Секретики

Россия любит сладкое. Он готов есть шоколад, пастилу, мармелад, карамель и прочие сладости до посинения. Он совершенно не умеет себя сдерживать: когда он видит плитку шоколада, лежащую на столе, он обязательно пустит в ход всю свою хитрость и изобретательность и таки слопает заветную сладость, невзирая на твердое решение Холла «игнорировать русского хомяка», принятое две минуты назад. Холлу вообще тяжело строго относиться к русскому: тот похож на шаловливого котенка, который все свои проказы творит не со зла, а чисто из природного любопытства, как бы глянуть, что будет. В такие моменты глаза Ивана разгорались дьявольским огнем, и улыбка не сходила с его губ. Но Холл знал, что это ложь. Мальчишка был красив, пленителен, но де Вард не раз слышал рассказы о его беспричинной жестокости. Польша клялся, что Брагинский, весело хохоча, рубил его людей, как капусту, и Швеция, обычно непробиваемый, ёжился, вспоминая Ивана. Холл часто представлял по ночам, какой он на самом деле: в крови, с трясущимися руками, сжимающими тяжелый меч, с пылающими безумным, лиловым огнем глазами и с искаженной гримасой улыбки на лице. Маленький демон, крохотный убийца, проливший крови больше, чем весь Мировой Океан. Самое жестокое и лживое существо, подлая, грязная страна, прячущая стонущую от крови землю под слоем девственно-чистого снега, обманщик и в то же время сама невинность. Маньяк, любящий шоколад и обожающий валяться в постели. Монстр, любящий, когда копаются в его волосах и чешут спинку. Страна контрастов. И почему Холлу, в отличие от остальных европейцев, не хочется, чтобы Россия поскорее уехал к себе?

***

К сожалению, даже самое приятное в этой жизни может сыграть злую шутку. Иван с умиротворением в лице дожевывает неизвестно какую по счету печенину, обильно посыпанную сахаром. Холл сидит рядом, за столом, и всеми силами пытается углубиться в документ в его руках, игнорируя чавканье русского. Но внезапно раздается сухой треск, короткий вскрик Ивана и болезненное мычание. Холл поднимает глаза и видит, как сменяется палитра чувств на лице Ивана: сначала легкий испуг, потом удивление, смешанное с обидой, а потом уже и осознание боли. Иван механически хватается за щёку и начинает что-то мычать, почему-то гневно пялясь на Холла. А тот не без злорадства осознает, что могло приключиться с этим сладкоежкой. — Что? Зубы болят? — Холлу вдруг захотелось повредничать; в глазах Ивана детская обида, настоящая, несправедливая обида, он действительно не понимает, что с ним. Иван мычит что-то в ответ и морщится — видимо, действительно больно. — Открой рот. — Холл подходит вплотную, смотрит на ряд некрупных белых зубов и наконец находит больной — его насквозь прогрыз кариес, десна вокруг воспалилась и доставляет дискомфорт. — Ну что, надо рвать. — Россия с круглыми от ужаса глазами начинает пятиться, и Холл мысленно ворчит — он вдруг вспомнил, что Император Вани имеет дурацкую привычку повсюду таскать с собой щипцы и дёргать больные зубы собственной свите. Без анестезии. Естественно, Брагинский не в восторге от предстоящего. Холл пытается его успокоить. — Не бойся, больно не будет. — В ящике стола лежит катушка ниток, забытая младшей сестренкой, и Холл внезапно вспоминает, чему учил его Испания в годы рабства. Иван недоверчиво, медленно раскрывает рот, и Холл аккуратно обвязывает больной зуб предварительно оторванной верёвочкой. Он распрямляется, отводит руку так далеко, как позволяет длина нитки, и внимательно смотрит на сосредоточенное лицо Ивана. Тот не сводит с Холла опасливого напряжённого взгляда, и его аметистовые глаза так и говорят: «Если ты только сделаешь мне больно…». Холл несильно тянет за веревочку, и Иван дёргается. Зуб хоть и сгнил, сидит пока ещё достаточно крепко. Брагинский пытается отодвинуться от Голландии, но тот приобнимает его за талию и крепко прижимает к себе, не давая сбежать. Иван пыхтит и ворчит что-то на своем языке, в его речи проскальзывает недовольный рык: он предупреждает. Холл знает, что Иван терпеть не может боль. Он может перенести всё что угодно, кроме боли. Точнее, её мучительного ожидания. В детстве Россия постоянно ждал удара или тычка, и эта привычка — сжиматься и рычать, когда на тебя заносят руку — выработалась в вековом плену, сроднив характер русского с характером дикого зверя; и она, привычка, порой давала о себе знать. И хотя Холл уверен, что он — последний, кому Брагинский может причинить вред, рисковать не стоит: инстинкты есть инстинкты. Ивана надо отвлечь от боли, надо сделать что-то такое, что обескуражит Россию и выбьет его из колеи. Решение приходит неожиданно — де Вард даже сам не успевает понять, что задумал. А когда успеет, будет поздно — рука уже легла на так удобно подвернувшийся зад России и сама ущипнула его, как щиплют девок в кабаках: с огоньком и ощутимо. Иван взвизгнул, дернулся назад, выкручиваясь из объятий Холла, и отпрыгнул на пару метров, от греха подальше. Холл так и остался стоять у своего стола, сжимая в руках нитку с болтающимся на ней зубом и неслышно посмеиваясь: лицо у Ивана раскраснелось, а рот то открывался, то закрывался, ища слова. — Ну, зато не болит. — Холл снова возвращается к своим бумагам, оставляя впавшую в ступор страну изображать из себя памятник. Он знает, что эту историю они забудут не скоро — ни он, ни Ваня. А задница у России очень даже приятная на ощупь.

***

Этот приступ не похож на другие — он в разы, в разы сильнее. Холлу повезло, что всё случилось у него в доме — иначе бы Россия мог серьёзно пострадать. Вот Иван стоит весёлый, радостный, над чем-то смеётся; в руках у него ложка, обмазанная медом. Они шутят и шутят, и в какой-то момент Холл, сам посмеиваясь, отворачивается за какой-то мелочью — и не сразу понимает, почему смех за спиной резко обрывается. Он медленно оборачивается, сжигаемый каким-то необъяснимым страхом — знает, что увидит что-то нехорошее. Иван стоит перед ним, в каких-то семи шагах, но кажется, что их разделяют километры: Брагинский уже не в состоянии его заметить или разглядеть. Глаза у Ивана широко распахнуты, зрачки расширены, словно он трогал запретную для него трубку Холла; всё тело бьёт крупная дрожь, ноги подкашиваются, и он опирается на стенку. На его лице застыл животный, необъяснимый ужас, и Холл не знает, что творится в воспаленном сознании русского, какая из картин прошлого стоит перед глазами Ивана. Брагинский тихо хрипит, но из его горла не вырывается ни звука, только шевелятся губы, беззвучно произнося быстрые рваные фразы. Иван всеми силами пытается вжаться в стену, стать незаметным, исчезнуть куда-нибудь или хотя бы закрыть глаза, но тело сковало судорогой, и у него ничего не выходит. Холл делает нерешительный шаг, и Россия замечает движение — просто движение в свою сторону, посягательство, нападение. Он не видит, кто двигается, но он осознаёт, что к нему приближается существо, физически превосходящее его — и ему становится ещё страшнее. Он наконец получает способность говорить, но слова воспроизводить не может, лишь жалобно скулит, окончательно садясь на пол, роняя ложку и перебирая ногами, пытаясь отползти ещё дальше. Холл подходит ближе и видит, как из затуманенных пеленой ужаса глаз катятся кристально чистые слёзы, и вдруг осознает, что впервые видит плачущего Ивана. Когда во время постройки корабля на Брагинского свалилось бревно и сломало ему ногу, — он не плакал. Когда во время одной из битв со Швецией его разгромили в пух и прах, когда собственный Император принёс его, израненного и мечущегося в бреду, на руках, а потом со стыдом признался, что все союзники покинули их, — Иван не плакал. Он сжал зубы и попросил дать ему немного времени — собраться с силами. Когда Англия, Пруссия, Османская Империя, Швеция и Дания в лицо выплюнули ему всё, что думают о нем, полили грязью и публично унизили, он с холодом посмотрел на них и поклялся отомстить. И отомстит — в этом никто не сомневался. И именно эти слёзы стали толчком Холла к решительным действиям: он понял, что всё действительно очень плохо. Холл стремительно подошёл к посеревшему от ужаса России и, сев рядом, обнял его. Мокрое от слёз лицо Брагинского уткнулось ему в грудь, тяжёлое, прерывистое дыхание обжигало кожу, тело мальчишки трясло, как в лихорадке. Холл прижал его к себе, гладя по голове и бормоча все слова, которые он только знал на русском; потом перешёл на свой язык и говорил, говорил, дыша в спутанную макушку с чуть вьющимися волосами, гладя уже не только голову, но и плечи, периодически сжимая их. Иван перестал хрипеть, но всё ещё дрожал; он внимательно слушал, что говорил Холл, и не отвлекался, даже когда тот стал повторяться и сбиваться. А потом он узнал его. Де Вард даже не понял как: может, вспомнил голос, а может, действительно звериная натура помогла. Просто в какой-то момент он зарылся носом в рубашку Холла, глубоко вдыхая его запах, вцепился трясущимися руками в полы камзола Голландии, прижался всем телом и зачастил, часто теряя мысль и сбиваясь от нехватки дыхания. Когда он захлебывается словами, Холл тихонько шикает и просит его не торопиться; и Иван, глубоко заглатывая воздух, сотрясается всем телом и кашляет, но возвращает способность говорить: — Не отдавай меня им, Холл. Пожалуйста, не отдавай. Мне страшно. Не надо, прошу тебя. Забери всё, что хочешь — но брать нечего, они уже забрали всё, что могли. Только не выдавай меня, они снова будут… будут… Они врут, Холл. Много врут. Они обещают хлеб — а ты получаешь угли сожжённых деревень. Пепел. Я его чувствую до сих пор. Он здесь, он в воздухе… Я задохнусь в нём. Он погребёт меня под собой. Пожалуйста. Не выдавай меня. Прошу тебя. Холл даже не пытается объяснить, что никого нет и что ничего Ивану не угрожает — он не поверит. Вместо этого он аккуратно подхватывает Россию на руки — странно, за последние несколько лет мальчишка сильно вытянулся, но всё равно оставался тощим и почти невесомым, — и несёт в спальню: Брагинскому нужно лечь. Он кладёт Россию на смятую простынь и хочет выйти, но Иван хватает его за руку и с паникой в глазах просит остаться. Холл осознает, что Брагинскому сейчас не стоит оставаться одному, но и что делать с ним в таком состоянии — тоже без понятия. Однако он всё равно осторожно ложится на кровать рядом с Брагинским, позволяя тому перепугано прижаться к нему и вновь уткнуться носом в рубашку. Иван никогда до этого не лежал рядом с ним; ему даже было неприятно, когда их руки случайно соприкасались во время работы. А сейчас он ищет защиты у Холла, жмётся к нему и просит о помощи. И Холл чувствует настоящую гордость: именно ему выпала по-настоящему священная миссия защищать самое невероятное существо в этом мире — Ивана Брагинского, Россию. И он справится со свой задачей, он в этом уверен. Холл не знает, кто довел Россию до такого состояния. Кто заставил его бояться посторонних звуков, громких выстрелов и звука шлепков? Почему Иван встревоженно замирает, когда видит собачьи ошейники и кандалы для заключённых? Почему ему нравится кутаться в одеяло или плед, прижимая к себе без причины зябнущие руки? Что было с ним раньше, в той жизни, когда он знал себя как Московия? Иван молчит. Холл не знает, что было в прошлом. Но точно уверен: он не допустит, чтобы подобное произошло в будущем.

***

Солёный ветер дует со стороны моря, скрипит дерево, качаются канаты. Парус надулся и теперь, как пузатый бочонок, важно реет на ветру. Очередной корабль готов к отплытию, и они, Россия с Голландией, пришли полюбоваться на собственный совместный труд. Холл ещё не знает, что за пару минут до отправления Россия, грустно улыбнувшись, пожмёт ему руку и птицей взлетит на палубу, уже оттуда пожирая растерянного де Варда глазами. Холл не знает, что будет стоять, хлопая глазами, и недоумевать: куда подевался пепельный вихрь, только что крутившийся под боком? Почему он вдруг на отплывающем корабле? Почему рядом с ним Император? Разве он… уезжает? А ведь Холл и забыл, что мальчишка — страна, что у него тоже свои дела и занятия на родине. Холл забыл, что нельзя привязываться к другому государству, особенно когда оно расположено на другом конце континента. Но Холл всё равно расстроенно машет рукой, на прощание пытаясь выдавить из себя улыбку, и смутно надеется, что вскоре он будет снова стоять на причале, — только теперь уже встречая Россию. Внезапно Голландия замечает, что русский опять ест какую-то сладость — он так проворно спрятал ее за щёку, что Холл даже не успел разглядеть, что это. — Опять зубы болеть будут, - укоризненно и в тоже время тихо (чтобы Император не услышал) тянет де Вард и немедленно получает ответ: весёлый, радостный и ехидный. Как, собственно, и всегда: — А у меня же теперь личный врач есть, я к нему приеду лечиться. Корабль отходит, а Холл так и остаётся на причале — красный от стыда, он прячет лицо в складках шарфа и проклинает Россию, который, кажется, даже не понял, что ляпнул. Зато Брагинскому, видимо, понравился метод лечения. И опять же Холл не знает, что дома, на своей земле, Иван с ещё большей страстью наляжет на сладкое, прячась по углам от прозорливого Императора и его свиты и выжидая, когда уже наконец разболится зуб и можно будет с чистой совестью сесть на корабль, идущий чуть западнее Люксембурга.