Nightmare

      Утро было по-настоящему добрым. Солнце ослепило Ванду, когда она приоткрыла глаза. Сквозь прозрачное стекло пробивались яркие лучи, бликами отражаясь на чистейшем полу гостиной. За окном ни ветерка — это прекрасно было видно из окна. Максимофф сонно зевнула и потянулась, но даже прекрасное утро не могло обойтись без любимых ею казусов. Да и Вижен, если бы мог чувствовать боль, непременно бы ощутил «легкий» удар локтем в подбородок. Ванда от неожиданности охнула. Сон как рукой сняло. – Извини-извини, я не хотела! – пробормотала Ванда. А потом с неким смешанным чувством, состоящим из ужаса и недопонимания, уставилась на андроида. – Я всю ночь проспала... здесь?       Девушка округлила глаза не в силах подобрать слов. «У тебя на плече», «рядом с тобой» и прочее звучало как-то не по-дружески, а потому она и не произносила такое вслух. И в тот момент, когда поняла, что Вижен всю ночь не сдвинулся с места, чтобы ее не разбудить, Максимофф благодарила Бога, что ее мысли никто читать не может. Это то немногое, что по-настоящему порадовало ее за все утро. Девушка неловко пожала плечами, соскочив с дивана. – Да. – А Виктория? – Проснулась ровно тридцать две минуты назад и убежала в комнату.       И все. Опять тишина. Ей начинали надоедать короткие, ненужные диалоги, где она несла чушь, а он заумно отвечал. Казалось, что не разговаривать вообще — стократ лучше, ведь тогда не последует тягучее молчание после пары секунд несодержательного разговора. Оно просто повиснет, как стена. Несокрушимая, крепкая стена, которая снова рухнет с новой попыткой заговорить. И все по новой — глупо, сухо, боязливо. А по-другому не умеют. Как привычка, обоюдное согласие на разрушающее молчание въелось под кожу, просочилось в кровь, пристало к микросхемам. Для каждого свое, конечно, но суть одна.       Ванда задумчиво кивнула в пустоту, делая вид, что да, все поняла, конечно. И ей, кажется, интересно было притворяться. Быстро наскучивало, да, но уже чересчур привычно как-то. Наверное, подобные действия были сравнимы с ежедневными, повторяющимися делами как, к примеру, мытье посуды. Не хочется — выхода нет. Все слишком просто. Просто для обоих. Проблема могла быть и в этой чрезмерной банальности: как школьники, не могли переступить через себя и плюнуть на предрассудки. Они делали все что угодно: отводили взгляд, неловко хмыкали. По крайней мере, Ванда уж точно. И все же...       Девушка уже начала говорить очередную нелепую фразу, но наверху как будто что-то упало. Причем, это самое «что-то» брякнуло довольно громко. Ведьма нахмурилась и попыталась не обращать внимания на шум - в конце концов, они в доме Бартонов, а тут двое вполне себе взрослых ребенка. Но нечто странное присутствовало в данной ситуации. Подобное она ощущала перед взрывом базы Мстителей и во время того, как за ними с Виженом следил тот самый горе-шпион. – Опять паранойя? – спросила себя Ванда, чуть склонив голову.       Она прислушалась, пытаясь убедить себя в склонности к придумыванию, но нет. Паранойя или нет – кому это важно? Максимофф точно слышала некие звуки. Она решительно сжала губы и скрестила руки на груди. Глаза приобрели какой-то решительный блеск: то ли ей порядком поднадоела вся эта беготня, то ли из себя ее выводила собственная боязливость. Просто раз и навсегда покончить с этим. – Не ходи, – прозвучал почти-холодный голос за спиной. Девушка резко развернулась и носом чуть не уткнулась в плечо андроида. И это отчего-то ее разозлило. Казалось, что все происходило, как в глупых детских мультиках: она сначала сжимает кулаки, потом прищуривает глаза... И не выдерживает. – А то что? Шоколадку заберешь? Надоела мне твоя вечная опека. Я не маленькая, слышишь?       Она и сама не поняла, как прошмыгнула мимо синтезоида в два метра ростом, но уже через несколько секунд оказалась возле выбеленной двери. Ванда колебалась. Нет, ей вовсе не было страшно, это глупо и нелогично – бояться в полушаге от... непонятно чего. Все равно мир не изменится. Она. Не. Боялась. Просто сердце бешено стучало и воздуха не хватало. Но почему-то ей казалось, что все эти побочные эффекты не от страха, а от липкого чувства — вины? — обиды. Толком сама не осознавая, Максимофф сама обиделась, ни за что, в общем-то, и на заботливого Вижена накричала. Он, наверное, не со зла... Просто попросил не ходить наверх. Спрашивается, что такого? Да просто Ванде хотелось доказать, что она не маленькая и беззащитная. Всю жизнь хотелось что-то доказать, каждую секунду.       Когда она подвернула ногу на детском празднике, который остался невесомым воспоминанием о призрачном прошлом, то пыталась ходить, не хромая и не плача. Когда упала с велосипеда, то улыбалась, чувствуя, как неприятно саднит колено. Когда разрушилась их жизнь вместе с последним кирпичом, как всегда казалось, несокрушимого, крепкого дома, она крепко сжимала руку брата и не рыдала, хотя внутри словно все скрутилось в три морских узла. Просто потому, что она была улыбкой и сердцем на двоих. Когда ГИДРА ставила над ними эксперименты, то Ванда старалась не кричать, превозмогая жгучую боль и жар, что кровь разносила по венам. Но только вот... Сломалась, когда он умер. И теперь Вижен, который знал ее как безумную хилую девчонку, постоянно напоминал об одной, но непростительной ошибке. – К черту, – фыркнула Ведьма и повернула холодную медную ручку двери.       Ничего необычного, в общем-то, и не было. Пустая комната, скомканное одеяло и сброшенная вниз подушка. Довольно прохладно, но это, скорее, от настежь раскрытого окна, которого... Ванда не открывала. Она, конечно, знала это наверняка. Никогда бы осенью Максимофф не открыла окно. Хотя бы по той причине, что она вечно мерзнет. Зябко поежившись, девушка с громким стуком захлопнула окно и плюхнулась на кровать. Странно. Не могло же оно просто так открыться — само по себе. Если она еще не в перевернутом вверх тормашками мире.       Ванда почувствовала что-то неприятное. Спину кололо. Она соскочила с постели и нахмурилась. На белой простыни едва заметно выделялась пожелтевшая по краям бумага. Листочек, свернутый пополам, был не больше спичечного коробка. Максимофф опешила. Что за шутки такие? Бумага на ощупь была шершавой и довольно грубой. Такую даже в руках держать было неприятно. «Для мисс Максимофф». Отлично, подумала девушка. Вот только очередных побегов ей и не хватало. Действительно, это скоро войдет в привычку.       «Не надоело бегать?» И все. Они, кем бы ни являлись, были в курсе каждого ее шага. Каждого, черт возьми, вдоха и выдоха, каждого шага и взмаха руки. В опасности, просто непомерно огромной опасности, каждый. Клинт, Лора, дети... Она. Вижен. Пусть он утверждает, что ему не бывает страшно, что он ничего не чувствует, пусть. Она будет считать иначе. Ванда никогда не умела по-другому. Иногда ее упертость казалась всем чрезмерной, однако, меняться уже не стоит. Ни к чему вовсе.       Безысходность. Она словно въелась под кожу, стала привычной частью жизни. Постоянно Ванда находилась в темной комнате. Вроде бы должен быть угол, где есть хоть малейшая возможность спрятаться, но... Она круглая. А у круга нет углов. Совсем некуда уйти. И потому... Этот безумный аттракцион медленно и все так же верно продолжает уничтожать ее. В висках стучало. Сейчас Ванда разрывалась между двумя вариантами решения: рассказать о записке Клинту и Вижену или, плюнув на все и одновременно обдумав каждую деталь, убежать. Первый вариант был несомненно правильным, а вот второй — безумным, абсолютно безрассудным и... невероятно нужным. Жизненно необходимым, наверное. Но куда — оставалось загадкой. Действительно. Кругом одни поля да жалкие перелески. До ближайшего города просто так не добраться, да и потом тоже идти некуда будет — без денег, документов кто она такая?       Максимофф, услышав, как кто-то подходит к двери, легла на кровать, укрылась одеялом на кровать и засунула записку под подушку. Для чего-то Ванда еще и пригладила волосы и приняла расслабленный вид, будто бы ничего не произошло. Совсем. Это уже не в новинку, кажется, она всю жизнь притворялась. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Клинт. Увидев, что Ванда не спит, он ухмыльнулся. – А ты, оказывается, лентяйка. – Это еще почему? - девушка недоуменно свела брови к переносице и уже была готова отстаивать свою несомненную правоту, что странно повлияло на шпиона. Бартон рассмеялся в ответ. – Сегодня Хэллоуин. Дети покоя не дают с шести утра, просят достать свечи и кучу конфет. Сейчас бегают по первому этажу, прилепляя везде дурацкие наклейки в виде призраков, Лора сходит с ума, разрываясь между вопящим вечно голодным Натаниэлем и огромным тыквенным пирогом, который еще даже не в духовке, а я минуту назад пытался вырезать глаза чертовой тыкве-Джеку. Одна ты у нас преспокойно спишь.       Девушка уж явно ожидала любого объяснения, но чтобы такое... Ванда округлила глаза на слове «Хэллоуин». Когда она в последний раз отмечала этот праздник? А вот, вроде, лет пятнадцать назад. Тогда еще, вроде, во всей их квартире пахло по-особенному сладко. Такого аромата не было даже на Рождество — любимый праздник близнецов. Хэллоуин, несмотря на все пугающее, был довольно красивым и ярким праздником. А еще волшебным. И это не могло не радовать. – Что же, – пролепетала Максимофф, потягиваясь, – я спускаюсь. – Уже лучше, соня.       Последнее, что слышал Клинт, когда закрывал дверь, спасая себя от летящей в него подушки, удрученный вздох и нелестные слова, наполненные фирменным ведьмовским негодованием. Бартон усмехнулся и покачал головой. Все-таки эта Максимофф самый настоящий ребенок.

***

– Нет, ты все неправильно делаешь! – воскликнула Виктория, недовольно поджав губы. – Посмотри лучше, как папа вырезает! – Куда уж мне до папы, – буркнула Ванда, убирая с лица выбившуюся прядь, которая жутко раздражала. – Клинт, можешь делать хоть чуть-чуть похуже? Проклятье!       Максимофф стерла кровь с пореза и в очередной раз убедила всех присутствующих, что с ножом она точно не дружит. Увидев, как Клинт едва сдерживает смех, а Вижен опять по-человечески, исподлобья смотрит на нее, она поджала губы. Со злости Ванда воткнула нож в оранжевую мякоть. Вот еще, фонари она из тыквы не вырезала. И ладно бы только в светильниках была проблема. – Смотри, а ведь неплохо вышло, – подбодрила девушку Лора. Ванда скептически вздернула бровь и посмотрела на женщину. Косоглазая тыква улыбалась, как пьяный бродяга, а из затылка у нее торчал нож. И как про это сказать «неплохо»? – Вполне хэллоуинский дизайн. О-оригинально, в общем-то. – Ну, конечно. Только давайте эта лебединая песня постоит где-нибудь вне досягаемости. В мусорном ведре, например, – пожала плечами Максимофф. – Поверьте, миссис Бартон, готовлю я куда лучше. – Не сомневаюсь, – Лора одобрительно кивнула и потрепала ее по плечу. Потом взяла испорченную тыкву и поставила ее на комод, предварительно вытащив нож. – Дети могут порезаться. – А вот с ножом было лучше. Создавалось впечатление, что ее от удара перекосило. – Спасибо, Клинт, за поддержку, не знаю...       Ванда не успела закончить. В колыбельке захныкал маленький Нат. Лора сама, кажется, готова была заплакать, ведь малыш на протяжении всего дня ревел. Делал, правда, перерывы на полчасика, но это было буквально песчинкой, ведь слезы он мог лить час или полтора. Женщина вытерла руки полотенцем и пошла к сыну, но Максимофф ее опередила. Оказавшись у кроватки мальчика, она с опаской посмотрела на Лору, как бы спрашивая разрешения. Миссис Бартон кивнула и улыбнулась. – Ну, ну, хватит, – прошептала Ванда, поднимая на руки мальчика. Тот испуганно смотрел на почти незнакомого человека, однако не заходился в рыданиях. Любопытные глазки изучали новое лицо. – И чего ты расплакался? Ш-ш-ш, Пьетро, я рядом.       Никто никогда не называл Натаниэля вторым именем, будто бы оно было запретным, чужим, но когда это Ванда была как все? В тот момент она в младшем Бартоне видела того малыша со старых фотографий, которые, конечно, погибли во время бомбежки. Оба голубоглазые и невероятно шумные. Пьетро даже на фото плакал. Зато потом был чересчур храбрым. Мальчик что-то агукнул, отозвавшись на свое-чужое имя. И Ванда вовсе не хотела сравнивать его с братом. Просто так вышло.