Прозрачные наброски

Небосвод был беспробудно ночным — звездным. Он отражался от гладкой поверхности чернеющего внизу океана и, зажигая в нем бесчисленные звезды, высвечивал новые галактики, связывая их в мерцающий млечный путь… Но мои глаза стремились к горизонту. Там разливался новый восход: сначала нежно-розовым, окрашивая тонкую полоску черного неба, насыщая с каждым мгновением отблески светло-красного, но я точно знал, что, когда солнце появится над горизонтом, звезды надо мной не померкнут, и светило будет сиять в гротескной черноте, освещая далекие берега манящего меня острова. Я рассмеялся от радости полета и сумасшедшего ощущения свободы, крылья за спиной мощно хлопнули, тело работало на пределе возможности, и каждая клеточка пела в унисон. Я сладостно потянулся напряженными мышцами и растопырил еще больше перья, умело гася дикую скорость, так как кусочек суши уже показался там, где пунцовел горизонт, и над ним всплыл долгожданный край раскаленного алого светила. Жди, родной, я уже практически прилетел к тебе, я тут. Я рядом. И все эти три года покажутся нам ненужным мороком тусклого, блеклого сна. *** «Уважаемые пассажиры, наш самолет идет на посадку, просьба пристегнуть ремни…» Это выдернуло из навеянного морока не то яви, не то сна. Сколько себя помню с детства, но, когда стремлюсь совершить что-то долгожданное и столь желанное, оказываюсь с распахнутыми крыльями над водами ночного океана, а потом с радостью ночного мотылька лечу на первые лучи завораживающего солнца, которое, даже оторвавшись от земли, чуть подсвечивая горизонт красным, словно атмосфера, находится тонким слоем. Затем резко уходит в абсолютно чёрный зенит. И от этой совершенной картины мне становится безумно счастливо на душе, тепло и безмерно спокойно. Словно что-то всепоглощающее накрывает меня с головой, как воздушная перина доброй бабушки с ее домашним уютом и старческой мудростью, или как мать в детстве берет на руки и баюкает на своей мягкой, любящей груди… Осознание космического, того, что тебя ждут, любят, ценят — всегда, независимо от того, где бы ты ни находился и что бы ни натворил. Говорят, что, когда летаешь — растешь, но ко мне это вряд ли относится. Я уже точно вышел из данного возраста, а когда мать покинула меня насовсем, уйдя за тонкую грань мироздания, эти полеты стали еще более отчетливыми, до обжигающего реалистичными и, не спорю, откровенно желанными. Окунуться, провалиться в бесконечное любящее, обволакивающее мягким светом и теплом, и наслаждаться нескончаемой нирваной всепоглощающей любви, что льется отовсюду на тебя. А после того, как за ней следом ушел отец, возвращаться оттуда каждый раз становилось все труднее и труднее. Но… Если я буду иметь необходимый мне якорь тут, на этом плане нашей материальной греховной земли, своеобразный канат, который свяжет меня и не пустит туда, за эту тонкую грань. Я задумчиво глянул через круглое окно; самолет вот-вот должен был коснуться взлетно-посадочной полосы, и Питер меня встречал своим излюбленным моросящим дождем. *** В аэропорту, пока я получал свой незамысловатый багаж, меня из раздумий и грез выдернул настойчивый звонок на русский сотовый. Я его врубил сразу, как сели, и ждал, когда позвонит Ванька, ибо он клятвенно обещал. Но звонили из моей конторы, вернее ее русского филиала, и как бы я не хотел — пришлось ответить. Шеф как всегда наглый в определенных пределах, но относительно учтивый: — Так вы согласны? Конечно, придется, не отдыхая, снова возвращаться в тропики, но вы подумайте — неплохие деньги, да и контракт на несколько лет. Очень хорошее и выгодное предложение, я вам первому позвонил, так как вы отличный специалист и ответственный сотрудник нашей компании. Но у меня на это место найдется еще пара кандидатов при вашем отказе. — На сколько лет? — мой голос, наверное, был совсем тусклым. Еще бы, я обещал Ваньке слетать на какой-нибудь экзотический остров, хотя, если честно, то лучше бы забуриться с ним на пару в тундру или тайгу — эти чертовы тропики у меня уже в глотке. Но Ваня хотел экзотики, а меня как бы успокаивало одно: вроде как отдых с любимым человеком — это отдых, а не изматывающая жилы и жизнь чертова работа. — Можно, как и прежний — на три, но лучше, если вы подпишите на пять. «Пять лет? Они что, совсем охерели, и даже отпуска не дают! Каких-то вшивых две недели, но наотрез отказаться нельзя, иначе больше вообще могут не позвать, поэтому придется юлить, хоть это и не по мне». — М-м-м-м, у меня есть время подумать? — Взял я себя в руки, настраиваясь на переговорный лад. — Неделя, не больше. Я понимаю вас, и родные, поди, заждались, и девица истомилась от нетерпения. Но и вы меня поймите — место горячее, и у меня нет права тянуть с этим. Так что заделывайте своей девахе ребеночка и в путь, мой вам добрый совет. — Спасибо, я подумаю и перезвоню вам, — заверил я этого чертового ерника и представил Ваньку беременным — пиздец! Разве что с пивным брюшком, от чего весь мой похотливый настрой и боевой пыл пришел в полную негодность. Хотя ждать такого от Ивана я даже не думал. Пиво мой мальчик не пил и за собой следил отменно, всегда было приятно и посмотреть, и полапать, я уж не говорю про натянуть до упора своих ноющих яиц. В штанах вновь солидарно воспряли духом, и я, душевно попрощавшись с шефом, отрубил связь. Как сразу заплясал долгожданный вызов, и высветившееся имя любимого под легкий перезвон настроило снова на нужный лад, так как меня ждали, меня хотели, меня любили. *** Полумрак квартиры родителей, за которой после их смерти присматривает моя старшая сестра. Я успел только проветрить, кое-где протереть пыль и, бросив увесистую сумку с вещами, сгонять в магазин, купить хоть что-нибудь для долгожданной встречи, и это что-нибудь теперь валялось в коридоре так и не распакованное в шуршащих пакетах. Потому что меня уже поджидали и, как только я подошел, заключили в долгожданный плен. Господи. Да, я не святоша. Да, я грешник по полной, но, Го-о-осподи, как же хо-о-орошо-о-о-о. Ванька извивается подо мной гибким телом, подставляется так, что захватывает дух, стонет, подмахивает упругими ягодицами, насаживаясь, отдаваясь полностью, с каким-то остервенением, безоговорочным подчинением мне, полностью растворяясь в моем безумном жаре, плавится, становясь со мной единым целым… Словно и не было этих чертовых лет в разлуке, телефонных разговоров с дрочиловом, вечно зависающего не в тему скайпа. Он, изгибаясь, делает позвоночником волну, я подхватываю его под бедра и добавляю свою, он словно океан дышит у моего паха, отдается ударами в напряженные чресла, накатывая каждый раз и отступая, давая мне место следовать за ним, и я как завороженный следую, ни на миг не замирая… Мы попадаем с ним в один такт, мы совмещаемся и работаем своими потными разгоряченными телами, как притертый годами механизм. Он и я — мы. Мы, которые были так долго вместе до этого длинного перерыва и вновь воссоединились. Я прикрываю свои глаза и из-под ресниц наблюдаю его плавные, безумно сексуальные движения, когда ведет он, когда веду я, когда мы меняемся поочередно, ни разу не сбившись, и это завораживает, это распаляет, это заставляет желать еще большего. Это не просто секс — это неподдельный акт любви, который нас захватывает целиком. И я, смотря на своего любимого, возносясь с ним на пик блаженства, проваливаюсь в этот самый знакомый морок, находясь будто в двух, накладывающихся друг на друга, реальностях, я расправляю свои безумно огромные сильные крылья и, прижимаясь к его белой потной спине между острых лопаток, отрешенно наблюдаю, как они на моих глазах бескровно вспарывают тонкую кожу и раскрываются точно такими же жемчужно-белыми оперенными крылами… И я чувствую своей поющей душой, что вот оно! Теперь существуем мы, нет отдельного я. Господи… Да, я грешник, но слившись воедино с тем, кого всегда любил, и распахнув свои крылья, делю этот сверкающий мир на двоих поровну — теперь я не одинок в этих ночных небесах, под взглядом нечеловеческого солнца в космической бесконечности черного небосвода. И тот, кого я люблю, рядом со мной, здесь и сейчас… И он точно удержит меня на этой бренной земле. Преддверие оргазма отрезвляет, выдергивает из морока, и я пытаюсь выйти из Ваньки, дабы излиться к нему на спину накопленным семенем, но он не дает, хватает меня за бедро, не давая от себя отстранится, от чего я вжимаю его еще сильнее в свою грудь, выцеловываю с жаром шею… Шепчу всякую романтическую чушь ему на пунцовеющие уши: — Ва-а-анечка, любимый мой, как же я по тебе скуча-а-ал… Я чувствую, как он содрогается подо мной ладным, изумительно вертким телом, натягивается как струна, рычит, и я вторю ему своим рыком, сливая в него весь без остатка, ощущая, как вокруг меня сжимается его пульсирующая плоть, и как он падает на живот в свою же сперму, зажимая безбожно меня в себе и утягивая за собой на измятые, влажные от нас простыни… Полный отвал башки, абсолютный звездец, я в который раз покорен, влюблен и безумен. *** Мы кувыркаемся с ним несколько дней подряд, разделяя это безумство на двоих поровну, ползаем только в туалет, в душ и пожрать. Как хорошо, что я все же сбегал тогда в магазин, и те забытые с провизией сумки пригодились как никогда. Мне плевать на наших соседей, потому что по нашим рыкам и стонам и дауну было бы понятно, чем занимаются в забытой богами квартире два озверевших мужика. Это полное сумасшествие, это настоящая патология мозга, это откровенное блядство, но как же безумно прекрасно, пьяно и хорошо. *** На четвертый день Ванька открыл фрамугу и предложил покурить. Это немного меня отрезвило. Ванька курит? Что-то новенькое, он вообще, как одержимый, следил всегда за собственным здоровьем и внешним видом, спортсмен как-никак. И тут такое. Я не сильно сопротивлялся его желанию и, сходив за своими вещами, вернулся с пачкой сигарет. Второй этаж, окна, утопающие в ветках влажной после дождя цветущей сирени и прикрывающие нас от левых ненужных глаз. Ванька оперся спиной на распахнутую фрамугу, затянулся. Боже, какой же он красивый — мой любимый мальчик. С обнаженным влажным после душа торсом, острыми коленями, обтянутыми голубой джинсой, подтянутые вверх босые ноги он упер пятками в гладкий подоконник, даже ширинку не застегнул, стервец. Там снизу топорщились темные колечки паховых волос, что тянулись к впалому пупку тонкой блядливой дорожкой. Я и сам только влез в джинсы, даже трусы не стал надевать, как Ванька, ибо зачем — ща посмолим и снова уползем в кроватку. Я только поменял постельное белье, застелив свежим пахнущим мылом, хрустящим. Предвкушая, как оно будет впечатываться в Ванькину белоснежную кожу. — Знаешь, много чего случилось, пока тебя не было, — начал было он. И я замер, неуклюже хлопнувшись задом рядом с ним на подоконник. «О чем это он? Ведь, разговаривая со мной по телефону или скайпу, Ванька был всегда веселым и беззаботным!» Мой любовник посмотрел серыми глазами в задумчивые мои и, соскользнув с подоконника, сходил за своей сумкой. Он, прикусив сигарету зубами, запустил под клапан сумки руки и, пошарив основательно в ней, выуживая что-то на свет… Протянул мне. — Вот, это мои девочки-близняшки. — Мне сунули в руки фото, на котором толстенькие карапузы в рюшечках жамкали какие-то разноцветные игрушки. — Им здесь не больше годика. Извини, но последних фото нет. Я недоуменно глянул на детишек, автоматом отмечая сходство с Ванькой. Тем более он показывал мне свои детские фото, так вот девочки были точно его — без сомнения. — Прости, не смог рассказать тебе по телефону, решил, что лучше с глаза на глаз, когда к тебе можно прикоснуться живьем и объяснить все, прежде чем ты захлопнешь передо мной свою дверь и попытаешься сбежать, — начали сбивчиво объяснять, пока я безумно пялился на это чертово фото. — Ты же знаешь, у меня совсем мать слабая по здоровью, она меня вырастила одна без отца и все мечтала, что хотя бы у меня будет нормальная семья с женой, детьми. В общем, чтобы ей поняньчиться с внуками. Я, вздрогнув, оттаял, чет я сразу-то не сообразил. Раз есть дети, значит есть и женщина, которая их родила. — Ну да, теперь, как я понимаю, полный комплект, — подобрал я с трудом слова. Вот тебе и общее небо на двоих, якорь по жизни и совместные полеты над ночным океаном. Было такое чувство, что мне вогнали с размаха между лопаток обмазанный смертельным ядом шипастый гарпун. Одним ударом — хуякс, и насквозь, выворачивая в грудине огромную бездонную дыру, пульсирующую болью и отчаяньем. Снова один… На все пространство и время. Боже, да я грешник — даже этого не отрицаю, но почему же так больно и тяжело от осознания того, что тебя попросту не дождались, а еще хуже того — промолчали. — Ну да. — Ванька забрал протянутую мной фотографию, и я увидел, как его лучистые глаза смотрят на маленьких деток, его девочек. Нет, эту битву я проиграл заочно, так как это естественно — любить своих детей, лелеять, желать им счастья, ответной любви и достатка. Даже такой отмороженный человек, как я, понимал это как никогда. — Но это ничего не значит, — вернул меня из полета мыслей Ванька на бренную землю. — Как это? — Я поднял на него свои недоуменные глаза. — Не значит? Они же твои дочери, или я не прав, и, судя по всему, ты их очень любишь? Иван положил фотографию на согнутое колено и взлохматил свои потемневшие от капель воды волосы руками, поставил их дыбом. — Конечно люблю, ты не представляешь, как я был счастлив в день их рождения, а какой поток чувств испытал, когда взял эти теплые, вякающие, требующие к себе любви живые существа на руки — это незабываемо. Ты должен понять меня, они смотрели на меня огромными очами как инопланетяне и кувякали. — На меня уставились пронзительными глазами. — Я не понял, что ты хочешь от меня при этом? — Только заверить тебя в том, что мои чувства к тебе не изменились. Наташа, она… В общем, она в курсе, — замялся Ваня, но потом все же справился с эмоциями и договорил: — В общем, она в курсе, конечно без подробностей, но она знает, что я люблю другого человека. — Угу, мужчину. — Я таки чиркнул зажигалкой и прикурил сигарету и уже сам отвалился на скрипнувшие фрамуги своей занывшей спиной. Ситуация стала напрягать и даже очень. — Я не сказал, что ты мужчина. Моя мать и так начала нас с тобой подозревать, вот я и решился. Наташку я с детства знаю, вечно за мной бегала еще соплюшкой и пискалась только от моего взгляда в свои кружевные трусишки. И потом она согласилась, что я не буду любить ее, а только… — Трахать. Что ж, это удобно, — съязвил я, глубоко затягиваясь. — Можно подумать, ты за эти три года ни с кем не переспал? — сузили до щелей глаза. — Можно и не думать, — отрезал я, сминая остатки сигареты и прикуривая новую. — Как ты объяснил своей Наташке, что завис со мной? — Уехал в командировку, мой шеф — друг, он прикроет, и не такое с ним проворачивали, а что? — Ничего. — Я смял вторую сигарету сразу же после первой затяжки и, спрыгнув с окна, стал быстро одеваться, передвигаясь по ставшей в раз унылой чужой квартире. — Ты чего, любимый? — Иван вжался в меня, обнимая со спины. — У меня еще сутки есть. Его тепло, его возбуждающий запах, его сильные руки, я обнял их спереди своими ладонями, прижимая к себе. Боже, неужели я так много хочу? Всего лишь найти того, кто разделит со мной этот бесконечный мир... А потом, поцеловав Ванины запястья, попытался освободиться: — Мне еще надо в контору сгонять. — Но ведь ты сегодня точно не собирался, так что не так? Вот я, перед тобой, — вспылил Ванька, раскрывая руки. — Давай сегодня побудем пока вместе, а завтра разбежимся по своим делам. Что ж, все правильно, все верно, теперь у него свои дела, в которые я не вхожу и не должен влезать, своя жизнь и даже семья есть, а у меня — своя собственная и… Я оглядел его притягательную фигуру, его раскрытые ладони, чувственный рот, что сейчас скривился от негодования. Неужели он не понимает?.. Хорошо, допустим жена — есть жена, но дети? Как я мог у тех маленьких девчушек забрать их отца, заставляя его разрываться на две части? Конечно, его любовь ко мне и к этим девочкам совершенно разная — иная, но все же… Я шагнул в его объятья, прекрасно понимая, что этот день вряд ли повторится когда-нибудь снова, и вряд ли еще будет ночь такой любви, которую я еще испытывал к этому мужчине всего каких-то несколько часов назад. Но я не смог себе отказать в последнем желании, в своей слабости — запомнить Ваньку таким, какой он есть: каждый его блядливый сантиметр немного шершавой белоснежной кожи, каждый стон, вскрик, движение, поцелуй, укусы, тиски рук, длинные пальцы, влажный, чуть подернутый страстью взгляд глаз, чувство единения… Которые я вряд ли испытаю с другим. «Господи… Я, конечно, грешен, но не на столько, так за что мне это? За что?» — плакало мое сознание, когда тело по полному брало в последний раз, отдавая взамен всего себя: любовь, душу, нежность. *** — Да, я согласен… — Рад, так на сколько писать контракт? — На пять лет. — Замечательно, вылет через несколько дней. Я уж думал, вы не согласитесь. — Шеф мурлыкал сытым довольным котом, пока я ставил в своей любовной эпопее последние точки, решая Ваньку отпустить на пять лет. Почему? Потому что несмотря ни на что понимаю и уважаю выбор своего бывшего любимого, который навсегда останется для меня близким человеком. Дочки его подрастут, возможно все изменится. Да, я рисковал, но в данном случае все же решился на этот возможно безрассудный для себя шаг. Конечно, мысль о том, что эта самая Наташа может нарожать ему еще кого-нибудь, а как я знал своего любимого, да и удостоверился по его упертым глазам — Ванька своих детишек ни за что не бросит и никогда не уйдет из семьи. И хотя он до последнего храбрился и заверял меня в своей неувядающей любви и преданности ко мне — по моему мнению и характеру, это не дело — жить на два фронта. Просто не дело. Мое космическое небо снова осталось со мной один на один. И когда я паковал свои вещи, и когда завуалировано отказался от новой встречи с Иваном, прикрывшись тем, что меня срочно вызвали и никто заменить не сможет. Да, я врал и чуть не сорвался, когда в трубку прошептали так знакомо и пряно: «Я буду ждать тебя, любимый, сколько бы не прошло времени». Мне хватило ума только буркнуть в ответ: «Хорошо. И провожать не надо, процедура долгая, и штатских туда не пускают». Проводов Ваньки я бы просто не пережил, упал бы перед ним на колени и как последняя баба-сучка начал бы умолять, обливаясь соплями и слезами, воя голодным волком, что он мне просто необходим, что мне жутко без него страшно и одиноко парить в темноте неземного неба. И что вообще он мне или я ему обещал. Впрочем, это было уже не важно — кто и кому съездить на эти чертовы тропические острова. А когда, печатая шаг, зашел на борт грузового самолета, поймав голодный взгляд зеленоглазого смешливого парнишки, молодого специалиста… замер от этой приятной неожиданности. И мне вдруг подумалось, а может и не потребуется этих новых пустых лет противостояния с ночным небом один на один, изматывающего ожидания и маринования своего тела в преддверии заоблачной несбыточной мечты. Это лопоухое чудо совершенно не походило на моего импозантного красавчика-любовника, но оно так аппетитно покраснело и даже через несколько минут робко, но в то же время с какой-то скрытой уверенностью подсело ко мне сбоку, когда я властно похлопал ладонью рядом с собой… Полет предстоял долгим, народа было мало, и чем черти не шутят. Может, наконец-то и мой звёздный небосклон станет возможно разделить на двоих, и я наконец-то обрету свой настоящий земной якорь, благо контракт был долгосрочным, и что не случается по жизни за такой существенный срок. Тем более если двоих людей ни с того ни с сего так резко притянуло друг к другу. — Привет, я — Юрий, ты тундру любишь? — протянул я для жимка свою руку. — Обожаю! Евгений. А вы тайгу? — Цепко схватились за мою лапищу тонкой ладонью. — Просто жить без нее не могу, — оскалился радостно я. И правда, чего только в жизни порой не бывает, тем более, как понял я, дьявол точно в этот момент позабыл о всех нас — рядовых пешках человечества, повернувшись к нам своей широкой спиной. Конец