Островок

Эта беспокойная сизая ночь пронеслась перед взглядом Уны, как дикий зверь, который то демонстрировал чудовищные желтые клыки, то ускользал в убежище и там устрашающе сопел. Но именно в этих паузах, этих затишьях, когда приступы белой горячки спадали и красные кадры переставали сменяться в усталом бредовом кино, было самое жуткое. Уна слушала шум ветра, шепот листьев, плеск волн, слушала, как нежно трутся друг об друга камни на берегу, как стрекочут цикады, как звенит мягкая портовая ночь, но тем не менее она все еще находилась во сне. Там она видела себя, себя и корабль. Теплоход уезжал, она стояла на борту и даже не смотрела в сторону исчезающего ирландского городка — только вперед, туда, где за много водных миль вдали должен был затереться Уэльс. В неизменной этой картине — видит ее каждую ночь без исключения — было лишь одно необычное, лишь одна новая деталь, поразившая ее глухим ударом по груди. На борту рядом с ней стоял Гарри. И за всю эту ночь самой отвратительной неспособностью была неспособность задать вопросы. Уна превратилась в тупого зрителя, смотрящего премьеру в кинозале своего сознания. Она не могла сообразить, что управляло этим сознанием, какие дневные мысли могли повлечь за собой этот ночной бред. Она ворочалась, тонкая лямка сорочки сползла, плечо оголилось, грудь стала вздыматься чаще и выше; иногда она слепо открывала глаза и несколько секунд смотрела в белый потолок, а потом вновь их закрывала и мысленно от чего-то бежала во все ноги (ее стопы дрожали в судороге так, будто они связаны). Часам к пяти утра она нашла в себе силы встать с кровати, но поскользнулась на шелковом одеяльце, притаившемся на полу, как змея, не дойдя до кухни и так не успокоив взбешенный разум глотком воды. Она заснула прямо так, на полу, упершись лбом в холодную и пыльную ножку кровати. На протяжении часа сновидения ее оставили. «Неужели он так же, как и я, хочет уехать?» — эта мысль упала прохладной каплей на разгоряченную землю ее сознания, растеклась по всей его поверхности и наводнила его просторы. Случайно заданный вслух вопрос был первой трезвой мыслью Уны за сегодняшнюю ночь. Задав его, она проснулась.

* * *

Вчера был вторник, а сегодня среда. Наклоняясь к узкому зеркалу и придерживаясь левой рукой за умывальник, Уна заученным жестом драит зубы. По подбородку стекают капли воды и пасты, лицо припухшее, в нежной зелене глаз хорошо заметна краснота лопнувших сосудиков, темные волосы торчат во все стороны, собираясь большим невзрачным клоком на макушке. Но, стоит только ей вспомнить про среду, щетка падает в умывальник; Уна быстро наклоняется, чтобы ополоснуть рот водой, хватает расческу-гребешок и без аккуратности проходится ею по верхнему слою волос, секунду смотрит на свое отражение, недовольно поджимает губы и выбегает из ванной. А потом она семенит к таверне по мощеной дороге, которую бороздят лужи-кляксы, глубокие, как морщины у стариков, и замечает, что море сегодня шумит как-то волнующе, в другой тональности; даже этот противный ирландский городок уже кажется Уне чем-то новым. Она хочет надеяться, что сегодня получит все ответы, и это воздушное предвкушение отливает пунцовым на ее щеках. Уна готовится узнать о Гарри всё. Есть тот, кто может о нем рассказать — и это не высокомерная Арлина, которая воображает каждого человека целью для личного удовлетворения, и не мямля Летти, неспособная разговаривать с людьми так, будто они представляют интерес (теперь Уна никогда уже к ним не примкнет: все эти совместные походы на пляж — псевдо-веселая трата времени, которое можно было бы потратить действительно хорошо); в таверне есть еще люди. Это бармен и иногда появляющийся официант. Они знают — должны знать — про своего «немого» посетителя куда больше, чем все, кто про него сплетничают. К этому моменту Гарри уже отзывается в засохшей от бездолья душе Уны нещадным интересом. Она его узнает.

* * *

Оказалось, что сегодня у бармена выходной и его заменяет незнакомая полная шатенка. Стараясь скрыть свое разочарование, Уна приветливо улыбается и по привычке идет к столу на шесть человек, но тут резко и со злостью (на себя) вздрагивает плечами — не то, опять не то, — разворачивается и идет в направлении другого. Именно того, который мечтала увидеть вблизи. Это такой же стол, как и все остальные, только загорожен он горшком с невысокой пальмой. А еще здесь как-то по-особенному тихо; может, это лишь случайные ассоциации Уны, знающей, кто здесь сидит и что это за человек... Однако, несмотря на сторонние звуки, такие как тиканье часов на руке шатенки или биение ее собственного сердца, здесь странным образом нет звуков. Приятная искусственная прохлада вентилятора и шипение кофе-машины расслабляют и сгущают рассеянные мысли в твёрдые маленькие клубки. Уна оживает, разворачивается к стойке: — Черный чай со сливками, без сахара (первое, что пришло в голову), — и лишь потом с выдохом падает на стул, вбирая в себя чувство близости с Гарри, будто он, невидимый, сидит напротив и с вежливостью отодвигает коричневый дневник на край стола. Уна инстинктивно улыбается пустоте и вдруг замирает. Все это время он здесь сидел, дышал, наблюдал, писал... Может, на полу под ее выцветшей вьетнамкой остался след его ботинка, может, в воздухе еще висит последний тонкий аккорд его одеколона? Ей хочется засмеяться, так громко, и хрипло, и истерично, чтобы ее посчитали сумасшедшей и навсегда забрали отсюда. Балансируя на крайностях, Уна кроила свою жизнь из жизни других людей: презирая одних, обожая других, распыляя загадочность вокруг обычных людей с их естественно-низменной сущностью; вы жестоко к ней несправедливы, если думаете, что она этого не видит. Видит, но ничего не может сделать. Про Гарри она уже много чего знает: у него есть огромная тяжелая привязанность, которая его гложет и от которой он не бежит. Этот ход мыслей успокаивает ее ход сердца. Прежде чем наконец-то забрать свой давно готовый чай, Уна минуты две смотрит на исковерканное и растянутое лицо в зеркальной салфетнице. Да, у каждого есть тяжелая привязанность. Она отодвигает стул и встает. Легонько соприкоснувшись с мягкими пальцами официантки, передающей ей кружку, Уна краешком сознания чувствует, что на нее смотрят с осуждением. Но почему? Что она не так... Тут последовательность обрывается внезапностью: не приготовившись к жару кружки и поскользнувшись обо что-то рядом со столом, она роняет чай со сливками на пол, чуть не упав сама. Вот теперь официантка действительно смотрит на нее с осуждением, но Уна не может сообразить, почему она смотрела на нее так и до... Шатенка выбегает из-за стойки с сухой тряпкой и бросается к растущему черному пятну. Когда Уна отвлеченно опускает взгляд вниз и понимает, обо что споткнулась, ее перестают интересовать какие-либо вопросы. Лист. Лист из блокнота. Она резко сгибается пополам, вытягивает его из белых черепков, как из-под груды развалин древнего амфитеатра, и в спешке отряхивает от пятен чая. — Остался со вчерашнего дня? — раздраженно спрашивает шатенка, собирая самые крупные черепки во влажную ладонь. — Нет. Может быть, — не думая, о чем говорит, и поглощая взглядом только эту драгоценность в своих руках, эту часть Гарри, Уна распрямляет колени, затем плечи, извиняется без сожаления в голосе, оставляет на столе непомерно большие чаевые и выбегает из таверны, в этот раз даже не замечая перезвона колокольчиков. Сегодня удачная среда.

* * *

Найдя глазами первое попавшееся безлюдное место (под сенью деревьев, в двух минутах от пляжа), она залезает с ногами на скамейку и погружается в переплетения черных букв, нетерпеливые, тонкие, раздраженные; даже не замечая поначалу смысла, Уна уже понимает, какая эта огромная находка — первый ключ к душе Гарри. Для нее это как паззл для пятилетнего. В своем интересе она, кажется, совсем не видит наглости и гораздо более глубокого вторжения в частную жизнь, чем долгий взгляд на посетителей из глубины таверны. «Не знаю, почему из всей этой недели хуже всего запомнилась именно пятница. Все остальные дни я помню до самых мелких подробностей, а пятница как сплошное размазанное пятно. Если кинуть открытую краску об белый холст, такое пятно получится. Мы исходили почти весь пляж от бухты до бухты. За весь день и кусок ночи не встретили ни одного человека. Как бы я теперь ни напрягал память, не могу вспомнить всё, только один мелкий фрагмент дня (когда он повернулся лицом к морю и очень долго улыбался, а я не выдержал, достал фотоаппарат и щелкнул его). Фотография даже сейчас сохранилась, только немного пожелтела. А ночь я помню прекрасно. Было очень тепло, нам даже не пришлось возвращаться за куртками. Так и остались сидеть на каменном островке в море (на самом деле этот островок был частью скалы, тянувшейся от самого берега, только под водой этот хребет не было видно и выступал он самой высокой частью лишь через сто метров от самой скалы). Вокруг нашего выступа пенились волны, хотя ветер почти не дул. Л положил ботинки на камень в метре от нас и болтал стопами в воде, а я сидел чуть сзади и смотрел на его спину. Было очень тихо. Где-то полчаса мы совсем не разговаривали, а потом Л обронил пару слов про театр, и мы начали беседу о его персонаже в новой пьесе. Меня ни пьеса, ни персонаж совершенно не интересовали. Но мне нравилось, с какой любовью он говорит про сцену. Когда он начал рассказывать про актрису, которую ему пришлось целовать во вчерашнем спектакле, я смешно пытался разыграть заинтересованность. Я задавал ему такие вопросы, какие обычно задают парни своим друзьям, но мне не только было противно слышать ответы, но и захотелось спрыгнуть с этого обломка скалы прямо в волны, когда он ответил на последний, самый откровенный. Кажется, он почувствовал мой дискомфорт, потому что актеры всегда ощущают неискренность в чужой игре. Тогда он на меня посмотрел. Мне стало еще некомфортнее, но я не отвернулся. Вдруг показалось, что он каким-то образом ко мне придвинулся, во всяком случае, он сидел уже гораздо ближе и касался меня голым плечом. Если бы вокруг нас не было так глубоко и не маячила возможность удариться головой об камень, то я бы, наверное, спрыгнул. Не знаю, что на меня нашло, но я отыскал глазами лодку, на которой мы сюда приплыли, оперся ногой о борт и залез в нее. Ему оставалось только полезть за мной следом. Его ботинки смыло волной с камня, мы не успели заметить, когда. А потом мы их уже не нашли. Л не спросил, чего я тогда испугался». Дрожащей рукой Уна переворачивает лист, боясь обнаружить, что там ничего не будет, но там... еще небольшой кусочек текста, дата и фотография. Она обещает себе внимательно рассмотреть ее потом, хотя углом сознания чувствует, как низко поступает, рассекречивая эти давние события и залезая чужому человеку в душу, в самый тайный уголок души. Но разве можно теперь остановиться? «На лодке в эту ночь мы обогнули почти все побережье. Очень часто мы делали «привалы» на незнакомых пляжах, оставляли лодку у берега и шли купаться, прямо так, в одежде. К третьему пляжу, когда носить на себе эту мокрую, пропахшую водорослями кольчугу стало невозможно, мы с Л друг на друга посмотрели, решили, что стесняться нечего, и плавали уже без нее. Я запомнил его белую кожу, совсем не загоревшую, и это напомнило мне о том, что он приехал из дождливого города без намека на море и в него же уедет через четыре дня. Мне стало грустно, мы прекратили брызгаться, потому что я вышел на берег и оставил его где-то позади. Я лег на песок и смотрел на звездное небо очень долго, пока он не подошел и не лег рядом. Мы ничего друг другу не сказали. На следующее утро мы, голые и еще не донца высохнув, проснулись на незнакомом пляже. Лодку отнесло течением в открытое море. Без четырех дней три года назад». Еще не закончив читать, Уна вперилась взглядом в фотографию. Это был очень красивый юноша с обнаженным торсом, который улыбался глазами и смотрел на что-то за пределами фотографии; его мокрые и слегка рыжеватые от солнца волосы разнесло ветром в разные стороны, поэтому была видна лишь часть профиля с одним очень светлым серым глазом, небольшим ровным носом и тонкими губами. В его улыбке Уна увидела что-то лисье и невыносимо привлекательное. Загорелая рыжеватая шея перетекала в неширокий торс бледно-молочной кожей, что мгновенно подтвердило слова Гарри — да, это писал действительно Гарри — о его городском происхождении. Уна отставила от себя лист сантиметров на сорок и подставила его солнцу. На фотографии моментально выявились такие дефекты, как желтизна и непонятные бледные полосы, но Уна обратила внимание не на них; она увидела то, что почему-то не заметила сразу: это их пляж! Тот самый, на который она отказалась вчера пойти. Тот самый, на котором, скорее всего, Арлина и Летти разговаривали с Гарри. Всё почему-то стало выстраиваться у нее в голове в более-менее ясную картину. Хоть и чувствуя невыносимый стыд от того, что она это прочитала, хоть и отчаянно краснея, сегодня она пошла домой через пляж. Теперь Уна смотрела на дальний островок, в который вчера ударила молния, совсем другими глазами.