Взрослеющая вера.

…У подножия Хогвартса столпилось целое море беснующихся людей в чёрных одеждах. Ветер трепал ткани их мантий, а вылетающие из палочек лучи заклинаний, иногда, на жалкую секунду, озаряли их мрачные, скалящиеся лица. Они глумливо улюлюкали и, видимо, не боясь ничего, свободно перемещались по площади перед школой. Девочка догадалась, что творится что-то невероятно ужасное, губительное для всего, вставшего на пути той толпы. Ведь понятно же, что это не маскарад и не мастерски организованный спектакль. В этой чёрной, пышущей жестокостью массе чувствовалась угроза. Необъяснимое ощущение беспокойства закралось куда-то под солнечное сплетение Гермионы, сжавшись в тугой комок и жалобно заскулив. – Что это, Драко? Не успела она оторвать взгляда от окна, чтобы взглянуть на друга, как снаружи раздался такой ужасающий, леденящий жилы треск и рокот, что, нечаянно вздрогнув, Грейнджер в панике вновь прижалась к стеклу, чуть ли не выдавливая его ладонями из ставней. Эти люди что-то сделали с Гремучей Ивой. Теперь её ветви беспомощно склонились к самой земле, изредка трепыхаясь, словно живое умирающее существо, по телу которого пробегают предсмертные судороги. В центре её ствола зияла дымящаяся, уходящая глубоко внутрь, прожжённая воронка. Гермиона открыла рот в немом крике. Паника густой, вязкой болотной консистенцией вдруг хлынула из отверстия в сердце, вызывая судорожные, частые вдохи. Пальцы девушки холодило дребезжащее оконное стекло, и, кажется, словно его прохлада проникала через нервные окончания ладоней внутрь её, под кожу, заставляя в ужасе метаться каждый атом. – Что… что такое?.. Драко, что… Не успела Гермиона договорить, как с её губ сорвался поистине истерический вопль… Яркими, удушающими языками пламени горела хижина Хагрида, а возле неё, забившись рядом в траву, пронзительно скулил Клык, трясясь всем телом. Её сердце будто прожгли раскалённым железом. Оно разорвалось от чудовищности происходящего. Страшная правда будто придавила девушку к земле: нападение. Звуки вдруг сметающей волной навалились на барабанные перепонки, усилившись в сотню раз: треск огня, злорадный, мерзкий рёв толпы, грохоты от ударов заклинаний по каменным стенам замка, взрывы и стон природы возле Хогвартса. Только сейчас Гермиона поняла – Пожиратели Смерти всё-таки сумели пробить брешь в безмолвной и непоколебимой защите школы. Её истерические вдохи терялись где-то в гортани, обрываясь на полпути, будто нить кислорода отсекали остро заточенным мечом, не позволяя ей попасть внутрь. – Что происходит, Драко? Оторвав взгляд от раздирающего сердце кошмара, Гермиона встретила его глаза. И тут же почувствовала, как теряет всякую надежду, всякую веру. Её мир, будто хрустальная ваза, разбилась на миллионы осколков. Да, девушку предупреждали о том, что он – один из них. Она знала это. Она знала всё, но никогда не могла по-настоящему осознать, что на самом деле это значит. А сейчас, смотря в его глаза, Гермиона читала в них то, чего так боялась. – Они пришли к тебе? То есть… за тобой? Драко тяжело дышал, по его телу то и дело пробегала передёргивающая судорога. Он не отрывал своих серых, с голубыми крапинками по краям, глаз от девушки и в них, будто отражение в зеркале, виднелся её собственный ужас, боль, шок и страх. Это всё сон. Лживая реальность, которая морочит Гермионе голову. Чтобы Драко – этот защищающий её, успокаивающий, вселяющий уверенность в себе юноша был одним из них? Чтобы эти варвары смогли увести его у неё? Забрать, оградить, заставить попрощаться? Да никогда! Ни-за-что! Девушка уже открыла было рот, чтобы сказать Драко, что она не позволит ему уйти, как её речь прервал раскат грома и пронзительный скрип: Пожирателям Смерти надоело глупое, показушное представление и они решили войти в сам замок, разрушив перед этим его защитную дверь. Вздрогнув, Драко подбежал с сумасшедшим взглядом к окну, затем, повернувшись обратно, быстро схватил Гермиону за локоть, потащив прочь с балкона. – Быстрее, быстрее, не останавливайся… мы успеем, Гермиона. Успеем, только не бойся… Чёрт возьми, мы должны успеть… – словно молитву шептали его побелевшие губы, почти не двигавшиеся от спазмов лица. Цепкая хватка Драко была настолько сильна, что руку девушки начало сводить пульсирующей дрожью, но она не смела сказать ему об этом, продолжая послушно тащиться за ним по узкому, мрачному коридорчику, не оглядываясь и почти не дыша. Вся кровь, текшая по венам, вдруг помертвела и перестала снабжать тело Гермины жизнью. Мозг отказался что-либо соображать, и она, напоминая поломанную бездумную куклу, только и делала, что быстро переставляла ноги, стараясь не потерять сознание от внезапно накатившей слабости и тошноты. Сзади раздался взрыв, сверкнула вспышка, послышался звон стекла. Пространство коридорчика обдало нечеловеческим жаром, словно в него пустили струю огня из пасти хищного дракона. Закричав, Гермиона будто во сне наблюдала, как осколки разбитого окна балкона осыпаются около её ног. Неожиданно один из них умудрился достать до лица гриффиндорки, полоснув по щеке зазубренным, острым концом. Боль и моментально закапавшая на мантию тёплая, бардовая кровь слегка отрезвили её затуманенный паникой мозг, и девушка с абсолютной точностью успела заметить, как наклонился к ней Драко. В следующий миг он обхватил её руками и, рванув вверх тело Гермионы, прижал к себе, принявшись бежать. Девушку нешуточно трясло от движений юноши, отчего боль в щеке, наклоненной к его плечу, стала почти невыносимой. Алая, густая кровь, пульсацией бьющая из искромсанной кожи лица, моментально залила ткань атласной, белой рубашки Драко, впитавшись ею до неприятной сырости. – Не бойся… Блейз предупреждал… он предупреждал… – хрипел парень, словно в забытьи. Он прижимал Гермиону к себе с нечеловеческой силой, почти с утопией, и она чувствовала под согнутыми руками, расположенными на его груди, как неистово бьётся его сердце. Драко бежал меж бесконечных коридоров, лестниц, проходов. Девушка не сразу поняла, что визжащие статуи, на которые юноша беспрестанно натыкался – это перепуганные насмерть ученики. Замок стонал, кричал, молил о прекращении этого безобразия, а снаружи завывал ветер, бесновались бездушные люди в чёрных одеяниях, с куском замёрзшего льда вместо сердца, и выжигали школьные сады, разрушали поле для квиддича, оскверняли своими заклинаниями Хогвартс… Скорее интуитивно, чем осознанно, Гермиона осознала, что солёные капельки, стекающие по её коже, из-за которых так туманно в глазах и щиплет в ране на щеке – это слёзы. Грудь Драко ходила ходуном от усталости, а руки начали уже чуть заметно подрагивать из-за веса её тела, но он не жалел себя, продолжая с пугающим упорством мчаться по каменным ступеням лестницы куда-то вверх. Натолкнувшись на одного из профессоров, даже не взглянув на него, парень продолжил свой путь, шепча, словно молитву, бессвязные слова о его предательстве, о предупреждении Блейза, о заботе, о слабости… Девушка тряпичной куклой содрогалась в его руках, ощущая только лихорадочное тепло тела Драко. Его, пропитанный кровью, ворот рубашки чуть оттопырился, приоткрыв крошечный участок кожи на линии ключиц. Запах его тела – мускатный орех, шалфей и средиземноморский шлейф солёного бриза – симфонией отдавался в груди Гермионы. Эта причудливая композиция из нот ароматов смешалась с потом его кожи, создав неповторимую, необычную комбинацию, проникающую куда-то глубже, чем просто в сердце. Она кружила голову, и появлялось такое ощущение в кончиках пальцев, будто их изнутри ласкают крылышки фей. Растворяясь в объятиях Драко, девушка забывала о том, что творится за пределами их защиты. Дыша ему в шею, она не отрывала мутного взгляда от пульсирующей синей венки, просвечивающей через его бледную кожу. Гермиона знала, что для Драко она не друг, но и не любимый человек. «Как можно любить двенадцатилетнюю девчушку, если я уже почти мужчина?!» – читала она по его лицу каждый раз, когда он, засмотревшись на неё, вдруг отворачивался и хмурил брови. Но своим безошибочным чутьём девушка ощущала, что он сдаётся. Внутри него постепенно ослаблялась стальная пружина самообладания, будто её подогревали маленьким огоньком изнутри, отчего она медленно плавилась, видоизменяясь, истончаясь. Конечно, пройдёт немало времени, прежде чем он заметит в ней взрослую девушку. Прежде чем поймёт, что он даже сейчас, в эту самую секунду, любит её. Именно любит. Не существует такой дружеской связи между семнадцатилетним парнем и девочкой, разница в возрасте которых составляет пять лет, пусть даже Гермиона и говорила ему обратное. Она отлично это осознавала, а Драко до такого осознания слишком боялся дойти. Он боялся увидеть в ней женщину, которая скрывается в её теле, прячась за детским смехом и наивным лицом. Однажды он сказал Гермионе, что даже не догадывался о том, насколько она умна. А та лишь улыбнулась и пожала плечами. Ведь она взрослее, чем он думает. Намного. Она видела в нём мужчину. Ни друга, ни подростка, ни приятеля, нет. Именно мужчину, которого она хотела так, как может хотеть взрослая, любящая женщина, со всей силой, нежностью и вожделением. Она не ребёнок. Она никогда им не была… Драко вдруг остановился в пустом коридоре, огляделся, после чего поставил Гермиону на ноги. Она слегка пошатнулась от слабости, но юноша, присев перед ней на колени, придержал девушку за талию. Его грудь вздымалась и опускалась с протяжным, надрывным свистом, а всё тело было напряженно до такой степени, что казалось, будто все его мышцы окаменели. Лицо Драко покрылось испариной, на идеально очерченной нижней губе виднелась глубокая трещина, по краям которой собралась запёкшаяся кровь. – Гермиона… Его голос сорвался и он, быстро убрав руки от девушки, на миг запустил их в волосы, но тут же вновь заглянул ей в глаза и принялся поправлять изодранную на плече мантию гриффиндорки. Она стояла неподвижно и неестественно прямо, обхватывая всю его дрожащую фигуру взглядом, уже понимая, что Драко оставит её здесь, в замке, в укрытии этого коридора, а сам уйдёт с Пожирателями Смерти… надолго ли? А что если… что если навсегда? Вдруг это встреча последняя? Вдруг эти догорающие секунды – всё, что у неё сейчас остаётся? Впервые за всё время нападения, физическая боль от раны в щеке услужливо отступила на второй план, предоставив пьедестал для терзаний внутренней, душевной боли. От этих мыслей девушке стало настолько тошно, что захотелось кричать. Кричать, чтобы сорвать голос, чтобы обжечь гортань, чтобы почувствовать привкус крови во рту. Нет, нет, нет! Он не может исчезнуть навсегда! Вот он – весь дрожащий, уставший и несчастный. Вот его всегда мягкие, такие красивые белоснежны волосы, вот его поистине прекрасное аристократическое лицо, вот его глаза – дымчатые облака, разбавленные матовыми бликами тумана. Вот он – такой знакомый, родной и нужный. Вот он – принадлежащий только ей, весь до самой последней чёрточки на губах, до самой последней ресницы. Он не может уйти. «Мой, мой, мой!» – Гермиона… что… не плачь, прошу. Не надо. Девушка зло вырвала из его рук свою мантию и сделала стремительный шаг назад. Даже сейчас не понимает, как ей больно! Даже сейчас не видит, как он необходим. Гриффиндорка беспомощно закрыла лицо руками, не обращая внимания на ноющую, жалобную резь в щеке, и вдруг начала рыдать навзрыд, сотрясаясь всем телом, дрожа под грузом навалившейся беды. – Гермиона, прошу тебя… Его голос был так беспомощен, так тих, что сердце девушки словно пронзило металлическим кинжалом. Её разрывали напополам, кромсали на части. – Почему ты мне ничего не сказал? Почему всё скрыл?! Неужели они пришли сюда только из-за тебя?! Из-за тебя, Драко?! Оторвав запачканные кровью руки от лица, Гермиона в бешенстве подскочила к парню и, схватив мёртвой хваткой его за плечи, принялась истошно трясти их, сгорая в собственной истерике. А он лишь спокойно вглядывался в её искажённое яростью лицо, не пытаясь вывернуться из её рук. Его ладони беспомощно лежали на согнутых коленях, плечи жалко ссутулились, и иногда по ним пробегала дрожь, но он не замечает этого. – Как ты мог умолчать?! Как мог скрыть то, что должно случиться?! Гермиона схватила Драко за испачканный кровью ворот рубашки и изо всех сил сжала ткань в кулаках. – Я так доверяла тебе! Я так… «Люблю тебя». Голос девушки сорвался, но конец предложения она прокричала внутри, где-то в голове, со всей громкостью, со всем отчаянием и злобой, на какую только была способна. – Предатель! Вдруг Гермиона отпустила Драко и, отвернувшись, подавила очередное рыдание. Однако обернувшись вновь, взглянув на него, гриффиндорка вмиг забыла о своём гневе: его глаза блестели от слёз, которые хрустальной пеленой обрамляли потемневшие радужки. Во взгляде Драко читалась мольба, боль, стыд и… любовь. Он наконец-то понял. Но сейчас это не принесло ей того счастья, как если бы она увидела её в глазах Драко хотя бы днём ранее. Сейчас от этого стало нестерпимо горячо и невыносимо плохо. Лучше бы он смотрел на неё с равнодушием или молчаливым упрёком. С ненавистью, со злобой, с презрением – с чем угодно, только не с любовью, которая рвала ей на части сердце. – Прости… прости меня. Я хотел как лучше…– прошептал юноша одними губами, почти не дыша. И она вдруг поняла, что простила. С самой первой секунды нападения. С самой первой минуты знакомства. С самого первого дня, когда узнала, кем он является. Мысленно она всегда его прощала. Всегда. Слёзы высохли, истерика прошла, сменившись хладнокровием и пугающим спокойствием. Вот только сердце всё ещё металось в груди, заживо сгорая в кислоте разочарования. Его глаза – серые, до жути холодные, с созвездиями кристально синих, переливающихся крупинок по краям – рассматривали Гермиону так же жадно, как и её его бледное лицо. Они запоминали облик друг друга. – Здесь вход в Выручай-Комнату. Это такое место, где тебя никто не найдёт… пересиди здесь, пока всё это… не закончится. Ладно? – А ты? Уйдёшь, да? – голос девушки был на удивление спокоен, ровен и отчётлив в звуках окружающего шума. Драко слегка поморщился от её слов, опустив вниз голову. Вздохнув, он поднялся с колен и неуверенно застыл на расстоянии пары метров от Гермионы. Девушка не шелохнулась и продолжала сохранять каменное выражение лица, но внутри у неё на части рассыпалось всё, чем она так дорожила. Казалось, будто её тело покрылось глубокими трещинами, и стоит ей сделать хоть одно движение, как оно мигом превратится в прах. – Это мой… – Драко запнулся, но, совладав с собой, сквозь зубы процедил, – долг. И опять внутри Гермионы взбунтовалась злость. Долг?! Да какой, к чёрту, долг?! Разве он имеет право уходить, так неожиданно, не предупредив никого, не дав времени смириться, вырывая с корнями всю душу?! Внешне она только криво ухмыльнулась и отступила на шаг. Он дёрнулся от её движения, словно девушка стегнула его плетью, но продолжал смотреть ей прямо в глаза, заглядывая в них с надеждой, с мольбой. – Раз так – уходи. «Останься». Несколько секунд молчания, и… Взгляд Драко изменился. Теперь в нём появилась какая-то сталь, злость и… безразличность. Его плечи распрямились и перестали дрожать. Он смирился со всем происходящим, а слова Гермионы только помогли ускорить этот процесс. Он сделал шаг назад. Все клеточки тела девушки буквально разрывались напополам. Так хотелось подскочить к нему, обхватить руками его плечи и не отпускать. Пусть он за это возненавидит. Пусть увидят Пожиратели Смерти, пусть убьют за это. Главное – не отпускать. «Мой». До самого последнего воспоминания, до самой последней слезинки. – Будь счастлива, Гермиона, – ещё один неловкий, но целенаправленный шаг назад, – я очень… Его последние слова прервал мощнейший взрыв. Даже здесь, в пустующем коридоре, стал слышен леденящий рёв – они прорвались в замок. Драко вздрогнул, рвано выдохнул, и, всё-таки, не отвёл от Гермионы взгляда, продолжая медленно отступать. Его лицо исказилось от ужаса. Это конец. Понимая, что должна это сказать ещё раз, словно в подтверждение, должна порвать эту нить, вибрирующую между ними, как материализованный электрический ток, должна отпустить его, девушка опустила плечи, покачнулась, и как-то устало, уже совсем беспомощно произнесла: – Да… уходи. Уходи, Драко. Они ждут. «Останься». Он бросил на Гермиону последний взгляд, и она знала, что запомнит его навсегда. Запомнит эти странные, так и не ставшие любовью, отношения. Запомнит его улыбки, редкий смех. Запомнит его глаза и своё отражение в них, где оно словно окружено пеленой дымчатых облаков, туманным серебром и от этого она всегда чувствовала себя… взрослее. Она запомнит его профиль, его скулы, вены на сильных руках. Запомнит его постоянно изогнутую вверх левую бровь, подначивающие ухмылки, морщинки у кончиков губ, когда он сердился. Запомнит все его движения: как он всегда небрежно поправлял воротники рубашек, как вальяжно отбрасывал чёлку с высокого лба, как засовывал руки в карманы глаженных чёрных брюк и выглядел при этом невероятно привлекательным и самоуверенным. Она запомнит, как его любила. Как хотела. Как мечтала о нём. Запомнит этот последний вечер. Запомнит этот последний брошенный взгляд, в котором мелькнула такая нежность и мольба, что перехватило дыхание. Она запомнит эту боль. Она запомнит его. Ведь он – её, до последней трещинки на идеальных губах, до последней реснички. – Уходи, Драко. Но, может быть, когда-нибудь мы встретимся. И уже тогда я буду для тебя достаточно взрослой, чтобы меня любить, а не играть в дружбу. Он на миг застыл в проходе и почти с ужасом взглянул Гермионе в лицо. Девушка холодно хмыкнула. Да, и этот момент, когда он, наконец, понял, что она давно уже не ребёнок, она тоже запомнит. На всю жизнь. Прогремел очередной взрыв, и замок словно качнуло из стороны в сторону от силы заклинания… … Гермиона быстро отвернулась, чтобы не видеть, как скрывается Драко в темноте подземелья. Она не хотела наблюдать, как он уходит. Пусть для неё он навсегда останется парнем, застывшим в дверях, в безлюдном коридоре, на пороге новой жизни. Опустившись на каменный пол, Гермиона обхватила себя за плечи, задыхаясь в собственных слезах. «Мой. До самой последней чёрточки на губах. До самой последней ресницы, обрамляющих его серый, пасмурный туман глаз…»