Плен

      Курсы сандружинниц заняли всего несколько месяцев моей жизни, но насколько яркими и непохожими на всё, что происходило со мной раньше, они были! Именно в этот короткий период я встретила настоящую подругу и прекрасную женщину, вдохновившую меня, если не на подвиги, то на настоящую службу.       По приезду обратно в Москву пришлось вновь притеснить подругу матери, хотя проводить у неё много времени не получалось: с утра и до позднего вечера шли лекции, практические занятия и самообразование в библиотеках, покуда те не закрывались. Некоторые девочки, не выдерживая, иногда начинали плакать от усталости, но стоило им успокоиться, как они возвращались в классы и продолжали слушать.       Сначала мне было попросту страшно. Нет, на этот раз не за свою жизнь или безопасность, просто… Деревенское образование было не четой для московского. Но боялась я зря: вокруг собрались самые разные девушки – по возрасту, по опыту, по знаниям. И они были дружелюбными. Не бросали косые взгляды, не подозревали, не бранили. Они не знали, кто я, откуда, почему плачу по ночам. Каждая придумала свою историю, а мне это и на руку. В конце концов, все они были частично правы.       Одна думала, что я плачу по потерянной семье, и разве у меня остался кто-то, кроме неродной тетки и маленького сына?       Другая была уверена, что мой жених сгинул на войне или изменил, или сделал что-то ещё ужасное, и если мои переживания о Фридрихе можно сюда привлечь, то и это окажется частичной правдой.       Третья подобралась ближе всего, но не зная деталей, не могла четко сформулировать мою проблему. Она говорила во время посиделок в библиотеке, что у меня ребёнок остался где-то и плачу я по нему. И о, как я скучала по Саше! Сердце разрывалось от тоски и ужаса от одной лишь мысли, что он забудет свою мать, забудет мои огрубевшие руки, забудет печальное лицо и нежный, полный любви взгляд. Мамой для него станет моя тетя, а друзьями – деревенские детишки.       Слезы, навернувшиеся тогда на глаза, показали другим девушкам, что эта версия – правда. Но догадки строить остальные не перестали.       Эту третью девочку, всегда лихо закручивающую на палец темную прядку, звали Антонина, и она стала моей лучшей подругой. Потому что понимала, видела и чувствовала меня лучше остальных. Иногда не требовалось даже ничего говорить, чтобы получить крепкое объятье или шутливый тычок в бок для поднятия духа.       Я выворачивала себя наизнанку на этих курсах, тренировалась до одури, чтобы стать сильнее физически, училась до помутнения рассудка, до того, что, приходя на квартиру, просто падала в изнеможении на кровать и засыпала. И Тоня рядом стала моим лучом солнца, пробуждающим к жизни. Её черные кудри впились в память, прыгучие и тугие, такие же блестящие, как её глаза. Она была красавицей и полной моей противоположностью как внешне, так и внутренне. Тоня умела заражать смехом и весельем, умела выслушать и поддержать, и при этом… она держала под замком ту чудовищную боль, что испытывала каждый день.       Лишь когда она смогла открыться мне в этом – я поняла, что являюсь её лучшей подругой в ответ, хоть и не могла дать ей всего того, что получала.       Однажды у нас был короткий день на курсах, мы сдавали промежуточные экзамены по медицинской и боевой подготовке, а после могли быть свободны. Примерно к обеду я вышла от комиссии с оценкой «отлично», а Тонька – с «хорошо». И за предыдущие полтора месяца не было ни одного дня, чтобы мы так рано оказались свободны. Пока я не знала, что делать, Тоня пригласила к себе.       Сейчас моя подруга проживала в квартире своего дяди, где помимо неё устроились жена этого дяди, их четыре ребенка от мала до велика, и три других родственника, разбираться в которых я так и не научилась. Места хватало всем, но жилось тесно. Лишь днем, когда взрослые женщины разбредались на работы, а дети в школу, можно было там свободно дышать.       И вот так, на тяжелом, глубоком вдохе, Тоня неожиданно заговорила, наливая нам чай. И казалось мне, что подобный разговор должен проходить в полутьме, шепотом, так как громко говорить такие вещи – страшно, но вместо этого солнечный свет заливал кухню, а запах чая приятно забивался в нос.       – Ты знаешь, а я ведь вдова, уже как второй год пошел.       Это было шокирующее открытие, ведь Тоньке было всего девятнадцать. Я смотрела на неё тогда во все глаза, но она не смотрела в ответ.       – Я вышла замуж перед войной за своего одноклассника сразу после выпуска. Мы так любили друг друга, с ума просто сходили, а потом его семья должна была переехать в Белоруссию, и я – за ним. Мы были самыми счастливыми людьми на Земле целых два месяца, а после, – Тоня тогда никак не выказала своей боли, кроме судорожного вздоха, – мой Витька погиб в первый день. В первый же день Кобрин бомбили, и он…       Она замолчала, и я тоже не могла вымолвить ни слова, только хваталась за чашку, как за соломинку.       – Мы бежали в деревню, мать Витьки чувствовала, что в городе оставаться нельзя. Мы бежали ночью, всей большой семьей, и я тогда только подозревала, что от мужа мне остался подарок под сердцем – дочка или сынок. Почему мы тогда думали, что в деревнях безопаснее, чем в городах? Глупость такая. Они везде были, как тараканы набежали, только давить их никто не успевал.       Именно в этот момент в её глубоком, чувственном голосе должна была отразиться ярость, но нет. Там была лишь щемящая тоска и ужас пережитого давным-давно. А по глазам я видела, что для неё – всё как вчера. Наконец-то, удалось отмереть и сесть рядом, на краешек её табуретки, обнять, прижать к себе, не говоря лишних слов и давая говорить ей. Впервые выступая слушателем, а не источником слез.       – Примерно неделю мы думали, что обошлось, что кроме Витьки не потеряем никого, но немцы нас всё равно нашли. Ты мои волосы, Маринка, видела, и мой нос тоже видела, и хотя во мне ни капли еврейской крови, но похожа я на евреечку страшно. Вот и немцы это заметили. А Витькина семья тоже вся, как на подбор, чернявые, хоть и не такие носатые, как я. Ну, у них это как-то сложилось в голове, и нас забрали вместе с приютившими нас людьми. Мы не знали тогда, но в Кобрине евреев уже начали сгонять в один район, а нас зачем гнать было в город? Легче здесь избавиться. Меньше мороки.       Сухая усмешка коснулась губ Тони, и я вздрогнула, как от удара, крепче прижала подругу к себе, слегка убаюкивая, как ребенка.       – Они привели нас к оврагу у деревни. Нас там было человек двенадцать, включая детей и стариков. Детей матери к себе прижимали, а я как-то оказалась сзади всех. Первая упала в овраг после выстрелов, а остальные – на меня. Дышать сразу стало нечем, живот заболел от ударов и тяжести чужих тел так сильно, что хотелось выть, но я как-то умудрилась молчать. Замереть, закрыть глаза и представить, что это не со мной. Что надо мной не шевелятся в предсмертной агонии люди, которые стали мне родными, что во мне не умирает последняя частичка Вити на этой земле.       Я плакала, а она – нет. Лишь до боли сжимала она мою руку, глядя куда-то в пустоту, в темноту, полную запаха крови. Мерзкие мурашки побежали по спине, а их догоняли капли холодного пота.       – Мне пришлось пролежать там, едва дыша и истекая кровью, несколько часов. Лишь к ночи я решила попытаться выбраться. Тогда ещё жив был Алеша, племянник моего мужа, но пули прошили его детское тело в нескольких местах, а мне было всего восемнадцать, и я ничего не смыслила в медицине. Я могла лишь беспомощно наблюдать за тем, как мальчик испускает свой последний вздох. Выбравшись из этой братской могилы, в которую, вероятно, собирались сбросить ещё тела позже, я даже сначала не могла понять, чья кровь на моей одежде. Лишь добравшись до речки в лесу и раздевшись, чтобы постираться, я поняла, что кровь была и моя, и чужая. И хоть меня защитили от пуль тела моей семьи, они же не специально, но убили моего ребенка. Я не злюсь на них, конечно, это те ироды сделали, но судьба такая сволочь! Неужели нельзя было оставить мне хотя бы это?! – она закричала последние слова, испугав меня этим неожиданным выплеском, но я её всё равно не отпустила, пока она бранилась так, что вяли уши. Она изрыгала чудовищные проклятья на головы тех, кто так поступил с ней и её семьей, с её жизнью, а когда, обессиленная, вновь упала мне в руки, я могла лишь шептать ей успокаивающие слова.       – Всё прошло, Тонечка, всё уже в прошлом. Они гордились бы тобой. Ты спасешь десятки Алеш, ты спасешь сотни таких Виталиков, достанешь из-под обломков, из-под снарядов, вернешь их другим Тоням! Ты не просто так выжила, не просто так!       И тогда мы заплакали вместе.       ***       Помимо новых знакомств и лучшей подруги курсы дали мне учителя. Нарине Вагановна стала нашим инструктором на третьем месяце обучения. И до этого момента я занималась словно бы автоматически: встать утром, умыться, поесть, одеться, отзаниматься лекции, обязательно всё записав, отзаниматься на спортивной площадке, отзаниматься в библиотеке, уйти домой, рухнуть спать.       Главной целью моей усердной учебы было искупление. Искупление собственной трусости и тех поступков, что мне пришлось совершить ради выживания. Не за Родину я собиралась воевать, а за свою истерзанную совесть.       Родину же мне показала именно Нарине Вагановна.       Этой женщине могло быть как тридцать пять, так и сорок пять, никто точно не знал, типичная армянская внешность и горячий характер, делали её очень эмоциональной на лекциях, отчего, почему-то, многим было легче запомнить преподаваемый материал. Но я запомнила её и хранила этот образ в сердце так долго не из-за её способностей в преподавательскую искусству. Она видела меня насквозь так же, как Тоня.       После сдачи теста за неделю до финального экзамена она подозвала меня и отвела на балкон, закуривая сигарету, которая очень странно смотрелась в её руках. Нарине Вагановна имела боевой опыт и прибыла в Москву обучать новое поколение сандружинниц из-за ранения в ногу. Женщина ощутимо хромала, но никто и не думал выказать недостойную жалость в её сторону. Она была настоящий кремень и спасет немало жизней, даже находясь здесь.       – Скажи мне, девочка, – голос её был с хрипотцой, проникал в голову и обволакивал, заставляя слушать внимательнее, – что ты видишь?       Я обвела взглядом открывшийся с балкона вид на Москву, людей, самых разных, что спешили по делам на улицах, зацепила взглядом летящий в небе самолет… и пожала неуверенно плечом:       – Москву. Город. Людей.       Нарине Вагановна покивала головой и улыбнулась слегка, с присущей ей задоринкой, но темные глаза оставались серьезными:       – Я знала, что ты так и ответишь. А ведь тут, под нашими ногами, сердце нашей Родины, которое мы с трудом отбили у врага. Но что такое эта загадочная «Родина»? Особенно, если вся семья лежит в могилах или вовсе без них, а иной раз страшно и шаг ступить даже среди своих? А ты взгляни повнимательнее. Смотри, – она указала на площадку, где играли дети, – вот они – это Родина. И она – это Родина. И я, и ты. Земля, за которую мы боремся, так важна лишь потому, что это земля, на которой живем мы. На которой жили наши родители и будут жить наши дети. Не стены эти важны, не дороги, не машины и не деревянные хаты, а те, кто их строил, те, кто в них живет, те, кто их водят. Теперь скажи мне, девочка, что такое Родина?       Я посмотрела на неё серьезно, задумавшись над сказанным, и молчала с минуту, а потом всё-таки заговорила:       – Это Саша. Это Тоня. Это тётя Света. Это я. И вы.       Нарине Вагановна улыбнулась довольно и щелкнула меня по носу, как маленькую девочку.       – Надеюсь, ты не будешь больше такой растерянной. Даже когда человек всё теряет, если он настоящий человек, с большой буквы, то он никогда не забудет, что вокруг есть ещё много матерей, дочерей, сыновей, племянников и прочее, и прочее. И каждый ребенок, каждая мать нашей огромной страны будет частью Родины, которую нужно защитить. Не бездумно, нет, это глупости. Но при этом бесстрашно и упрямо. Кто, если не мы, в конце концов, Маринка? На нас, на каждого из нас, Родина надежду возлагает.       Наверное, не будь у меня пусть и маленькой, но семьи, было бы намного тяжелее понять слова этой мудрой женщины. Но меня ждали сын, тетя, лучшая подруга… А ещё у меня были дедушка, мама, папа, сестра, мальчик, который мне нравился и жил по соседству, подружка Машка… Я не могла больше быть эгоисткой. Так как никому, никому бы я не пожелала потерять всех тех, кого потеряла я.       Я улыбнулась и решила больше не плакать. Слезами делу не поможешь, что толку себя жалеть и вымачивать подушку по ночам?       Мы с Тоней закончили обучение на «отлично», и хотя нашу дружбу тяготила тайна, которую я никому, даже лучшей подруге поведать не могла, всё равно нас считали одной из самых крепких парочек на курсе. Мы стали друг другу роднее всего и беспокоились о том, что война может вскоре нас разделить.       «Скоро» наступило в начале лета, когда нас посадили на санитарный поезд и отправили на фронт. Да, разделение вышло не жестокое, не навсегда, но даже оно немного подкосило на первое время. По дороге в поезд поступали раненые,спать почти не удавалось, выговориться об усталости некому, Тоню отправили в другой вагон, так как в каждом должна была остаться одна санитарка, помимо мужчины-санитара и проводницы. Впрочем, я готовилась к подобному так долго, что вид первых развороченных ран даже вздрогнуть меня не заставил. Но непрекращающийся поток очень скоро высосал из меня все силы, а спать было нельзя. Если заметят, что ты прикорнула, сразу накричат. Но я всё равно продолжала работать: в глазах уже примелькались бинты (красные и белые), жгуты и повязки, все похожие друг на друга лица мужиков-солдат, похожих на древних людей, вшивые, небритые и грязные.       Нас высадили, когда добрались до места назначения, и снова я воссоединилась с Тоней. Радости не было предела, но мы обе вымотались так, что просто привалились друг к другу, даже на объятья энергии не хватило.       Боевое крещение мы прошли тоже – вместе.       Но перед этим у нас ещё оставалось несколько дней на незнание. Нас тогда только представили командиру полка (часть, в которую мы должны были попасть распалась на отдельные полки), и как оказалось, некоторые девушки из нашей компании были «предназначены» для представителей командования на местах. Во время учебы не раз нам приходилось слышать истории про «полевых жен», но никто не думал, что всё это происходит вот так, казалось девчатам (да и мне), что это дело по любви, сердечно происходит, а не по заказу.       Я была не слишком симпатичной, посему подобной участи в любом разрезе избежала, но вот Тоня никак в категорию просто работниц не попадала, слишком уж красивая. Её хотели отдать командиру полка, Егорову Павлу Сергеевичу, а другую нашу девчулю, Машеньку Стрикозову, заместителю командира полка по политчасти. У меня хоть и не было большой веры в политработников, но мне всегда почему-то казалось, что они должны быть вроде христианских священников, а тут…       Машуля согласилась совмещать, у неё ни жениха, ни семьи дома не осталось, так что и терять нечего. К тому же, партия. Но Тоня ни в какую, она предавать память своего мужа не могла и не хотела. Да и я готова была защищать её во что бы то ни стало.       Случился у нас по итогу инцидент. Хотели Тоню отправить к командиру первой знакомиться, так я не пустила. Вцепилась в неё, как клещ, и грызлась с сопровождающими, мол, либо вместе, либо никак. В конце концов, они согласились провести нас вдвоем. Тоня мою руку так и не отпустила, она ведь Витьку, мужа своего покойного, всё ещё любила, так и не пережила это, продолжала нести в сердце безутешную любовь.       Нас отвели в небольшую землянку, где и места-то почти не было, только стол с картами и чуть пространства вокруг, чтобы иметь возможность обсудить планы. Там и сидел в тот момент командир полка, член партии, гордый, но уставший мужчина – Егоров Павел Сергеевич. Он хмуро смотрел в карту, подергивая упавшую на лоб прядь тёмно-русых волос, и, казалось, вовсе не замечал нас, пока не решил что-то в уме и не отметил результат измышлений на бумаге. Только после этого он перевел на нас взгляд уставших голубых глаз, мгновение вовсе сомневаясь, кто мы есть и зачем сюда явились:       – Кто-то из вас Антонина Конева?       – Это я, товарищ полковник! – уверенно ответила Тоня, а пальцы на моей руке только сильнее сжала. Мужчина склонил голову набок, подбирая щеку кулаком и осматривая сначала Тоню, а потом и меня (пришлось тогда вздернуть подбородок и сверкнуть глазами).       – А с тобой кто?       – Марина Лебедева, товарищ полковник!       – Ну тогда слушайте, Антонина и Марина, – он закурил прямо в землянке, отчего нас быстро накрыл душный запах табака, – у меня нет ни сил, ни желания заводить себе подружку, тем более, такую, которая против. Поэтому идите-ка вы отсюда, познакомимся, когда буду смотреть, кого мне привезли. Всё.       Нас тогда как ветром сдуло, но Егорова после этого разговора мы обе стали ценить и уважать, он хорошим командиром оказался, толковым и в меру заботливым. Особенно это видно было когда он со всеми нами знакомился – нас было всего четверо, четвертая девочка – Инга, очень сильная физически, спортивная, но не очень сообразительная. Он тогда себе под нос причитал: «И всех этих девчонок под пули?». Он заботился о нас уже тогда. Но мы прибыли служить, и от этого он не смог бы нас спасти, как бы ни пытался. Нас ждали кровь и ужас боя, и тяжесть раненых тел. И неожиданные встречи, такие странные, что больше походили на горячечный сон.