I promise

Два часа, проведенные с Узумаки, дались мне легко и приятно. Несмотря на мое первое мнение о нем, он был совершенно ненавязчив. Его общество меня не тяготило, мне было весело и спокойно. К моему же легкому удивлению, не хотелось его оттолкнуть. Обаяние Наруто, наверное, сыграло свое дело: он был просто очарователен. Как выяснилось, он учился на инженера, прекрасно разбирался в физике. Я уж решила, что он технарь, как он вновь удивил меня новостью, что пишет стихи и рассказы. Это известие немного поразило меня. Я тогда подняла глаза, с лукавством и хитрецой в голосе спросила: – Так ты у нас писатель, что ли? – мой тон был слегка насмешлив, но все равно в нем можно было различить немалую заинтересованность. Наруто немного смутился, как будто виновато почесал затылок и ответил со смешинкой: – Не знаю. – Как это не знаешь?! – делано возмутилась, уперев руки в боки и поджав губы. Узумаки откровенно расхохотался, завидев мое недовольное лицо. От такой реакции, я невольно растерялась, расслабив напряженное лицо и, непроизвольно улыбнулась. – Ты чего? – совсем по-детски насупив щеки, отвернулась, скрывая улыбку на чуть-чуть покрасневшем лице. – Сакура-чан, – забавная приставка немного необычно пришлась на слух. Я обернулась. Потерев глаза рукой, Наруто ближе подошел ко мне, вновь лучезарно улыбнувшись, – Нельзя просто так взяться и назваться писателем. – Почему? – наивно поинтересовалась я. – Мне еще нужно многому научиться. Я стараюсь, чтобы мои произведения были хороши, но пока что далек от идеала. – В чем же секрет? – В смысле? – Тебе нравится писать? – решила уточнить, – В чем секрет хорошего автора? – Ты не читала не одного моего рассказа, а уже считаешь меня хорошим автором, – мне кажется, что на минуту он пожалел, что рассказал мне о своем увлечении. Но все же, он решил продолжить, – Ладно. Я отвечу. Он подвинулся ко мне поближе и тихонько, заговорщически шепнул на ухо: – Главное заниматься тем, что тебе нравится, Сакура-чан. – И это все? – немного разочарованно буркнула я. – А ты чего ожидала? – он хитро прищурил глаза, с неким любопытством на меня посмотрев. – Ну… Заклинания какого-нибудь, что ли. – выкрутилась. – Это было бы слишком просто, Сакура-чан. Он снова широко, искренне улыбнулся.

***

Мы довольно быстро стали друзьями. Наруто заряжал меня позитивом, солнечным настроением, позволяя мне отвлекаться от своих мыслей и совершенно не думать о своем прошлом. Рядом с ним было странно и мучительно легко. Это пугало меня, но вместе с тем было непозволительно притягательно. Ведь мне чертовски хотелось забыться, не думать о том, каких наломала дров, перестать себя корить, думать о своей болезни и ее природе. Я очень устала от боли, презренья, тесно переплетенного с жалостью и собственного, пугающего меня саму безразличия. Все это, давно крутившееся вокруг меня, откровенно надоело. Я устала. И этот парень стал моим спасением. От меня же самой. С ним было не так, как с Ино, состояние которой удалось нормализировать. С ней я могла часами говорить об одежде, жизни, друзьях (разумеется, не моих), обсуждать фильмы, включать глупейшие сериалы и смеяться над не смешными шутками. Мы могли болтать часы напролет о полнейшей ерунде, продумывать наперед события, которые то сбывались, то нет. Мы обсуждали хоспис между слов, никогда не говорили о наших болезнях – не спрашивали. Понимали, что это неприятно нам обеим. Едва я провела в хосписе две недели, как поняла – это не «дом смерти», как считала ранее. Тут все было пропитано жизнью, самой настоящей. Здесь ценили каждый день, проведенный на этом свете. Врачи делали все, чтобы облегчить жизнь больных. Тен-Тен, например, приходила ко мне всегда в разное время. Утром, как только я просыпалась, она заходила в мою палату. Розовощекая от мороза, зачастую с ночного дежурства, она бодро расспрашивала о моем состоянии, осматривала меня, давала таблетки. Она сидела со мной в течение минут десяти-пятнадцати, болтала без умолку, затем – бежала по делам, к другим своим пациентам. Я незаметно обращала внимание на ее внешность. За тональным кремом, улыбкой и неяркой бледно-розовой помадой училась различать боль. Искусанные губы, мешки под глазами. Иногда – покрасневшие глаза. Тогда она часто моргала, еще больше и чаще говорила – объясняла, издержки профессии. Я понимающе кивала, стараясь не выдать скрипящего при виде нее сердца. Что-то неприятно отдавалось в груди, помню. Тен-Тен была искренна, но это было ей не на пользу. Она переживала за каждого пациента. С каждым была душой, каждого провожала, доводя за руку до перекрестка жизни и смерти. Она иногда находила меня в компании Ино или Наруто, или сразу втроем. Яманака была знакома с Узумаки, они хорошо, по-дружески друг к другу относились. Они могли провести вместе время. С ними было весело, ведь вместе – они создавали невообразимый коктейль из характеров, невероятное смешение. Яркие, заводные и веселые – мне на мгновенье показалось, что они могли бы быть неплохой парой. Они создавали невообразимую консистенцию, на их фоне я непроизвольно казалась самой себя тень, фоном для этих двоих. Однажды, сидя с Ино в ее палате, мы собирали паззл. Широкий, крупный и длинный – панорама одного из летних пейзажей нашей страны у берега моря. Тогда Ино с трудом могла ходить – приходилось передвигаться на инвалидном кресле. Когда я была рядом, возила ее во время небольших обходов хосписа, которые мы делали. Я спросила ее: – Как ты относишься к Наруто? И при этом заглянула в глаза. Вопрос несколько смутил Яманаку. Подобрав еще один подходящий кусочек паззла, она коротко ответила: – Как к другу. А ты подозреваешь меня в иных чувствах? Последнее она спросила с насмешкой на устах, иронией. Настала моя очередь смущаться. – Ну… – пыталась подобрать слова, – Вы оба яркие, веселые… –…И могли бы быть неплохой парой? – завершила за меня. Я, покраснев, кивнула. – Сакура, Наруто – хороший парень. Но… – она опустила глаза, глуповато улыбаясь, – У меня уже есть любимый человек. – Как?! – встрепенулась, возмущенным и заинтересованным взглядом чуть не просверлив в подруге дырку. Ино подняла взгляд и мечтательно посмотрела, словно сквозь меня. – Его зовут Шикамару Нара, – она глупо хихикнула, скрывая покрасневшее лицо в бледных ладошках, – и он самый умный и ленивый человек, которого я когда-либо знала. Сначала, я его не понимала и даже недолюбливала, но потом… Выждала паузу. –…Поняла, что от него без ума. Даже несмотря на мой диагноз, он не бросил меня. Он часто навещает меня – ты этого не видишь потому, что мы усердно шифровались, – сказала Яманака, предупреждая мой вопрос. Я насупила щеки. – Могла бы и сказать, – выдавила из себя. – Сакура, не дуйся! – Ино схватила меня за щеки, чуть теребя и заставляя неволей улыбнуться. Сердце бухнуло в груди и неожиданно по телу что-то отдалось мягким, обволакивающим теплом. Я поняла, что у меня появилась подруга.

***

Пропасть в моей душе становилась меньше. Пустота, которая, как ранее мне казалось, никогда не затянется, сужалась. Мне было проще. Сколько я раз себе это повторила, я даже не смогу сосчитать. Нет, в ночной тиши, когда на хоспис опускалась пелена сонного молчания, я часто садилась на подоконник. Сгибала ноги в коленях, складывала на них руки и клала голову на бок, задумчиво смотря в окно. Мысли были, как всегда, об одном – смерти. Я часто о ней думала. Если раньше, еще, когда меня только начинали лечить, старалась их отгонять, то теперь уже спокойно перебирала их в своей голове. Без исключения, каждому умирающему интересно, как это – умереть. Ведь никто не может об этом рассказать. Люди страшатся неизвестности больше, чем жизни и себя самих. Я видела, как умирали люди в больнице, ходила в морг, учась в медицинском институте. Видела мертвые тела, обезображенные и искореженные. Я вполне спокойно смотрела на них, даже слишком спокойно. Мои сокурсники падали в обмороке, валялись в отключке на холодных полах и уходили в университета. Я же не боялась. Никогда не боялась смерти. Это казалось таким далеким, и в такие минуты мне особенно верилось, что это коснется меня. Страшные аварии, катаклизмы, старость, болезни – мне просто было страшно в это поверить и принять к сведению, что от того не застрахован никто. Я верила в свою правду. Говорила, махала рукой, беспочвенно доказывала самой себе – ничего не случится. Все будет хорошо. И это было не самым наивным моим убеждением. Я выросла, не зная голода и бедности. В нашей семье всегда водились деньги. Мама и папа обязательно покупали мне на праздники подарки. Я долго не знала цены. И те дорогие вещи, что оказывались у меня в руках, не ценила. Конечно, я заботилась о вещах, но считала, что они есть у каждого. И только выросши, осознала, что были они далеко не у всех. Верила в вечную любовь. Вот, что точно претендует на мое самое глупое убеждение. В свои четырнадцать я начиталась множества глупых книжек, любовных романов и прочей ерунды. Наверное, это было естественно для моего возраста. Мне хотелось во что-то верить. Тогда я смутно осознавала, что это за зверь такой – любовь, но в одном была уверенна, что это нечто прекрасное и волшебное. Глупо, ужасно глупо. Но закомплексованному и забитому подростку вроде меня в то время хотелось сказочной и магической любви, принца на золотом коне, еще какой-нибудь чепухи. Только, когда я дождалась этой любви, чуть не сведшей меня в могилу – собственные же розовые очки с надрывом треснули, обнажая неприглядную правду, которой не было написано в моих названных «самоучителях». Последние нити хрупкой, как стекло, веры оборвались. Тогда я впервые осознала, как устала. Мой принц оказался тем, кого я боялась больше всего на свете. Все оказалось гораздо проще, чем могли представить мои благородные идеалы: миром правят похоть, деньги и чьи-то безрассудные желания. Ванильно-наивный мирок собственных же грез был обречен на гибель с самого начала. Просто мне ума недостало этого понять. Трезвая оценка своих же поступков пришла ко мне со временем. И мне было даже жаль, что она пришла вообще. Я всегда боялась не успеть. Вечно торопилась, после прихода со школы сразу бросалась к урокам – «типичный серый мышонок-заучка» говорили мне всю жизнь. Не совсем понимаю, куда всегда торопилась. Нервы – вечно на взводе, постоянные нагрузки на мозг из-за излишнего количества учебного материала, поглощаемого мною за раз. У меня всегда был в голове немыслимый бардак, безусловно. И перед тем, как благополучно (или же нет) отправиться в мир иной, я желала, наконец, разгрести эти завалы. Разобраться с собственными желаниями, мыслями и рассудком. Вырваться из круговорота невеселых мыслей и понять, что больше нет ничего, в том числе и меня. Мой путь решен, и ведет он не к Эдемским садам. Я не знала, боюсь ли смерти. Я давно с ней смирилась, знала, куда идет моя жизнь, что подходит к концу. Вполне осознанному концу, и я могла с уверенностью сказать, что готова к нему. Даже можно сказать, хотела его, ведь уже устала от жизни несмотря на свой возраст. Бесконечная ложь, кивки врачей. «Все будет хорошо» Ненавижу эти слова.

***

Мои воспоминания всегда сковывали меня по рукам и ногам. Их оковы не давали мне вздохнуть спокойно. Тяжелые железные цепи давали на голову, ребра и грудь, но Узумаки Наруто довелось стать таким человеком, с которым эти оковы слабели и даже падали к ногам, пронзительно звеня. С этим парнем можно было смело расслабиться и забыться. Одна из самых приятных вещей, которые мне в нем нравились. Я знала, что не спроси, чем я больна, и даже если узнает – не осудит. Я даже не знаю, как можно охарактеризовать его отношение к жизни. То ли матерый пофигизм, то ли хладнокровие. К любой вещи он относился с пониманием и расстановкой, ни к кому не питал ненависти или негативных чувств. Упорно, даже можно сказать уперто считал, что у каждого человека/поступка есть свои причины, по которым его можно понять. Он не терпел лишь двух вещей: жестокости и насилия. Они действовали на него, как красная тряпка на быка. Это было единственным, что могло до вести его до полного кипения, а в основном он всегда оставался весел, умен и добр. Порой мне казалось, что Наруто не такой, как мы. Он не грустил, улыбался, как улыбаются здоровые счастливые люди. Может он и вправду был счастлив, не знаю. Он не был похож на человека, который должен умереть. И от осознания этого мне было не по себе. Такие люди должны прожить полную и счастливую жизнь, а не окончить ее под крышей хосписа в столь молодом возрасте. Когда мы гуляли вдвоем того самого дуба, он мог бегать вокруг него волчком, потом тяжело, нездорово дышать и пытаться улыбаться. Как дитя малое. Наруто, правда, напоминал мне ребенка. Наивное, излишне радостное выражение лица. И незапятнанность, всегда коробившая меня в нем. Глаза, зеркально прозрачные и эта голубизна ясного летнего неба. Глаза чистые и доверчивые. Совсем как у ребенка. У меня был лишь один вопрос: почему умирают люди? Такие, как он. Мне просто было странно от мысли, что умрет. Я просто не знала, почему он будет обязан это сделать. Почему должна будет умереть Ино? Почему вообще должны умирать люди? Я опущу себя. Возможно, за мою не лучшую жизнь, я была достойна смерти. Не светила никому, не была для кого-то важным. За исключением родителей, чье отношение ко мне похолодело после того, как выяснилась моя болезнь. У Ино есть парень. Он ждет ее, любит. И он будет мучиться после ее смерти. Яманака важна ему. А если человек кому-то важен, значит его существование на земле не так беспочвенно. Ведь когда есть дорогой сердцу друг, возлюбленный, то все меркнет. И хотя бы ради этого стоит жить. А Наруто просто был особенным. Он отличался от нас, от всех больных хосписа. Все тут, за исключением него, были измучены, истерзаны жизнь и большая часть желала покинуть этот мир. Он не был таким, как Ино, я, остальные. Он был не сломлен.