротливый штырь, к которому вся эта композиция и крепилась. «Бронза — поведал мне горестно старичок, что сидел на скамеечке перед остатками несчастного фонтана и видно пожалел мое серое лицо от созерцания одинокой струйки воды, что теперь криво прыскала из основания, на котором стояла статуя. — Стащили, возможно, продали как драгметалл или отдали на переплавку». Потом и эта струйка перестала прыскать, воду один раз забыли слить на зиму, а следующей весной и вовсе не стали подключать, и теперь вся чаша, что окружала постамент, была в огромных трещинах, через которые уже продиралась поросль ивы и березы. Янко остановился у заброшенного фонтана, стянул с себя пиджак, оставаясь только в жилетке и белоснежной рубашке. Я содрал через голову свитер, осеннее солнце припекало, и не верилось, что через несколько месяцев выпадет снег. — Ты Серегу зря боишься, — заметил я, — каким бы он придурком ни был, но насиловать не станет, разве что морду набьет. — Не уверен, — буркнули мне под боком, а затем в отглаженных штанах хлопнулись на грязный треснувший бортик фонтана, заметив и явно пробуя поменять неприятную тему, — жаль, что все похерили. — Похерили еще когда ты здесь не жил, — фыркнул я, а после нагло встал над Янко и глянул серьезно в глаза, продолжая гнуть первоначальную линию разговора. — Почему ты не уверен? Янко вспыхнул розоватостью на тонких ушах и опустил глаза в потресканный асфальт. — Не хочешь — не говори. — Я перехватил на плечо снятый свитер и, подхватив сумку, повернул стопы в сторону дома. — Он меня поцеловал. Янко как-то очень быстро догнал меня, бесшумно пристроившись за моей спиной, от неожиданности я повернулся к своему спутнику и… откровенно залюбовался. Он держал пиджак на плече по типу, как я собственный свитер, но, бля-я-я-я… И почему я такой неуклюжий, а? Почему родился без какой либо грации вообще, когда передо мной стояло настоящее чудо, светящееся белоснежной рубашкой и прозрачными волосами, солнце словно купалось в макушке у Янко, подсвечивая фонарями его длинные свободные рукава. Расстегнутый воротничок скосился набок, открывая тонкие ключицы и жилку, что билась в небольшой ложбинке под белоснежной кожей. На этом, кажется, я завис окончательно, уставясь по-тупому Янко в ворот. Тот вздрогнул, поправил автоматом воротничок, даже застегнул на одну пуговицу. «Заметил». — Я с сожалением оторвал взгляд от него, буркнув Янко: — А ты что? — Потопал дальше, делая вид, что меня его амуры с Серегой не впечатлили. — Укусил, а что я мог еще сделать? Я снова остановился, сравнивая себя с Янкой, просто Серега был моей комплекции — славного бугая верзилы. Поэтому собственно мы с ним и пошли в баскетбол. А Янко… Нет, он не был низенького ростика, ну, может уступал мне от силы пять сантиметров, но вот только в кости совсем тонкий, если не сказать откровенно худой, узкий в плечах с грациозной шеей. — М-да, точно ничего. Ну, хоть цапнул, — усмехнулся я, застревая на мягких, чуть пухловатых губах нежного пастельного цвета. Неужели Серега коснулся их своими губами? Черт! Я отодрал в который раз с силой липкий взгляд от Янко и попытался все же доползти до подъезда и желательно в здравом уме, окончательно не свихнувшись от притягательного вида идущего рядом со мной одноклассника. Иначе мы так и будем тащиться по этому пустырю среди редких посадок берез, так и не дойдя до моего дома. — Хотя он считает, что ты гей. О, а вот и угол дома, а там недалеко и спасительный подъезд. — Слышал, а что ты считаешь? — Янко не отставал от меня, скользя рядом. Я взялся за холодную металлическую ручку подъезда и, открыв его, глянул через свое плечо на этого невозможного парня. — А это так важно для тебя, Янко? Янко прикусил себе нижнюю губу и уверенно покивал: — Очень важно. — Не знаю, — ответил я честно, заходя в прохладу подъезда. Янко проскользнул за мной следом. А вот и квартира, как же я люблю свой первый этаж. Ключами долго не мог попасть в скважину, и чего это меня так трясет, а когда, наконец, открыл, сделал широкий жест, пропуская гостя в дом: — Прошу. Янко посмотрел на меня как-то странно и пристально, но в двери прошел, а позже, обалдев, застыл. Впрочем, он не один такой, у нас практически все зависают в легком ахуе, только увидев увешенные картинами стены. — Это картины отца, а это живопись деда. Моего тут нет ничего, я никогда к этому тягу не имел. — Я сразу поставил точки над возможными «i», пресекая ненужные вопросы. Тем более я видел, как Янко часто чиркает наброски по просьбе наших девиц, всем без исключения, то игривых котят, то каких-то птичек, то цветочки. Легкие картинки цветными карандашами, ничего более. Конечно, я его понимал как никогда, так как тут висело настоящее масло, как и положено на натуральных холстах. — Здорово! А я тоже пишу маслом. Правда сейчас уже не так часто, просто здесь в городе изостудия отказалась взять меня в этом году, одиннадцатый класс — выпускной, решили, что я буду постоянно пропускать. Впрочем, я сам виноват, в прошлом году часто не ходил к ним. — Странные какие-то они, — хмыкнул я, поддерживая разговор и избавляясь от тесноты кроссовок. Янко обувь с себя снял просто, сковырнул один ботинок другим, а потом наступил очередно на носки. От правильного такого парня я такого не ожидал. Думал, будет расшнуровывать до конца, еще и стул потребует, но гость запнул, не глядя, свои ботинки в первый попавшийся угол и, пройдя зачарованно в гостиную, обследуя нашу родовую масляную живопись, уставился на зажатое в углу пианино. — А кто играет? Ну еще бы, именно что — кто. Представить, что я могу своими огромными пятернями долбить по клавишам, у него в голове не уложилось. — Бабушка играла. — Усмехнулся криво я, смотря, как он вздрогнул от моих слов, а затем, подойдя к музыкальному инструменту, погладил нежно лаковую крышку. — Можно? — Да, конечно, — согласился я, наблюдая, как он откидывает крышку и поправляет подставку под партитуру. — А бабушка, она это… умерла? — Янко осторожно присел с краю длинной скамейки, чуть касаясь провел по клавишам рукой. — Типун тебе на язык, жива-здорова, уехала жить к своей сестре, — буркнул я, приземляясь рядом с ним на скамейку. Вот же ж язык — словно помело. А потом, сделав самую ужасную рожу, которую смог, сбацал, подвывая на окончании куплетов: «Мон папа, не ве па, Ке же дансе, ке же дансе. Мон папа, не ве па, Ке же дансе ла полька...»*. Боже, как он заржал, складываясь пополам рядом со мной, хватаясь за живот, а после, вытерев слезы, выдавил из себя: — Господи, только не говори, что твоя бабушка сбежала после твоего представления? — Ну… — протянул я, краснея, впрочем, так оно и было, — в общем-то, конечно, не сразу, но вот учить музыке точно перестала тут же. Янко оторжался, а позже утонченной рукой в легкую наиграл мне эту самую долбанную мелодию. — Попробуй сыграть за мной. И я попробовал, подхватывая и повторяя. Может я, и правда, зря так зверски сопротивлялся игре на пианино. — Уже лучше, хотя и криво, — улыбнулись мне лучезарно. И тут я не утерпел, перекинул ногу через эту самую лавку и, оседлав ее как круп лошади, протянул ладонь к смеющемуся Янко. Его глаза цепко отследили мое движение руки, но он не отшатнулся, а замер над клавишами изящными ладонями. Я подцепил его острый подбородок снизу пальцами указательным и средним, а большим провел по изгибу верхней губы Янко, снова представляя, как эту мягкость целовал Серега. Потом по нижней губе, чуть сильнее надавливая. И даже не удивился тому, что Янко вдруг игриво прикусил ровными зубами мой палец, а после, вспыхнув щеками, натянулся влажным ртом на него, пропуская внутрь и посасывая. Янко убрал руки с клавиш, осторожно обхватил одной мое запястье и, отпустив большой палец, пытливо смотря на меня морскими глазищами, теперь в рот погрузил те, что поддерживали его подбородок. — Значит, Серега был прав... — прошептал глухо я, откровенно любуясь этим развратным действом, смотря, как розовый язык обволакивает мои фаланги пальцев, и как Янко придерживает мою ладонь уже двумя руками. Янко нервно глянул на меня, но видно не увидев ничего подозрительного в выражении моего лица, просто прижался полыхающей мордахой к моей влажной ладони. — То, что мне не нравятся наши девушки из класса, да. — Он тяжело вздохнул и, не отлипая лицом от моей руки, продолжил: — То, что мне нравятся парни, немного неверно, мне нравишься только ты, Дима, и раз ты парень, то да, в этом плане я гей. «Наверное, это классно погрузиться в этот мягкий рот, и не только пальцами», — подумал я, тупо пялясь на жмущегося ко мне парня. Я пододвинулся ближе к Янко, а затем второй рукой, обняв его за торс, прижал неумело к себе, он немного дрожал, явно нервничая. А когда я потянул его вверх, снова подцепляя пальцами за подбородок, приоткрыл губы, давая мне накрыть их моими и разрешая практически сразу углубить поцелуй. Господи, я и не думал, что так здорово может быть целоваться с другим парнем. Конечно, я пробовал с девчонками, но так раньше меня не торкало и не возбуждало. Янко беззащитно всхлипнул и сплелся со мной языком, доверчиво припадая ко мне, хватаясь за меня утонченными ломкими пальцами. А когда я отлип от его рта, уткнулся в мою шею, тяжело сопя, сердце его билось как маленькая птичка, впрочем, мое бухало от его близости не меньше. А после, сжав губы, завел решительно мою облизанную им же ладонь к себе за спину, и сам прижал к своей поджарой заднице, чуть приподнимаясь при этом, как будто хотел сесть мне на руку: — Возьми меня, пожалуйста, а то я свихнусь. Я так долго об этом мечтал. — Еще скажи с девятого класса, — фыркнул я ему в белоснежную макушку, смотря, как краснота с его щек разливается по шее, ныряя под белоснежную рубашку, уходя на плечи и грудь. — Нет. Я понял это в десятом перед самым летом, ты просто не представляешь, как для меня долго тянулись эти чертовы летние месяцы, и как я мечтал снова о школе, чтобы увидеть тебя там. Я рассмеялся, вспоминая с каким ужасом все лето чувствовал приближение учебного года, как с каждым прошедшим днем осень неотступно накатывала в моих мыслях, и я откровенно мечтал только о том, как хоть на чуть-чуть тормознуть этот бешеный скач. — Что? — не понял обиженно Янко, растолковав неверно мой смешок. — Ничего серьезного. — Улыбнулся я его вытянутому лику и снова поцеловал, смывая с его недоверчивого лица все тревоги. Мои руки расстегнули сначала его жилет, потом рубашку. Он попытался содрать с себя и то, и другое, но если жилет я позволил снять, то рубашку попросил оставить. Янко вспыхнул снова, заливаясь румянцем, теперь я видел, что вся его грудь покрыта им вокруг нежных бежевых сосков. Я осторожно огладил его худой торс, провел руками по поясу штанов и расстегнул ремень. Янко привстал сам, перехватывая инициативу, теперь он стянул с себя одним движением все... Даже трусы, показывая свои налитые муди. Правда позже, немного напугавшись собственной прыти, попытался прикрыть их руками, замирая передо мной только в распахнутой рубашке и носках. Такой несуразный встревоженный. Я понял тут же его страх, коснулся дрожащих ладоней, попросил с придыханием: — Покажи... Он отвел руки, неумело опустил их вниз, не зная куда девать. Я же осторожно коснулся его вздрогнувшей бархатистой головки, наблюдая, как розоватость возбуждения окрашивает ее, разливаясь до чуть залупленного края, а затем, рукой опустив крышку пианино, подтолкнул его задницей к нему. — Сумасшедший, мы его разломаем. — Не думаю, что ты много весишь. — Я поднялся следом за ним, оглаживая его скулу, смотря, как он касается моих пальцев губами, как бы показывая, что доверяет, правда, еще не до конца. — Ты вообще трахался хоть с кем-нибудь? — прошептал он, чуть бледнея. — Да, этим летом в деревне со взрослой женщиной, нам нужна какая-то смазка для твоей задницы. Ибо туда не как в вагину. — Надо же... Ты пробовал и анальный секс. — Я чувствовал, что Янко испытывал двоякое чувство, осознавая, что у меня был кто-то до него, и в то же время, что есть хоть какой-то опыт. — Пробовал, не бойся, только в гондонах, и мне не сильно, если честно, понравилось. Одно дело трахаться, чтобы вообще узнать, что это такое, с человеком, который тебе безразличен, другое дело это ты, — заверил я его, а потом, оставив на несколько минут, смотался до бывшей комнаты сестер, вот где было целое царство завалявшейся косметики и всевозможных брошенных в очередной приезд кремов. Когда я вернулся, Янко стоял ко мне спиной, я видел, как рубашка, чуть задираясь, показывает его круглые ягодицы. Черт, а ведь я реально его хочу, и именно так, как и он сам желает, оттрахать по полной, пометить, обляпать с головы до ног нашим общим семенем и сделать только своим. Он услышал мои тихие шаги и неловко попытался повернуться, но попал ко мне в руки. Я приподнял его и, как и мечтал, посадил на крышку пианино, оно глухо ухнуло, Янко вцепился пальцами в крышку. — И что я? — уточнил он у меня. — Ты для меня был особенным всегда, только не ржи, ладно, — замялся я, а когда увидел требовательный взгляд, покаянно продолжил: — Ты был словно принц из сказки. Янко с такого ошалел и уже не стал сопротивляться тому, что я развел его ноги в коленях и, притянув скамейку, помог опереться на нее пятками. Он прикусил нижнюю губу, смотря, как я присаживаюсь на скамейку, располагаясь между его колен с особым комфортом, а потом, как оглаживаю его распахнутые ноги от носок до подрагивающих худых бедер, как нежно губами касаюсь пупка и по дорожке белесых волосков спускаюсь вниз. — А вот ртом никогда не пробовал и ни у кого, — шаловливо дуя на выглянувшую из-под крайней плоти головку, и, лизнув ее для пробы, заметил: — В этом ты у меня точно первый. Янко охнул, когда я, залупив окончательно его член, погрузил плавно в горячесть рта, откинулся на пианино, раскинув руки и уже хватаясь за его верх. Оно под ним снова гулко ухнуло, отчего я усмехнулся с полным ртом, думая про себя — и правда, хоть бы не развалилось. Честно говоря, даже не задумывался о том, что взял у другого парня в рот, анализировать буду точно не сейчас. Да и то, как ярко реагировал на это Янко, больше завораживало. Он привстал ногами на носочки, задирая колени вверх, отчего я мог уже приступить разминать его подрагивающий анус. Чем я и занялся, посасывая его нежную головку, периодически погружая до упора в себя, разминая его сжавшиеся яички одной рукой, а второй, выдавив щедро жидкого крема, скользнул к его манящей меня заднице. Он охнул на проникновение, и я, отпустив его чуть солоноватый член, губами пополз верх, отвлекая Янко от неприятных ощущений, выцеловывая его впалый живот, рвано дышущую грудь, облизывая соски, покусывая ключицы, шею, кадык и под конец накрывая его распахнутые губы своими, поглощая и глуша его стоны и вскрики. Я снова стоял на ногах, вернее полулежал на Янко, припечатав его к грузно вздыхающему под нами бабушкиному пианино. — Бля-я-я-я, — протянул он, когда я отпал от его губ, давая вздохнуть полной грудью, — это хорошо, что ты знаешь, как надо и что надо делать... Я даже замер от его «бля-я-я-я». Чтобы Янко и матерился? Это точно конец света. — Ты приревновал меня к той бабе из деревни? — Хмыкнул я на его возглас, шуруя у него внутри уже двумя пальцами. Янка был тугим и очень отзывчивым, так на мой последующий прокрут пальцами выгнулся так, что я думал, ща обоссытся или точно сольет. — Да, немного, ведь ты у меня вообще, понимаешь, во всем самый первый. — Он отпыхивался и теперь больше хватался за мои плечи и меня, чем за пианино. Его пальцы пытались содрать с меня футболку, и я ему в этом помог, задирая вверх свои мощные руки, еле сдерживаясь от его слов «самый первый». Янко чуть не выдрал ширинку моих черных джинс, пока расстегивал их, и точно обломал ногти о пряжку моего ремня, потому что никак не мог с ним справиться, и, в конце концов, бросил расстегнутый ремень, окончательно застрявшим в шлевках брюк. Он с удовольствием взял мой налитый член в руку, выпущенный наконец-то на свободу после стольких усилий, оценивая размер и тяжесть, выступающие венки. Огладил мои налитые яйца, и, судя по его блядскому выражению лица, ему все мое хозяйство пришлось по вкусу. Впрочем, деревенская бабенка тоже тогда не жалилась, а войдя в раж, просила только: «Еще-еще-еще!». Не спорю, трахаться мне понравилось и с ней, но не более того, прикольным показался сам процесс и ощущения собственного тела. А вот с Янко хотелось по-другому, в первую очередь я мечтал доставить приятные ощущения ему, а не себе. — Помни мне еще там внутри по передней стенке. — Его снова выгнуло и затрясло. — Бля-я-я-я, я и не думал, что это будет так крышесносно, когда ты мне проминаешь простату. — Отличник, да? Ты еще скажи, что практикой занимался. — Скорее я в этом теоретик. Но не скрою, разминал себя там, как мог, всем этим летом, стоя под душем и мечтая о тебе, представляя, как ты меня там касаешься, как растягиваешь, как входишь весь такой пульсирующий, горячий, твердый и желанный до упора в мое полыхающее нутро... — запричитали практически в полном бреду и даже попытались сказать что-то еще, но я, буркнув на него «Заткнись, а то изнасилую!», снова накрыл его рот своим. — Чем разминал хоть? Судя по тому, как ты легко раскрываешься и в тебе уже три моих пальца, этим ты явно не ограничился. — Я отпустил его яички и, поймав одну из ладоней, что держала меня цепко за плечо, поцеловал. Янко вспыхнул и помотал головой. Понятно, пока не расскажет, но ничего, позже расколем, хех, проще простого. Есть много путей, чтобы выжать ту информацию, которую хочешь получить, из человека. Я убрал пальцы из его задницы и, подхватив под одно бедро, свободной рукой направил в него налитую головку своего члена, практически в легкую входя на треть и чувствуя, как его тряхнуло подо мной, чуть откатился. Пианино звякнуло более протяжно, я кхекнул и, не дав Янко передышку, снова подналег, и видно попадая головкой прямиком по простате, ибо моего парня буквально подбросило, он ахнул на всю квартиру, заскулил, цепляясь за меня руками, бесстыже разводя бедра и подмахивая мне открытой промежностью. — Ты ж моя красава, — восхищенно прошептал я, а потом потянул за бедра его на себя, насаживая до конца, глуша его вскрики, упиваясь жаром его дыхания и смешивая со своим, а затем, подхватив под попу, повлек с пианино, которое уже горестно ухало от каждого нашего шевеления на нем, вниз, усаживаясь на скамейку и устраивая теперь уже полностью ставшим моим Янко сверху себя: влажного, трясущегося, мокрого, доверчиво льнувшего ко мне всем своим существом и так классно вбирающего меня до самого конца в жаркую глубину. Он немного повисел на мне безвольной тушкой, явно привыкая к необычной для себя наполненности кишечника и отпыхиваясь от пережитых ярких моментов, а затем сам сделал первый уверенный качок на мне бедрами, чуть привставая надо мной, потираясь своей головкой о мой оголенный живот, прогибаясь в пояснице блядливой волной и пробуя насаживаясь то так, то этак. Да ты ж моя деточка, я вмял его ручищами в себя, заставляя прогнуться в талии и отпятив еще сильнее задницу. Янко застонал, а после опустился снова, плавно потираясь об меня, вбирая в себя до конца, и вообще окончательно поплыл взглядом, когда я, поймав такт его движений, стал подтрахивать снизу раскрытую для меня задницу, работая емко бедрами. Как же его повело-то с этого, как он застонал и попытался накрыть свой член рукой, второй ему приходилось цепляться за мои плечи, чтобы попросту не рухнуть с моих бедер на пол, но я перехватил его ладонь и, выцеловывая тонкие пальцы, продолжил плавно и бесповоротно выматывающе трахать его дальше, провоцируя скакать на себе сильнее, чтобы тереться головкой о мой торс, и попой елозить по моему ноющему от желания излиться перевозбужденному члену. — Дима-а-а-а, не могу больше… дай кончить, а-а-а-а-а… — Он уже не всхлипывал, а умолял, и я, чувствуя, что сам скоро солью, отпустил его ладонь, предварительно смочив ее собственной слюной и позволяя накрыть раскрасневшуюся подтекающую головку. Боже, как он закричал, когда его прошило блаженство оргазма, и как я сам зашипел, поддавая в него до упора и изливаясь полностью в горячую зажимающую задницу до капли. Так он и запомнился мне весь взмыленный, в липнувшей к нему мокрой насквозь, переставшей быть девственно белоснежной рубашке, в одном сером носке, второй я просто с него случайно содрал в порыве страсти. И не было ничего прекраснее до этого в моей жизни, и вряд ли я найду что-то более настоящее и настолько поразившее меня своей открытостью и доверчивостью в будущем. Потом нам пришлось обоим топать в душ, Янко немного меня запачкал, и хотя это его сильно засмущало, но мне было откровенно плевать. Я ж знал, куда к нему лез, и тем более это случилось потому, что я сам слил в него, и довольно обильно. Позже лежали на моей полуторке под общим одеялом, обнаженные и довольные, уцеловываясь взасос, пока Янко настойчиво не выпутался из моих рук и, не встав, вызывающе покачивая трахнутой задницей, не уплыл куда-то в глубину моей притихшей квартиры. — Только не это… — застонал я, опознав в его руках учебник по органической химии. На что он язвительно заметил: — Я ж тебе обещал подтянуть по всем предметам, ну вот и начнем. Негоже моему рыцарю без страха и упрека быть полным двоечником в таких захватывающих предметах. Ко мне залезли под бок и, с удобством расположившись на плече, раскрыли книгу. — Рыцарь, да? Ты в этом сам-то уверен? — А то, раз я для тебя принц. И так, к слову, ты вообще шпагу держать в руках умеешь? — ухмыльнулись мне злорадно и, расслышав тихий вздох разочарования, добили: — Ладно, научу и этому, раз взялся за тебя, а то какой рыцарь и без шпаги, а еще погоди, и на пианино играть натаскаю, если, конечно, мы его не грохнем в следующий раз. — Угу, бабушка будет крайне довольна, если я ее своей дивной игрой не сведу в могилу, — бурчал я негодующе, но Янко уже стал объяснять, и мне ничего не оставалось, как тупо смотреть на все это химическое безобразие у себя под носом. Но вот что интересно, через час Янкиного объяснения, периодических его потеров об ворчащего меня носом и легких поцелуев, эта китайская грамота уже не казалась такой недоступной и чуждой, как еще была этим утром. И я даже задумался, что, возможно, Янко прав, и я перестану рассчитывать на поступление исключительно по разделу спорта и физкультуры. Я посматривал на профиль своего важно разглагольствующего парня и думал сразу о нескольких вещах. О том, что мама, наверное, будет в шоке, но все же постепенно смирится с тем, что я выбрал себе в пару парня, и что бабушка все же перенесет мою игру на пианино, если Янко меня по нему существенно поднатаскает. Вот только вряд ли переживет тот факт, узнав, кто же был моим учителем. Но самое тяжелое было еще впереди, и, слушая о свойствах бесконечных углеводородных соединений, я существенно задумался о своем будущем. А вообще, кем же я хочу стать в этой жизни, и какую хочу выбрать для себя профессию. Но ощущая тепло на груди нежного Янко, решил, что об этом мы подумаем с ним вместе, и возможно даже не завтра и не через неделю, и даже не через месяц. Но все равно решим, как нам стоит объединить свои желания и мечты в единое целое. Конец