Плен

Фотоаппарат, доставшийся от подруги еще в Германии, гипнотизировал меня. Такое небольшое и нелепое устройство позволяло людям сохранять память о прошлом в физической форме, в изображении единого мгновения, которое уже никогда не вернуть, которое безвозвратно утеряно, прожито. Улыбка, запечатленная на фото, может согревать до тех пор, пока бумага под ней не иссохнется, превратившись в пыль. Укор во взгляде, замерший в кратком миге, сможет терзать до скончания мира. Тяжелые, счастливые воспоминания, потери и приобретения - всё сразу в одной фотокарточке. Что останется у меня после этой проклятой войны? Только шрамы на теле и на сердце, не только мои, но и чужие. Все остальное сотрется, исчезнет со временем, как бы ни хотелось сохранить что-то в голове до самой смерти. Взгляд упал на хмурую даже во сне русскую девушку. Она спала на диване, на боку, так как выросший живот не позволял ей лечь по-другому. Мне... тяжело смотреть. Не понимая до конца природы того глубокого чувства, пустившего корень даже не в сердце, а сразу в мозг, я в глубине души отчаянно боялся эту Ма-ри-ну. Она внушала в меня почти животный ужас, когда смотрела невыносимо живыми глазами на бледном, обветренном лице. Ни укора, ни упрека, одна лишь нескончаемая печаль была в этих глазах. Это была другая девушка: не та, которую я забирал из Морозово, не та, которая разбивала собственные отражения. Совершенно другая - повзрослевшая, уставшая... спокойная. Я убрал фотоаппарат обратно в чехол и положил на полку, присаживаясь за письменный стол, чтобы иметь возможность наблюдать как бы из угла, может, с другой точки обзора я увижу ее так, чтобы ничего внутри не натягивалось в дрожащую, готовую вот-вот лопнуть струну. Но ничего не изменилось. В конце концов, я сдался моменту, который словно не хотел уходить из этой квартиры, замер в предзакатной истоме, позволяя прочувствовать себя, вдохнуть полной грудью и запечатлеть наконец. Росчерки карандаша оставляли едва заметную серую линию на небольшом листке. Штрих за штрихом белое пространство заполнялось: очертания окна и дивана, девушка, спящая на нем, трогательно подобравшая под себя ноги... Я старался рисовать то, что вижу, но рисунок оказался далек от реальности, и одновременно с этим он был моей реальностью. Марина не была русской на этом листке, она не была вражеской женщиной, не была партизанкой, угрозой, подстилкой, предательницей, куском трепещущей под кнутом плоти. Здесь, под моими пальцами, она была Совестью. Я встречал на пути много других русских женщин, многие были отважнее, многие были красивее, многие были просто лучше, чем она. Но никто из них не смог поселить в душе ясное понимание, где стоит та грань, за которую мне не стоит переходить. Стоило потерять ее, и все покатилось к дьяволу, в вопросах собственного выживания стало совсем невозможно отделить хорошее от злого, необходимое от ненужного. Пальцы сжались над поверхностью листа, боль пронзила виски, и мне не удалось сдержать тяжелого вздоха. Нам очень повезет, если скоро возьмем Москву и все закончится. Хотелось бы, чтобы все прекратилось с взятием вражеской столицы. Но только дурак мог так думать, и мне хотелось быть дураком, хотя бы сейчас, сидя в темном углу, глядя на жертву собственного эгоизма, страдавшую, сломленную, но перекроившую себя заново. «Мне даже нет места на этом рисунке», - мои глаза ясно видели, что это действительно было так. Высокой фигуре совершенно некуда было втиснуться в этом мир светящейся в потоке розоватого света пыли. Даже если сейчас я и не был похож на страшного фашиста: ни формы, ни оружия при мне не было.