Слова, Жесты и их Последствия

      Следующий приступ был вполне ожидаем, и всё же я оказался не готов. Стайлз говорил мне, чтобы как только я почувствую себя хоть немного плохо, сразу же шёл к нему. Но в тот день к мужчинам на ферму приехали клиенты, а потому, когда я ощутил, что моя температура растёт, вместо того, чтобы позвать Стайлза или Кинана, я заперся у себя в комнате, не желая доставлять мужчинам проблемы. Но минута бежала за минутой, и я чувствовал, что моя выдержка трещит по швам, только огонь, только одна огромная жажда... Пока я ещё совсем не потерялся в этом пламени, я смог наложить запирающие чары на комнату - чары, что не выпустили бы меня наружу, к людям, которым я мог навредить. А потом только боль, только одно желание – содрать с себя кожу, чтобы хоть немного уменьшить эту боль. Вены жгло невыносимо, словно вместо крови была кислота, кажется, я пытался рвать их, чтобы высвободить тот огонь, что пожирал меня изнутри... Кажется, я умирал.       Тем, кто спас меня, стал Уголёк. Как позже я узнал, Кинан и Стайлз пытались попасть внутрь комнаты, где я сходил с ума, но мои чары были так сильны, что даже Стайлзу не удавалось их развеять. Скорее всего, я бы умер, если бы не мой саламандр. Его огненное дыхание смогло сжечь запирающее плетение (вместе с дверью, кстати), и опекуны всё же смогли добраться до меня. Я был в ужасном состоянии: разорванные ногтями предплечья и горло в попытках добраться до вен и артерий, я потерял достаточно крови, весь в синяках от кидания на стены в попытках выбраться наружу.       Я этого совсем не помню, но они рассказали, что я набросился на Кинана (второй раз, кстати, на него, видимо, он кажется «тому, что внутри меня» особенно Вкусным) и «пил» его, пока Стайлз не обездвижил меня, прикасаться ко мне он опасался, памятуя, что было в тот раз. Но, как ни удивительно, Кинан не то что, не воспылал ко мне, он словно и не ощутил ту потерю Жизненной силы, которую я забрал. Уж не знаю почему, но он пока единственный, кто может ко мне прикасаться во время моих «приступов» и не слетать катушек. Именно его Жизненная сила (одуряющая, сладкая, разливающаяся на языке тысячей оттенков) спасла меня в тот день, только благодаря этому я не выгорел дотла, и сейчас рассказываю эту историю.       Раны, что я нанёс сам себе, зажили некрасивыми шрамами, хотя Стайлз пытался убрать их, но почему-то они не желали исчезать, что бы он ни делал. Так что Кинан смастерил мне высокие наручи из мягкой кожи и такой же кожаный ошейник-воротник, чтобы я мог их спрятать. Смотрелось весьма «круто», как у «рок-звезды», если не знать, что под ними спрятано. Тогда я впервые увидел, как мужчины злятся. По-настоящему. Это было Страшно... Я выслушал целую лекцию о собственной дурости и безрассудстве и Обещал, что больше Никогда так не поступлю с теми, кто обо мне беспокоится.       С того момента каждый раз, когда я начинал ощущать первые признаки надвигающейся беды Кинан на свой страх и риск поил меня своей Жизнью, простое касание губами – совсем немного энергии, но и этой малости было достаточно, чтобы на время усмирить пламя и более-менее спокойно перенести эти день и ночь. К утру всё становилось, как должно быть, словно ничего и не было. Стайлзу не давала покоя эта «загадка», он бился над ней каждый раз, пока не выяснил, что именно заставляет меня так себя вести. Оказывается, это мои собственные гормоны! В течение всего месяца мой организм вырабатывает их в нарастающем количестве, и к моменту Новой луны они достигают критической точки, попросту отравляя меня. Кроме того некоторое их количество начинает выделяться вместе с моей слюной и потом, образуя некое неизвестное вещество, названное Кинаном в шутку «Афродизиак». Вещество столь мощное, что заставляет любого человека желать меня, моих прикосновений, столь мощное, что, несмотря на страшную боль, которую я причиняю «жертве», она получает лишь удовольствие.       Как видите, часть ответов была найдена, но вопросов всё равно оставалось больше. Причин моего состояния определить не удавалось, мы могли лишь гадать о них, ведь я практически ничего не знал о своём происхождении, мало что помнил о родителях. Болели ли они такой же болезнью или же это только моя «особенность», почему чудище дремало до недавних пор, и что же пробудило его, как это можно остановить и возможно ли это вообще?       Каждый раз, когда мне приходилось «пить» Кинана, я ощущал Огромную Вину перед ним и перед Стайлзом, который, не скрывая беспокойства, следил за каждым таким сеансом передачи энергии. Никто бы не стал винить его за эту озабоченность, уж не знаю, позволил бы я кому-то постороннему, хоть и очень близкому вытягивать Жизнь из своего любимого супруга... На наше счастье Кинан ощущал лишь лёгкое недомогание после донорства, которое быстро проходило после отдыха, Стайлз же ревностно контролировал все показатели здоровья мужа, которые также были стабильны. Но я прекрасно понимал, что насколько хрупко это мнимое благополучие, никто из нас не знал возможных отдалённых последствий этого донорства, я не питал иллюзий по поводу того, как поступит Стайлз, если хоть один из них ухудшится. Стайлз также знал это, а потому всё чаще в его глазах я улавливал стыд и вину, но я улыбался ему, понимая, как ему тяжело.       Мы со Стайлзом изо всех сил пытались избегать удлиняющихся в разговорах пауз и затихающего смеха, делая вид, что ничего не поменялось, потому что оба защищали самого донора от правды, о которой Кинан не подозревал.       Конечно, опекуны не бросил бы меня с моей проблемой, но так безболезненно и, не постесняюсь этого слова «легко» приступы больше не протекали бы, а потому каждый раз я возносил Благодарность Проматери за её малые милости, хотя надежда найти решение, приемлемое для всех покидала меня с каждым днём по каплям, словно я треснувшая чашка.       Но не всё так грустно (люблю я порой сгустить краски, оказывается): Стайлз вовсе не собирался сдаваться, мужчина искрился искренним оптимизмом и уверенностью, что любая проблема решаема и не собирался отступать. Кинан чувствовал себя замечательно и, кажется, его отношение ко мне ни на мгновение не стало хуже. Обучаться чарованию мне нравилось как ничто другое и дарило истинное удовольствие, а потому, я с уверенность могу заявить: «И всё-таки жизнь продолжается».