Секретики

А Россия, оказывается, умел ревновать. О том, что он, Голландия, смертельно похож на Данию, ему сообщали почти все страны, которые только видели их вместе (а некоторое даже и не один раз). Иногда Холл и сам задумывался, — а вдруг он приходится родней северянам, вдруг он какой-то дальний брат Дании? Ведь Холл и сам не слепой, заметил, что размер одежды, рост, форма лица и цвет волос у них действительно одинаковы. Их можно было отличить лишь по глазам и по голосу — ему, де Варду, достался низкий баритон и внимательные, цепкие зелёные глаза с отливом серого, а Дании — весёлые голубые сапфиры и искрящийся жизнелюбием тенор. Собственно, перепутать их можно было исключительно со спины, и Холл никогда не сомневался — внешняя схожесть с Хенриком сыграет с ним плохую шутку, и не одну. Когда после завершения очередного внепланового собрания у него в доме к Голландии кто-то подошёл со спины, он не удивился. Встреча происходила между ведущими странами-мореплавателями — Англией, Голландией, Испанией и «Северными Викингами», как за глаза их называли европейцы — и потому не приходилось удивляться, что у кого-то из стран остались вопросы, которые не следовало бы обсуждать прилюдно. Нет, обсудить что-то с глазу на глаз совершенно нормально, особенно если хочешь заключить пару выгодных для себя сделок. Вот именно поэтому Голландия не удивился, не обернулся и вообще не подал виду, что заметил гостя. Он продолжал неторопливо попыхивать трубкой, стоя у окна любуясь на только распустившиеся тюльпаны, и лениво прикидывал, кому же от него что понадобилось. Ко всему прочему, было ещё одно существо, которое тоже требовало от Холла внимания. Это «существо» сложно было назвать заправским моряком, но от этого сварливость его характера и приспособленность к самым дрянным условиям не становилась ни на йоту меньше. Порой Холлу казалось, что Россия может потягаться в сквернословии с моряками, всю жизнь бороздившими моря, сапожниками и городскими стражами вместе взятыми. Однако когда гость, имевший довольно лёгкую поступь, совершенно спокойно обнял его со спины и опалил оную своим горячим дыханием, Холл подавился дымом. Россия, конечно, способен на многое, но в последнее время его тошнило от «телячьих нежностей», которых он с лихвой насмотрелся у Франции. Иван вообще довольно сильно изменился: он таки дорос до Холла, голос у него почти сломался (но, как казалось самому де Варду, куда-то в неправильную сторону — желанного баса так и не появилось), а мягкий характер Брагинского внезапно начал грубеть, что немного пугало Голландию. Впрочем, от ласк он по-прежнему растекался, как кусок масла на сковородке, и это было единственным утешением Холла — мальчик растёт, а привычки остаются. Тем временем загадочный кандидат в любовники потерся носом о спину Голландии, крепче сжал его в объятиях и горячо зашептал:  — Извини меня за вчерашнее, я… Я не обязан перед тобой отчитываться и оправдываться, но признаю — был не прав. Но ты тоже хорош — истерики закатывать… Как был дураком, так и остался. Почему я вообще всё еще вожусь с тобой, идиот?.. Но вину у нас принято искупать, поэтому ты… это… приходи сегодня ночью, я попрошу Исландию погулять где-то, он хороший, он поймет…  — Эээ… — пискнул Холл, у которого от неожиданности сорвался голос. Только сейчас до него начало доходить, что его с кем-то перепутали, а когда промелькнуло имя Исландии, вообще всё прояснилось, но перебивать тираду Норвегии было как-то… неудобно. Холл знал, что у этого мальца крайне тяжёлый характер — второй Россия, честное слово, — и что слова извинения даются ему ужасно тяжело. А что будет, когда он узнает, что всё рассказал не тому… Де Вард честно собирался прервать Норвегию, положить руки ему на плечи и, смотря в глаза, сказать, что он ошибся. Потом, глядя на пунцовое лицо мальчишки, попросить его передать всё с такой же интонацией Дании — Хенрику будет очень приятно. А если ему тяжело, то он может потренироваться на нем, Голландии — надо же извлекать выгоду из их схожести… То, что за это он возьмет чисто символическую плату, Холл решил сразу же. Но был кое-кто, кто не дал осуществиться плану де Варда. Дверь открылась с пинка, и в комнату буквально ввалился красный и растрёпанный Иван, злобно блестящий глазами и изрыгающий проклятия. Вид у него был такой, словно его только что проволокли по всем кустам, что есть в округе — одежда испачкана, волосы стоят дыбом и в них запутался мелкий мусор, лицо перекосилось, сам он тяжело дышит. Холл, увидев предмет своего обожания в таком состоянии, подавился смешком, но через миг до него дошло, в каком они с Норвегией положении — и он понял, что им обоим угрожает серьёзная опасность. Иван низко, угрожающе зарычал, медленно приближаясь, и Холл готов был поклясться, что видел за его спиной какой-то лиловый всполох, но в следующий миг он разглядел в глазах России под пеленой ярости толику обиды и непонимания, и потому решил действовать:  — Прости, Норвегия, но я не могу принять твои чувства. У меня, к сожалению, уже кое-кто есть. - И, развернув выпавшего в осадок северянина к себе лицом, продолжил: — Но ты можешь попытать свое счастье с Хенриком. Он давно неровно дышит к тебе, это видно невооруженным глазом. Дай ему шанс, он проявит себя во всей своей красе. Он не такой плохой, как кажется.  — Да-да-да… — пробормотал Норвегия, который, кажется, даже забыл как дышать под пристальным взглядом Ивана. На ватных ногах он проковылял к выходу, то и дело оглядываясь назад — Брагинский продолжал следить за ним, медленно поворачивая корпус по мере отдаления своей жертвы, — а потом буквально выпрыгнул из комнаты, захлопнув за собой деверь. Уже из коридора Холл услышал облегчённый вздох.  — Как дела? Что-то случилось? — строя из себя невинность, совершенно спокойно выдал Холл. Иван нехорошо прищурился.  — Да тут одна птичка нашептала, что фрегат под знакомым флагом с курса сбился… На рифы пошёл, напорется ведь, ой, напорется… Мало не покажется.  — Передай этой птичке, что клюв у нее совсем уже не закрывается и порет он всякую чушь. Как бы до гнезда этой белобрысой птички не добрался кто, а то её потомство останется без воспитателя. А ещё я ему все кудри повыдёргиваю и бороду подпалю, — не выдержав, фыркнул Холл, проклиная вездесущую «птичку». И как Франция только умудряется постоянно быть в курсе всех событий?  — Ну-ну… — Холодок из глаз Ивана уходит, но держится он по-прежнему настороженно. Потом Россия встаёт, медленно подходит к де Варду, и, смотря ему прямо в глаза — Холл еле вспоминает, что нужно дышать, — выдает:  — Если корабль сойдет с курса, он разобьётся. Совсем. И починить его будет невозможно. Он пойдет ко дну. — Иван указывает рукой на пол, и Холл, как маленький ребенок, переводит глаза на то место, куда указал мальчишка. — И команда его не спасёт. Ты меня понял?  — Ветер попутный. А значит, всё будет хорошо. — Холлу почему-то хочется улыбнуться, глядя, как расцветает Россия. Иван радостно улыбается, и, подмигнув Голландии, крепко прижимается своими губами к его. Де Варду очень хочется углубить поцелуй, разложить Ивана на рабочем столе и приступить к делу, но он знает — нельзя. Остальным странам не стоит знать про их связь. Иначе они станут мишенями, мишенями для врагов своего любовника. А у Брагинского, совершенно не умеющего налаживать внешние отношения, их хоть отбавляй. Да и сам Холл не всегда был носителем гена мира и любви. Поэтому нельзя. Не сейчас. Хотя и хочется.

***

Работа — отвратительное занятие. Так считает Иван, чьи люди настолько ленивы, что готовы целыми днями лежать на боку, — но работают, чтобы жить и растить детей. Их стимул — воспитать будущие поколения такими же, как и их отцы: уверенно подражающими счастливым людям. Так считает Холл, чьи люди не настолько ленивы, как люди Брагинского, но всё-таки не ангелы — если есть возможность схалтурить, ей непременно воспользуются. Их же заставляет работать жажда наживы и желание удовлетворить собственные потребности — Брагинский однажды назвал его народ эгоистичным, и Холл, хоть и состроил обиженное выражение лица, мысленно согласился с ним. Собственно, именно личные потребности заставляют Холла вставать в семь часов утра, когда все приличные люди, как заявляет лежащий рядом (и случайно разбуженный) Иван, даже помыслить такого не могут. Под «приличными людьми» он подразумевает собственных дворян, новое сословие, появившееся в иерархической пирамиде Брагинского. К нему — сословию — он сразу привязался. Холл же ничего ему не отвечает — знает, что Иван может спорить долго, с огоньком и совершенно без причины. Вместо этого Холл позволяет себе на минутку замереть и полюбоваться сонным Россией. Иван сейчас выглядит совсем беззащитно, по-детски: его бледная кожа, покрытая ещё не успевшими зажить ожогами, кажется совсем белой, почти сливается с простынями; всё тело выглядит тонким и ломким, грудь чуть заметно вздымается и плавно опускается, волосы растрепались и теперь вьющимися пепельными прядями лежат на подушке, лицо милое, совсем еще сонное, глаза зажмурены, а нос недовольно морщится. Иван ворочается, ворчит, прячется под одеялом и пытается ухватить ускользающий сон. Потом садится на кровати и долго, упорно гипнотизирует пустым взглядом ножку стула, стоящего перед кроватью — Иван каждое утро по несколько минут разглядывает эту ножку, ища для себя что-то новое в давно изученном кусочке дерева. А вот потом события могут пойти в двух направлениях. Иван может со стоном рухнуть обратно, проклиная де Варда, солнце, утро и вообще свою жизнь. Он может кататься по кровати, сминая простыни, и во всё горло ныть, что он никуда не пойдет, — но стоит уже одевшемуся Холлу выскользнуть из комнаты, как не любящий одиночество Брагинский начнёт с ворчанием натягивать штаны и искать рубаху. А ещё Брагинский может швырнуть в Холла подушки, схватить его за руку и утянуть обратно на кровать, где он, скорее всего, придавит его своим телом к простыне и не даст пошевелиться ещё полчаса, используя грудь де Варда в качестве утерянной подушки. Правда, со временем у Ивана затечёт спина, и он чуть сдвинется, давая Холлу шанс ускользнуть — и тогда России всё равно придётся искать штаны и отрываться от кровати. Холл же спешит к своей маленькой слабости — небольшой грядке за его роскошным особняком, где только начинают пробиваться нежные зелёные ростки. Тюльпаны. Жёлтые, красные, тёмно-синие и белые — такие разные, но всё равно очень красивые. Холл бережно и нежно прополет землю, польёт ростки, затем использует удобрение, а потом просто начнет развлекаться с семенами и пытаться вывести новый, ещё более необычный сорт. И так день за днем: ранний подъём, грядка, затем завтрак и государственные дела до обеда, а потом — к любимым цветочкам, иногда ещё и в компании сестры — и точно всегда в присутствии недовольного русского. Порой Холлу кажется, что Иван ревнует его к цветам. Брагинский выползает из особняка недовольный, жмурящийся на утреннем солнце. Он еле доходит до ведра с ледяной водой, долго и упорно умывается, пытаясь проснуться, затем отходит на ближайшую завалинку, ехидно комментирует действия Холла и его любимую соломенную шляпу — Холл занимается цветами восемьдесят четыре дня, и восемьдесят четыре дня Россия придумывает панаме всё новые прозвища и способы применения, — а потом утыкается носом в книгу, терпеливо ожидая завтрака. Ну, или нетерпеливо, в зависимости от погоды — для Голландии дождь не считается уважительной причиной отлынивать от работы.  — Почему именно тюльпаны? — каждый раз интересуется за завтраком Россия, отправляя в рот очередную ложку чего-нибудь. — Вот подсолнухи — всем цветам цветы, не то что твои тюльпаны! Почему их не посадишь? Холл с трудом сдерживает улыбку — вспоминает, как Россия знакомился с солнечным цветком. Подсолнухи, привезенные де Вардом от Испании, сразу понравились мальчишке. Иван решил их  запечатлеть — рисовал он, благодаря Франции, недурно. Вооружившись куском пергамента и угольком, Иван принялся тщательно прорисовывать каждую жилку на лепестках цветка, усердно пыхтя от работы. Холл ему не мешал. Через несколько часов Брагинский обнаруживал, что нарисовал неправильно: голова цветка смотрела немного в другую сторону, нежели на его рисунке. Взяв другой кусок пергамента, Брагинский снова принялся за работу. Холл начинал тихонечко хихикать. Еще через несколько часов Иван снова обнаруживал ошибку и начинал закипать. Но внутренняя упёртость осталась при нем, и русский не мог спокойно забыть про рисунок. Иван мучился весь день и под конец рисования вымазался в угле, испортил несколько свитков пергамента и дошёл до состояния белого каления. Холл смилостивился и объяснил Брагинскому маленькую тайну этого цветка — за что тотчас получил в глаз, а подсолнух стал любимым цветком России. Но сажать их Голландия всё равно не будет. После обеда дела идут значительно быстрее — благодаря любимой шляпе солнце не припекает макушку, Россия сидит и точит какую-то гадость на завалинке, полностью поглощённый книгой, а сестра дает ценные указания. Идиллия, одним словом. Такой порядок дня держался относительно долго, но всё хорошее когда-нибудь заканчивается в этой жизни. Холл сам не понял, как он умудрился заболеть. То ли в море продуло, то ли ещё где, но факт оставался фактом: однажды де Вард проснулся с гудящей головой, опухшим горлом и нерабочим, полностью одеревеневшим телом. Сестра, тотчас вызванная Россией, прописала какие-то отвары и строго приказала не вставать с постели, да Холл бы и при всем желании не смог, так сильно болело тело. Одно было обидно — тюльпаны сейчас беззащитны, требуют внимания и ухода, а позаботиться о них некому — сестра занята, он болен, Россия… Это Россия, он таким заниматься не будет. Иван же постоянно крутился рядом с ним: то компресс поменяет, то стакан воды принесёт, то ещё что-то сделает. При этом Брагинский искренне не понимает, как Холл умудрился заболеть: всего-то ветерок продул, надо же. Сестра спустя какое-то время говорит, что Ивану нужно быть осторожнее, если он не хочет подцепить заразу; Иван соглашается, покидает комнату, но через три минуты, убедившись, что девушка ушла, залезает через окно и опять сутки напролёт дежурит рядом с Холлом, а тот не может понять, приятно ему это или досадно. Но есть моменты, когда Ивана нет рядом. Холл просыпается рано чисто по привычке, подползает к окну и с изумлением замечает ворчащего и плюющегося Россию, сидящего в его любимой шляпе и ковыряющегося в земле около тюльпанов. Шарф у русского испачкался, рубаха мокрая — он пролил на себя воду, — лицо заспанное и злое. Но он всё равно в точности повторяет манипуляции Холла с растениями, и де Вард с неожиданной теплотой понимает, что Брагинский действительно хороший ученик, — а ещё замечательный парень, по сути своей. И всё-таки Холлу хочется прибить русского, в частности в тот момент, когда он, полностью поправившийся, выходит спустя почти месяц к любимой грядке и застает полностью распустившиеся, цветущие благородные тюльпаны в окружении ещё зеленых, только начавших созревать подсолнухов… А Россия в тот день коварно смылся домой, зная, что обязательно огребёт, если останется. И панаму с собой увез — на долгую память, видимо.