Изменения

      Четвертое изменение. Ох, оно было неожиданно для него и для меня. И опять моя «беззащитность», по его словам, вкупе со слабой иммунной системой и нелюбовью ко всему холодному, сыграли не самую хорошую, но и неплохую роль.       Зима. Я люблю её, но не тогда, когда мне настолько холодно, что в двух свитерах дома не чувствую себя комфортно. В таком виде она мне совершенно не нравится. Мне всегда кажется, что от холода можно умереть, даже если температура на свежем воздухе чуть ниже нуля, и потому кутаюсь в два свитера (и это только в помещениях), чтобы не замерзнуть, ну, и не умереть, как бы глупо это не звучало. Хотя на подсознательном уровне я прекрасно понимаю, что умереть не смогу, так как люди теплокровные, и тепло они могут сами вырабатывать, независимо от ситуаций.       Плюс расположение моей кровати заключается в том, что летом мне чертовски хорошо — я раскидываюсь на ней, словно король, и сквозняк, исходящий из окна, дополняет картину. Я, не без помощи Мордекая, переместил свою кровать ближе к окну, и потому во время знойного, жаркого вечера лежать на ней одно удовольствие. Однако зимой... С закрытым окном, на котором повешен плед, как штора, нереально холодно, а передвигать кровать мне мешает моя лень и... Лень.       Тогда я лежал, стараясь спрятать свое лицо в тонне одеял. К сожалению, если закрыть лицо полностью, будет недостаточно кислорода, и я постоянно буду его вытягивать из моря шерсти. Я старался быть ближе к краю кровати, но либо мои руки затекали, либо бок, на котором лежал; приходилось периодически менять положение, и неосознанно я передвигался ближе к окну, откуда нереально сильно дуло. Не стоит говорить о стене — холодная, будто лед.       А кровать Мордекая была прямо рядом с батарей, и он даже лежал, развалившись, без одеяла, лишь ноги накрыты им. И я очень сильно завидовал ему с такой удачей. Раньше, вернее, до всех этих изменений, я бы мог спокойно лечь к нему в кровать, даже не спросив разрешения, но сейчас боязнь, что мы позволим перейти себе негласные границы — не будем брать в счет мою простуду, из-за которой я был не совсем в своем уме, — и гребаный страх начинает плести во мне свои липкие, крепкие паутины, и вырваться из них достаточно тяжело.       — Мордекай, — слабо позвал я. Вдруг он спал? К тому же я и сам не был уверен в своих действиях, ибо табун мурашек, бегающий туда-сюда по моим рукам, ногам, спине и груди, не давал покоя.       — Мм? — сонный голос послышался из другого угла, и я увидел в темноте голубую макушку моего друга. Да, видимо, я его разбудил. — Что-то случилось?       — Можно лечь к тебе? Спать у окна ужасно, чувак, — тяжело вздохнув, прошептал я. Мордекай почесал затылок и натянул одеяло до живота, словно что-то скрывая, и передвинулся к краю кровати.       — Да, конечно, ложись, только у стены, — хитро отозвался он, прикусывая нижнюю губу. Вот подлец: знает, что стена, даже с его стороны, чертовски холодная, и знает, что именно из-за невыносимости спать у окна я хочу лечь спать с ним. Я морщусь и всё-таки встаю со своей кровати. Ступням неприятно — они чувствуют каждую крошку, оставленную после чипсов или еще какой-то еды.       — Идиот, — тихо пробурчал я и кое-как перекинул через его тело ногу, чтобы лечь позади. Наверное, я выглядел очень смешно. Я пошел к нему весь укутанный в своем одеяле, и, скорее всего, выглядел я, как личинка, только ходячая на двух ногах, а не ползущая.       Когда я лег, то сразу почувствовал неимоверное тепло — вроде Мордекай лежал на другой части, но у меня складывалось ощущение, что я и вовсе лежал на нем. Очень тепло. И приятно. Я сладко потянулся, еле-еле стянул с себя одеяло, оставшись в другом, уже Мордекая, и ногами пиная в конец кровати.       — Согрелся уже? — бодро сказал Мордекай и улыбнулся.       — У тебя так тепло и хорошо, что я смогу спокойно заснуть без всяких подъемов ночью, — ответил я и почувствовал движение за моей спиной. Ох черт, только не это.       — Это прекрасно, Ригби, — горячее дыхание обожгло мое ухо, а на талию легли сильные руки моего друга, тут же прижавшие ближе к себе и поглаживающие по животу. — Знаешь, я уже видел сон, как неожиданно услышал твой тоненький голос, и не смог не открыть глаз и отказать тебе. Не хочешь мне кое-чем отплатить?       За такое? Чем-то отплатить? Он издевается? Я всего лишь попросил его помощи, что здесь такого?       — Что ты хочешь, чувак? — очень тяжело вздохнул я, будто меня заставляли подписать что-то, что не хочу. Хотя, почему же «будто», если я правда хочу лечь спать и просто отдохнуть.       — Повернись ко мне для начала, — он чуть подвинул свои руки, чтобы я смог выполнить его просьбу. Я так и сделал. Мне начинает еще больше не нравиться его задуманная игра, — А теперь я весь твой.       — Что? — недоумевая спросил я, и к моим щекам прилила кровь.       — Учись целоваться, милый, как когда-то я делал, — Мордекай наклонился ко мне и поцеловал в щеку, мягко гладя мои ребра и бока. Он ухмыльнулся и стал ждать моих действий.       И тогда я увидел в нем другую сторону, сторону, которую всегда отрицал видеть, не веря. Он смотрел на меня с уважением, что в принципе вполне нормально для друзей, но еще в его глазах пробегала искра страсти. Да-да, я не мог ошибиться. Возможно, Мордекаю нравилось всё происходящее, и ему хотелось давно зайти за рамки дозволенного, просто он ждал моего разрешения. И я решил для себя: плевать, что мы дружим почти всю жизнь; плевать, что мы парни; плевать, что он, вроде как, влюблен в другую; плевать на всё и на всех. Я поддался тому искушению, преследовавшему и меня, и его с самого первого изменения. Я мягко и осторожно коснулся своими губами его.       Мордекай этого и ждал. Он притянул меня к себе, завлекая в долгий страстный поцелуй. Без лишних слов и стонов, с мягкими прикосновениями к коже, заставляющими чувствовать себя нужным. Ощущение ненужности, которое не покидало меня в реальной жизни, сейчас отступало на второй план, оставляя сладкую негу. Да пусть оно катится к черту. Всё, что меня волнует, — это Мордекай с его поцелуями и поглаживаниями.       Спустя какое-то время синеволосый приподнял меня над кроватью, усаживая на свои колени и кладя руки уже на мою задницу. Впервые мне было всё равно, что мои щеки горят, разум затуманен, а руки Мордекая, слабо сжимающие мою пятую точку, не смущали, а, наоборот, заставляли продолжать нашу игру дальше. Я получал тепло, уют, заботу и, главное, взаимную, как бы странно это не звучало, любовь.       Не ту любовь, что между двумя возлюбленными, а ту, что приемлема только для двух людей, долго скрывавших друг от друга свои чувства. Нами управляла тайна — наша и больше ничья. Она останется навсегда в этой холодной и одновременно теплой темноте.       Мордекай выпрямился и сплел мой язык с его. Я обвил его шею руками. Мне так нравились его волосы: они необычны из-за цвета, интересной прически и мягкости на ощупь. Я всегда представлял, трогая его за волосы, как касаюсь облаков. Облака же мягкие, верно? Мордекай — мое облако, сине-голубое, с пирсингом, худощавым телосложением и высоким ростом. Почти идеально.       Его пальцы пробрались под мою рубашку, даря незабываемые ощущения. Они такие теплые, грубые и тяжелые. А еще они его. И я, одурманенный тем, как он проводит ими по моему телу, стараюсь стянуть с него футболку, дабы любоваться обнаженным торсом друга. Я уверен на все сто процентов, что там не будет ярко выраженного пресса, накаченной груди и вообще того тела, которое мечтают увидеть у своих парней многие девчонки. Зато будет тело того человека, к которому я хочу больше всего прикоснуться и, конечно, увидеть. К черту рельефный торс.       Когда футболка Мордекая полетела в другой угол комнаты, он стал расстегивать пуговицы на моей рубашке, а мой взгляд прожигал его всего; настолько волшебным и невообразимым он мне казался. Почему-то передо мной сразу пролетели те полтора месяца, за которые наши отношения серьезно поменялись, и мне захотелось ударить того себя за чрезмерную тупость и тугодумность. Я мог бы еще в середине октября быть с ним, но только в декабре, когда спать одному невозможно — настолько холодно — познал истину. Мне жаль Мордекая из-за того, что он столько ждал того момента, когда я созрею, но, поборов себя, я сделал это.       — Блять, ты великолепен, Ригби, — прорычал мне на ухо Мордекай; по моему телу прошелся заряд мурашек — этот голос возбуждал до невозможности. На моих щеках снова стал появляться румянец, и я опустил свои руки ему на грудь и провел по ней, нарочно не задевая соски. Мордекай соблазнительно укусил нижнюю губу и языком провел дорожку от мочки моего уха до вены, пульсирующей на шее. — Я хочу, чтобы все, кто тебя увидит, знали, что ты уже кому-то принадлежишь, и даже не думали к тебе прикасаться. — Я застонал от этих слов. Господи, я хочу принадлежать ему, и чтобы все знали это.       Мордекай кончиком языка вылизывал место для, как я понял, метки. Мне нравилась эта идея, и если представить, как она будет выглядеть... Это будоражило. Он, опустив меня обратно на кровать и нависая, сначала нежно, даже аккуратно прошелся зубами по выбранному месту, а затем, очень-очень мягко прикусил. Я пискнул, потому что было слишком неожиданно, а затем взъерошил его волосы, побуждая действовать дальше. Немедля, он стал уже сильно кусать то место и засасывать, проводя языком. Я не знал, что делать: вроде это неприятно, а вроде хочется стонать во всё горло, прося о большем. Мордекай оторвался от моей шеи, напоследок лизнув, и довольно улыбнулся.       — Ты в порядке, Ригби? — он положил руки на плечи, намереваясь снять рубашку с меня. По коже прошелся холодок, однако он охлаждал мое разгоряченное тело.       — Да-да, — как-то хрипло произнес я, видимо, из-за того, что долго не говорил. Мордекай ласково погладил мои плечи, а другой рукой обнял за талию, щекоча пальцами.       Лизнув напоследок мой подборок, губы Мордекая стали «исследовать» мое тело дальше. Сначала он чуть покусывал мою ключицу, языком водил по ним, а руки щупали грудь, щекоча. Дыхание давно сбилось у нас двоих, и я задыхался из-за переполняющих меня ласк. Нет, их прекращать совершенно не хотелось, но вся наша игра могла очень быстро закончится. Мордекай оставил засос между ключицами и переключился на грудь. Робкими, но такими возбуждающими поцелуями.       Мне захотелось прикоснуться к его волосам. Одной рукой я проводил по порядком влажным и взъерошенном прядям, поражаясь их мягкости еще больше; в ноздри ударил приятный запах цедры, исходящий от них. Затем накрутил одну на палец, заигрывая, но я тяну ее на себя, когда Мордекай кусает мой сосок. Я даже чувствую его ухмылку. Прикусив губу, рукой, что держала его волосы, сжимаю их сильнее.       Дорожкой из поцелуев он идет дальше, спускаясь к животу. Носом касается пупка и медленно выдыхает, отчего по коже пробегает табун мурашек. А когда Мордекай начинает сначала кусать, а затем проводить языком по тем местам, я не выдерживаю и закидываю на его плечи ноги, пальцы же впиваются простынь. Черт, я чувствую, как капельки пота стекают по спине, и это вперемешку с поцелуями на моем животе заставляет выгнуться, словно кошка.       — Мордекай, — шепчу я, кажется, находясь в бреду. Без преувеличений. Я думал, что еще чуть-чуть, и мое тело сгорит к чертям, если Мордекай и дальше будет меня так мучать, — Прошу...       — Что «прошу»? — его голос насквозь пропитан страстью и желанием, и хриплость, придающая голоса еще больше точности и запретной сладости. Он, последний раз легко кусая кожу на животе, поднимается к моему уху и начинает мурлыкать, посылая по кожу электрический заряд. И как после всего я могу что-то внятно произнести? Никак. Мне кажется, что в данный момент моя голова взорвется из-за мигрени; что же он делает такое, что я забываю обо всем?       Приводит меня в чувство одно его движение — Мордекай быстро стаскивает с меня пижамные штаны и кидает их на пол. На моем лице можно было прочесть одну эмоцию — удивление. Теперь каждые его поглаживания, поцелуи не действует, не успокаивают. Нас отделяют от близости всего лишь пара вещиц, которые совершенно не являются преградами.       Мордекай, несмотря на мой ошеломленной вид, продолжает и дальше целовать мои щеки и сжимать бедра. Очень медленно он спускается к моим боксерам. Когда же его рука добирается до них, я прикусываю щеку изнутри и понимаю, что они сильно давят на мой член. Мордекай почти невесомо касается их, гладит меня через тонкую ткань и кончиками пальцев сжимает головку. Я ахаю, и во рту появляется металлический привкус крови; он заполняет весь мой рот. Мордекай наклоняется и целует меня, проводя языком по зубам, пальцы же стаскивают с меня последнюю вещь до колен.       Неторопливые, нежные вождения по стволу и растирание капли вязкой смазки по головке; жаркий шепот на ухо с беспорядочным признаниями и ощущение теплой ладони; тихие и судорожные стоны; рука, вплетеная в волосы, и другая, царапающая кожу на плече и шее. Я слышал свое сердцебиение. Оно то замедлялось, не чувствуя руки Мордекая, то выстукивало бешенный и хаотичный ритм. Волшебные и в то же время такие скромные мгновения отпечатались навсегда где-то глубоко у меня в сердце. Их никому и ни за что не покажу. Пусть это будет нашей тайной с Мордекаем, которая очень долго будет сниться мне.       Мордекай усиливал темп движения. Чем быстрее и сильнее они становились, тем больше я сдерживался не закричать во всё горло. Нет, нельзя рушить такой момент своими криками, ведь это наша тайна — разве ее можно выкрикивать? Я находился на пределе, а заканчивать вот так, остановившись лишь на дрочке, бессмысленно. Одними губами я прошептал, что скоро кончу. И Мордекай меня удивил: он не убрал руку, а лишь продолжал водить ею.       Надолго меня не хватило, и через минуту я кончил, при этом обессилено прошептав «Мордекай». Он улыбнулся и, взяв с кровати мою отброшенную рубашку, вытерся. Я смотрел на него затравленно, через дымку, но даже через нее я увидел его стояк.       — А как же ты? — еле выговорил я. Мордекай помахал из стороны в сторону головой.       — Забудь, важнее ты, — с этими словами он откинул вещь и натянул на меня штаны с боксерами.       Мордекай накрывает нас одеялом, обнимая меня со спины и зарываясь носом в мои волосы. Я чувствовал его неравномерное дыхание на своей макушке, согревающее меня, ну, и, конечно, его теплые руки, хоть они и подрагивали. Сейчас мне было абсолютно на это плевать. И впервые за все эти четыре изменения мне было тепло не только снаружи, но и внутри. Всё равно, что он влюблен в другую; всё равно, что мы друзья; всё равно, что будет дальше. Меня волнуют только он и приятная нега, развивающаяся по всему телу.       Четвертое, последнее изменение, которое положило конец.