Секретики

Порой Холлу кажется, что он самый счастливый человек на земле. У него есть большой, дружный дом с обитателями в виде красавицы-сестренки и умницы-братика, у него есть влияние и положение в этом мире, он не обделен обаянием и красноречием; у него есть верные враги, с которыми подчас сражаться едва ли не приятнее, чем вести мирную беседу; у него есть флот, могучая армия, Король и чистая правящая ветвь; и у него есть любовник — дерзкий, красивый северный зверь, становящийся ласковым и домашним только от его поглаживаний. Но Холлу только кажется — по крайней мере, до того момента, как он не вспоминает, кто он такой. Иван рычит, ругается и злится. По-настоящему злится. Холл видит, как в красивых, пленительных лиловых глазах проступает тупое безумие, жажда крови и дикая ненависть ко всему живому. Россия не похож на самого себя: его приятный, немного детский голос похож на раскаты грома, и он орёт так, как никогда не орал — злобный бас отражается от стен одного из залов его дворца, и голосовая волна, кажется, сейчас собьёт с ног. Иван в ярости, он вот-вот замахнется на несчастного Финляндию, сжавшегося перед ним, как котенок — испуганно, но пытаясь оказывать слабое сопротивление, ероша шёрстку. У Брагинского изменилось лицо — не осталось ничего того трогательно-милого, что всегда нравилось Холлу. Его черты заострились, проступили скулы, глаза заледенели, а рот превратился в чёрную трещину на белой маске лица, изрыгающую проклятья. Иван собрался, поджался, и из пушистого зверька превратился в настоящего безжалостного хищника, готового растерзать свою добычу — в данном случае, Финляндию, отправленного на переговоры вместо Швеции, так как тот не в состоянии пройти даже пять шагов: глубокие раны, полученные в последней битве, дают о себе знать. Холл отклеивается от стенки, которую подпирает, и неторопливо плывет через весь зал, не сводя глаз с Ивана. Тот даже не замечает, что происходит вокруг — он поглощен своей яростью, он её раб, и ничто не может вырвать его из оков злобы, о которой слагали легенды. Холл никогда не видел Ивана раньше в таком состоянии; он знал, слышал, что Брагинский может убивать голыми руками, видел зачатки гнева России, который тот неимоверными усилиями усмирял; замечал, как трескается маска Ивана и проглядывают его истинные эмоции — голые и острые, как лезвие ножа, самые искреннее и одновременно самые лживые, настолько живые, насколько эмоции могут быть живыми у страны. Холл не боялся того призрака Ивана, что жил внутри России. Он знал, что тот внутренний монстр еще больше привязан к нему, чем сам Ваня: этот монстр показывался не только во время скандалов или ссор, но ещё и во время их занятий любовью, мимолетных ласк и признаний — тогда он урчал и ластился, показывая свою преданность де Варду. И сейчас Холл знает, что Иван не причинит ему вреда, разве что рявкнет, но потом, испуганно сжавшись, как пёс, случайно укусивший хозяина во время игры, жалобно заскулит и извинится, преданно прижимаясь к нему. Вот только такой чести удостоен один Холл. Других он разорвет, даже не подумав выслушать. Холл неторопливо подходит к дрожащему, перепуганному Тино и кладёт ему руку на плечо. Финляндия, полностью ушедший в себя, подпрыгивает на месте и вертит головой, однако, заметив Холла, успокаивается. Де Вард качает головой — неправильного парламентера выбрал Швеция, неправильного. Надо было хотя бы Данию посылать, больше толку бы было. А так финн только перепугался и ничего путного не добился — собственно, как и Россия. Иван стоит и пилит их холодным, безразличным взглядом, но Холлу кажется, что в глубине его глаз плещется непонимание и… ревность? — Ступай, — негромко и мягко говорит Холл, подталкивая Финляндию к выходу. Тот делает пару шагов, а потом замирает. — Иди уже, Тино. Всё решите позже. Финляндия кивает, нерешительно смотрит на Россию, а потом пулей вылетает из зала. Они остаются один на один. — Зачем ты это сделал?! — недовольно спрашивает Иван, кривя губы. Холл буквально чувствует, как по его коже бегают электрические разряды. — Я не закончил с ним, и теперь мне придется снова обсуждать эту проблему уже со Швецией. — И что тебя там волнует? То, что на Бервальда ты так просто не накричишь? — Закройся. — Россия устало опускает голову, стараясь не глядеть на де Варда, но голос его так и сочится ядом вперемешку с раздражением. — Ты просто не понимаешь, что это такое. Они, скандинавы, все упёртые, с ними почти невозможно договориться, и кажется, что скоро снова будет очередная война, потому что этот урод Бервальд опять берется за старое и снова начинает терроризировать мои территории! Почему он не может смириться, что эти земли теперь принадлежат мне, а?! Какой же он тупой, недалекий, упрямый баран! Я его… Холл вовремя оказывается рядом, аккуратно прижимая Ивана к себе и по-хозяйски приобнимая. Брагинский утыкается лбом ему в грудь, удивленно хлопает глазами, а потом, потеревшись носом о кафтан Холла, пахнущий уже привычной смесью табака и полыни, прикрывает веки, постепенно возвращаясь к самому себе. Ярость чёрной змеёй уползает в тёмную пещеру его души, прячась в расщелине, и терпеливо ожидает своего часа. Она знает: Холл свой, на него бросаться нельзя. Руки обвивают поясницу Голландии, и Россия жмётся к нему, силясь спрятаться и от скандинавов, и от собственных проблем. Холл запускает пальцы в пепельные спутанные пряди и неторопливо, почти лениво перебирает их, заставляя Ивана чуть заметно урчать от удовольствия. — Вот что ты взъелся на несчастного, а? Он теперь от одного твоего вида штаны будет вынужден менять, до того ты его перепугал. — Иван, слушая утомленную речь Холла, тихонько хихикает и теперь уже окончательно теряет личину зверя — он снова глупый, веселый Ванька, беззаботный и ласковый, как хомяк. — А к скандинавам что привязался? Да получишь ты свои территории, я тебя знаю — вцепишься в них, как пиявка, чёрта с два отнимут. Только нервы портишь, и себе, и Бервальду… — Устал я, — тихо откликнулся Иван, заставив Холла удивленно моргнуть. Брагинский запрокинул голову и взглянул на Голландию измученными, расстроенными глазами. — Почему всегда так? Мне обещали, что война продлиться года два, от силы три. А на самом деле? А на самом деле двадцать один год, Холл!... Двадцать один! Когда солдаты уходили, их жены только-только готовились рожать, а когда вернулись — у их детей уже были свои дети, Холл! Неужели так будет всегда — люди будут гибнуть ни за что, сыновья не будут раститься отцами, а внуки никогда не увидят дедушек? Я не хочу так! — Никогда так не будет, мелкий. Никогда. Просто тебе не повезло. Вскоре всё изменится, я тебе обещаю, всё, всё изменится… — Холл лжёт. Нагло, бессовестно, зная, что со временем его ложь всплывет, — но Иван не обвинит его. К тому времени Брагинский уже окончательно откажется от ложных надежд и мечтаний о мире во всем мире, которые преследуют любую молодую страну, он поймёт, что Холл лгал ради его же блага, дабы успокоить и утешить. Что у него, Голландии, собственно, и получается — Россия, разочарованно жмурясь, доверчиво жмётся к нему, и Голландия чувствует себя чуть ли не наместником Бога на земле: маленький Дьявол, который со временем поработит как минимум половину мира (в этом не приходится сомневаться), сейчас по уши влюблен в него, в Голландию и даже подумать не может о предательстве. Как же ему повезло — раньше других заметить этот самоцвет в куче слюды, самолично огранить его и сделать частью собственной короны. И пусть он сверкает ярче других, Холл никогда не подумает отказаться от него, продать или потерять. Потому что Россия — один, копий у него нет.

***

Их отношения… тяжело назвать отношениями. Вообще-то этот термин означает очень близкую связь двух людей, их совместное проживание, решение проблем сообща и прочая-прочая. Во всем многословии, каким можно описать отношения, есть ключевой момент — слово «вместе». Люди, состоящие в отношениях, практически неразлучны. А вот отношения Голландии и России… неправильные. Месяцами то один, то другой где-то пропадают — Голландия бороздит моря, налаживает отношения, торгует и процветает; Россия же — в нескончаемых войнах, захватывая новые территории, побеждая и делая себе имя. Они встречаются редко, совершенно случайно — такие разные, далекие, и одновременно такие близкие. Загорелый, пышущий здоровьем Голландия, благоухающий запахом моря и солнца; бледный, измученный Россия, насквозь пропахший порохом и дымом, с постоянными ссадинами и ожогами. Они стоят друг на против друга и внимательно выискивают каждое изменение, случившееся с их последней встречи — Холл, прибавивший в весе и в росте, сосредоточенно пялится на Ивана, заметно вытянувшегося и посеревшего, не решаясь к нему приблизится. Брагинский сам делает первый шаг: резко и как-то болезненно выдохнув, он с воплем бросается в объятия де Варда, зарывается носом в складки его кафтана, крепко прижимается к нему, жмурится и мурлычет, когда Холл тихонько поглаживает его волосы. Мальчишка почти дорос до него, Голландии, а ещё Холл замечает трубку, торчащую из кармана мундира Ивана, которую тот пытается незаметно затолкать поглубже. Голландия тянет носом и чует нотки табачного дыма в привычной смеси запахов обычного солдата. Он укоризненно смотрит на Россию, но тот лишь смущённо улыбается и, блаженно прикрыв глаза, кладёт голову на плечо де Варда, наконец-то ощущая окончание внутренней, душевной войны — рядом с ним сейчас его гарантия спокойствия и мирных деньков, кои не способен будет прервать ни Турция, ни Пруссия, ни даже Швеция, которому Иван уже сам в кошмарах снится. Они не видятся по полгода, но это не значит, что их так называемые «отношения» не прочны. Холл мнётся перед входом в покои России — сегодня он прибыл без предупреждения, неожиданно даже для самого себя. Как отреагирует Иван на его приход? Вдруг Брагинский, которому служанка буквально минуту назад доложила о внезапном госте, сейчас судорожно думает, куда ему спрятать Францию, который заглянул «на огонек»? Ведь с недавних пор Бонфуа переплюнул даже Испанию и теперь стоит на первом месте списка самых ненавистных Голландии стран, а всё потому, что очень часто распускает ручки в сторону задницы, которую Холл по праву считает своей собственностью. Сжав кулаки, Холл решительно толкает дверь, готовясь увидеть самое страшное в своей жизни и уже держа на кончике языка слова об объявлении войны. Комната пуста. Де Вард недоуменно озирается, проходит вглубь апартаментов, гадая, куда делся Иван. Служанка выскользнула из комнаты, прикрыв за собой дверь. Холл ещё раз оборачивается, — и тут его сбивает с ног пепельный вихрь, спрыгнувший откуда-то сверху. Иван с диким визгом набрасывается на него, сваливая на прикрытый ковром пол, и припадает к его губам, увлекая в горячий, страстный поцелуй. Он целует жадно и рвано, грубо исследуя руками родное тело, трётся о его пах, не давая подняться с пола; Холл что-то мычит, пытаясь вразумить Россию, но потом с яростью отвечает ему на поцелуй, понимая, как он скучал по этому глупому мальчишке — тело уже почти не слушается своего хозяина, отзываясь на порывы Ивана, наслаждаясь русским в полной мере и слушая его легкие стоны, как райский хор. «Ладно, один раз можно», — успевает подумать Холл, прежде чем Иван окончательно сорвёт с него его уличную одежду и на ватных ногах утащит на софу. О, если бы он знал, к чему приведет подобная поблажка… Брагинский мог хотеть везде. Просто везде. Де Вард даже удивлялся, как в таком милом на вид существе может обитать такой извращенец — Россия отличался удивительной фантазией и огромным желанием воплотить каждую свою грезу в жизнь. Благодаря нему у Холла началась активная интимная жизнь — Иван не стесняется заняться этим и в парке собственной Императрицы, и в трюме какого-нибудь корабля, и даже на балу. Как их ещё не застукали, Холл искренне не понимает. Всё начинается довольно безобидно: Иван просто подходит и смотрит. Любому другому кажется, что это взгляд наивного младшего братика, обращенного к старшему, — но Холл видит, как в глазах России горит дьявольский, похотливый огонь, губы заалели, дыхание утяжелилось. Он может взять его за руку, обнять со спины или что-то прошептать на ухо — Голландия уже знает значение любого его действия. Если он сейчас не уединится с Россией, Иван начнет играться: облизывать губы, прогибаться в спине, незаметно ёрзать на стуле, показывая свое нетерпение; чуть раздвинув ноги, покачивать корпусом, пробуждая в голове Голландии пошлые мысли. И Холлу ничего не остается, как тащить извивающегося русского в какую-нибудь комнату, пустую каюту или в закоулок сада, где их никто не застанет. — Маленький извращуга, — хрипит Холл, когда Иван, развалившись у него на коленях, тянет загребущие ручки к самому потаённому. Россия действительно быстро учится — уже во второй раз он начал активно отвечать и даже пробовал проявить инициативу. А к третьему разу проснулась его пошлая фантазия, — и теперь Холл проклинал себя, убедившись, что создал неутомимого похотливого монстра, способного дать фору даже Франции. — Я скучал. — Оправдание у Ивана всегда одно, и оно безоговорочно действует. Два слова, сказанные русским, — и Холл теряет все свои аргументы, удобнее перехватывая родное тело и увлекая его в очередной поцелуй. Ведь действительно скучал. Россия никогда ему не изменит — он терпеливо ждёт, сколько бы Холл ни был занят своими делами, и всегда искренне радуется, когда Голландия приходит к нему. Впрочем, Иван говорит еще три слова, окончательно растапливающие сердце знаменитого моряка. — Я люблю тебя. — И мокрый, потный, запыхавшийся Россия, утомлённо развалившийся на груди Холла, лениво тянется за лёгким поцелуем, больше ничего не требуя в ответ. Холл никогда не признаётся ему в своих чувствах, но ему приятно слышать очевидные вещи из уст мальчишки, и потому он только крепче прижимает к себе маленького демона, щурящего глаза от удовольствия. В такие моменты ему плевать на окружающих, он счастлив. И только один раз Голландии становится стыдно — когда он, хозяин бала, отлучившийся на полчаса с самым важным гостем, который теперь дожидается в его личных покоях, возвращается в танцевальный зал и сталкивается на выходе со своим главным врагом — Францией. Тот, вопреки ожидания, салютует ему бокалом и негромко говорит: — Ты у нас, оказывается, просто зверь. Так заставить Россию стонать, ммм… Аж завидно. — Он причмокивает губами, глядя на покрасневшее лицо де Варда, и хихикает. — Засос прикрой, любовник. Франция уходит, и Голландия точно знает: он убьёт маленькую похотливую заразу, а если не убьёт, то сильно покалечит. Ну, или в крайнем случае, вставит кляп в рот, чтобы тот кричал потише. Хотя, думает Холл, уже возвращаясь к себе в комнату, России это только понравится.