Всё-таки любим?..

      Пять дней. Пять дней тишины, не нарушаемой лязгом алебард стражников инквизиции. Пять ночей на мягкой постели под тёплым одеялом, а не под кустом на сырой земле. Пять дней сытной пищи — дичи, свежего хлеба, сыров — вместо горьких кореньев. Первые два дня Фьора не смела переступить порог замка. Лишь сидела у распахнутого окна в своей старой комнате, вдыхая воздух свободы и читая Платона, взятого из библиотеки Филиппа. Тень страха была ещё слишком длинна. На третий день осторожность уступила тоске по солнцу. Она переоделась в простое платье служанки, спрятала чёрные волосы под льняной чепец и, натянув поверх плаща капюшон, осмелилась выйти в сад. Неузнаваемость была ее щитом. Эти дни наполнились редким покоем. Прогулки верхом с детьми по влажным осенним лесам, чтение у камина, игры в шахматы с Филиппом. Она упросила его учить её бою — сначала рукопашному, потом фехтованию на треножных рапирах. Филипп, ворча, что это не женское дело, втайне гордился её ловкостью и упорством. Ей нравилось чувствовать силу в руках, учиться защищаться. Ему — видеть огонь азарта в ее глазах. Однажды поздним вечером, когда дети давно спали, они уединились в садовой беседке. Сидели рядом на каменной скамье, попивая густое бургундское из кубков, заедая ржаным хлебом с голубым сыром. Тишина висела между ними, густая, как туман над рвом. Чтобы разрядить её, заговорили о политике — о кознях Людовика и герцога Бургундского, о новых картинах флорентийских мастеров, о строчках Вийона. И неизбежно — о прошлом. — До сих пор не пойму, — голос Фьоры прозвучал тихо, — зачем мы это сделали? Кому принес счастье наш развод?.. — Она горько усмехнулась. — Я не должна была подавать… — Я не должен был давать тебе развод и отпускать, — Филипп перехватил её руку, его большой палец провел по её тонким костяшкам. — Вина больше на мне. — Нет, — она покачала головой, сжимая его пальцы в ответ. — Мы оба виноваты. Гордыня. Глупость. — Правда твоя, — он вздохнул. — Расскажи… о де Тоннере. Весь узел. Фьора потупила взгляд. — Рауль де Тоннер… Он преследовал меня, как тень. Я не давала повода, но он не отступал. Двадцать дней назад… сделал предложение. Я отказала. Любви не было. Отказ ранил его гордость. А потом… пришли. Обвинили в колдовстве. Я бежала. Рабодьер был первым местом, где бы меня искали… Вот я и здесь. — Она подняла глаза, полные тревоги. — Филипп… Я не подставлю тебя? Не навлеку гнев инквизиции на твой дом? — Забудь эту мысль, — отрезал он резко. — Ты поступила верно. Дети… — он сделал паузу, — дети безмерно рады тебе. — Он умолчал о себе. — Только дети? — Фьора повернулась к нему, в ее глазах играл лукавый огонек. — И я… немного, — он откинул голову, глядя в ночное небо, стараясь говорить небрежно. — Скажи, Филипп, — голос Фьоры дрогнул, — ты любил меня? Когда-то? Он медленно повернул голову к ней. Их взгляды скрестились — её серый, прозрачный, и его карий, глубокий, вдумчивый. Как клинки перед схваткой. — Любил ли? — Он усмехнулся беззвучно. — Фьора… Я боготворил тебя. Любил всегда. Даже когда ненавидел. Не знал, куда деваться от этой любовь. Пытался вырвать с корнем… — Он сжал кулак. — Не вышло. Вино, про других женщин и думать не мог… Они — не ты… ничто не помогало. — А сейчас? — шепотом спросила она, ближе придвигаясь. — Ты укрываешь меня, рискуя головой… Значит ли это… что чувства живы? — Не знаю, Фьора, — он смотрел прямо в её глаза. — Часть меня… до сих пор злится. Болит. А другая… — Он не договорил, но его рука сама потянулась коснуться её щеки. — Я разрываюсь между ними. Не могу судить. — Позволь мне помочь тебе понять, — прошептала она, скользнув к нему на колени, обвивая руками его шею. Её губы нашли его губы. Сначала осторожно, потом — жадно. Весь мир сузился до точки соприкосновения. Филипп ответил с той же страстью, забыв про сомнения. Его руки скользнули под её плащ, к шнуровке платья. Её пальцы торопливо распускали застёжки его камзола и рубахи. Одежда падала на каменный пол беседки. Дыхание сплелось. Шепот имён смешался с шелестом опавших листьев за стенами беседки. Тепло их тел противостояло осенней прохладе. Они не заметили, как угасли свечи. Они не видели ничего, кроме друг друга, не чувствовали ничего, кроме жара, который сжигал остатки прошлых обид. Этой ночью они искали ответы не в словах, а в языке прикосновений, поцелуев, слияния. Встретили рассвет они вместе, переплетенные под грубым плащом Филиппа, согревая друг друга.